Или, может быть, раньше. Вероятно, почувствовала сразу, только сама себе в этом не признавалась.
— Если я брошу это, то окажусь не лучше Баллу и Мартинеса. Поэтому я их беру. Хорошо?
Он что-то пробормотал.
— Прошу прощения?
— Надеюсь, что вы справитесь.
— Справлюсь, — сказала она. — Так или иначе.
Вы только ее послушайте. Маленькая мисс Карма. — Десерт будете?
И, не дожидаясь ответа, Петра подала знак рыжеволосой официантке.
ГЛАВА 16
Айзек понял, что сделал ошибку.
Он сказал Петре, чтобы она высадила его на перекрестке Пико и Юнион. Возле автобусной остановки, где он выходил обычно, за четыре квартала от дома. Ему не хотелось, чтобы она видела магазины, торгующие дешевым спиртным, и деревянные дряхлые строения, превращенные в дома дневного пребывания. Четырехэтажные оштукатуренные развалюхи, такие же, как и его дом, сплошь покрытые граффити.
Его мать содержала квартиру в безупречной чистоте. Его дом был не хуже соседних. То есть такой же плохой. Иногда бездомные входили в вестибюль и справляли там нужду. Когда Айзек поднимался по скрипучим ступеням на свой третий этаж, то старался не притрагиваться к перилам, выкрашенным коричневой краской. Красили их так часто, что они казались желатиновыми. Иногда они и в самом деле были липкими как желе: к ним приклеивали жевательную резинку. И кое-что похуже.
В последний год учебы в колледже, когда голова его была забита биологией и органической химией, он стал, входя в дом, надевать резиновые перчатки. А перед дверью своей квартиры поспешно снимал их и прятал.
Шум, запахи. Он старался от всего этого отключиться.
Сегодня утром, отправляясь в университет, он отметил, что фасад дома кажется более неприглядным, чем всегда.
Вечерами он мог забыть об этом, его воображение устремлялось к величественным деревьям и прекрасным кирпичным университетским стенам, к старинным фолиантам библиотеки Доэни.
Его другая жизнь.
Жизнь, которая когда-нибудь у него будет. Возможно. Кого он дурачит? Петра умна, она знает, что семья Гомес живет не в особняке.
И все же мысль о том, что она увидит его дом, вызывала в нем протест.
Поэтому он пошел пешком.
Поворот направо, мимо магазина, облюбованного старыми пьяницами, темные улицы, переулки, а здесь, как всегда, бродяги и наркоманы.
Смирившиеся со своей судьбой. С некоторыми из них он перебрасывался словом-другим. Иногда отдавал им остатки завтрака: мама укладывала ему с собой слишком много.
Впрочем, по большей части он их игнорировал, они отвечали ему тем же.
Так было многие годы, никаких эксцессов.
Сегодня он попал-таки в переделку.
Он не замечал их, пока они не начали смеяться.
Позади него слышалось хриплое громкое улюлюканье. Очень близко. Когда они за ним пошли?
Он был занят своими мыслями: Марта Добблер, Курт Добблер.
28 июня не за горами.
Петра. Темные глаза. Как она расправилась с огромным стейком! Сжала его предплечье… руки тонкие, но сильные. Агрессивность, но такая женственная.
Снова взрыв хохота за спиной. Ближе. Обернувшись через плечо, он ясно увидел их в свете фонаря.
В футах тридцати от него. Трое. Развинченные движения.
Треплются. Наскакивают друг на друга. Смеются. Испанская речь с мексиканским акцентом. Через слово — английский жаргон, точнее единственный смачный глагол «фак», и все его производные.
Айзек ускорил шаг, осторожно и быстро оглянулся.
Круглые бритые головы. Невысокого роста. Мешковатая одежда.
Один из них вскинул к небу кулак и издал вопль. Голос высокий, как у девчонки.
Возможно, все это не имеет к нему отношения. Может, они просто болтаются по улице.
Они по-прежнему толкали друг друга. Юные голоса. Несвязная речь. Панки. Должно быть, находятся под действием стимуляторов.
До дома еще два квартала. Он обернулся.
Они не отставали.
Он пошел еще быстрее.
Один из них крикнул:
— Гомик! Ну и дела!
Все эти годы, несмотря на криминогенную обстановку в районе, он ни разу не попадал в такой переплет. Обычно к восьми часам вечера он уже был дома. Но сейчас время близилось к одиннадцати. Они с Петрой вернулись в участок поздно, и он еще немного посидел там. Петра работала за столом, а он делал вид, будто не обращает на нее внимание.
Притворялся, что и сам работает. Ему просто хотелось посидеть с ней за компанию.
Петра.
День промелькнул так быстро. Он был рядом с ней, смотрел на нее, слушал. Вникал в тонкости работы детектива, узнавал такое, о чем не прочтешь ни в одном учебнике. Высказывал мнение, если она им интересовалась. И она спрашивала куда чаще, чем он того ожидал.
Интересно, по доброте душевной или она действительно ждала от него помощи?
Пожалуй, задавала вопросы искренно: Петра не терпела дураков.
— Эй, ты, гомик, извращенец поганый, который час? Айзек продолжал идти.
Остался один квартал.
Обед, десерт, «эспрессо» — такого кофе он никогда не пил. Даже когда доктор Гомперс изредка приглашал его на ланч, такого кофе ему не подавали.
— Эй, поганец, куда несешься?
Айзек перешел на рысцу и услышал их крики, улюлюканье и топот ног. Айзек наддал скорости и почувствовал, как мгновенно взмок.
Слава богу, Петра не видит его позора.
Резкий удар в поясницу. Тяжелый ботинок угодил по почкам. Пронзила боль, он пошатнулся, но остался на ногах, хотя и сбился с ритма. Когда он снова попробовал бежать, кто-то дернул его кейс.
Его записи. Его ноутбук. Он не отпускал руку, но тут ему вцепились в шею, Айзек увернулся от удара, и кейс выпал из руки.
Замок открылся, бумаги разлетелись в разные стороны. Тяжелый компьютер, по счастью, не вывалился.
Его рукописные расчеты упали на край тротуара. Страницы с анализом множественной регрессии субэтнических популяций в высококриминальных районах. Он не успел разместить их на жестком диске. Глупец, глупец! Если потеряет, то ему понадобятся часы, чтобы…
Кулак — крепкий кулак с острыми костяшками — смазал его по голове. Айзек зашатался и отлетел назад.
Удержался на ногах, попятился и посмотрел на них.
Они оказались даже моложе, чем он предполагал. Лет четырнадцати-пятнадцати. Маленькие, выросшие в гетто подростки. Двое худых, один чуть поплотнее. Ровесники его двоюродного брата Самуэлито. Но Сэмми мальчик хороший, он ходит в церковь, а у этих троих бритые головы, широченные штаны.
Тот факт, что они еще дети, мало его утешил. Подростки могут быть самыми опасными преступниками. Они не сдерживают своих порывов, сознание их недостаточно развито. Он читал, что, если не исправить их поведение до двенадцати лет…
Троица его окружила, трое злобных карликов, хихикающих и сквернословящих. Он переместился, чтобы не быть к ним спиной. Щека, на которую пришелся удар кулаком, горела.
Подросток, который поплотнее приятелей, расставил ноги и поднял кулаки. Маленькие руки. Айзек невольно вспомнил диккенсовского Оливера Твиста.
Ночной ветерок пронесся по улице, зашевелил бумаги с расчетами.
— Дай мне свои чертовы деньги, гомик, — сказал плотный подросток.
Голос гнусавый, только-только начал ломаться.
По отдельности Айзек мог запросто расшибить в лепешку каждого, но вместе… пока он раздумывал над вариантами, самый маленький взмахнул рукой и сверкнул чем-то металлическим.
О господи, никак пистолет?
Нет, нож. Плоский нож в открытой ладони. Мальчишка покрутил рукой.
— Я зарежу тебя, гомик.
Айзек еще немного попятился. Еще один порыв ветра унес бумажный листок на несколько футов в сторону. Плотный подросток сказал:
— А ну, выкладывай деньжата, если не хочешь получить в бок перо.
Голос его то и дело давал петуха.
Стать жертвой идиота, у которого молоко на губах не обсохло? Малыш придвинулся к нему вплотную. Встал под фонарь, и Айзек разглядел его оружие. Карманный нож, дешевка, темная пластиковая ручка, лезвие, наверное, два дюйма длиной. Запястье у мальчишки тонкое, слабое. От него дурно пахло, да и от остальных — тоже. Запах нестиранного белья, марихуаны и взбудораженных гормонов.
Маленькие правонарушители. Ситуация неприятная. Мысль о дурацком маленьком лезвии, воткнутом в его плоть, взбесила Айзека.
Он выхватил из кармана пропуск в полицейский участок и сказал:
— Полиция, придурки. Вы попали.
Надеялся, что они смотрят телевизор. Надеялся на их глупость.
Они замерли на долю секунды. А потом хрипло:
— Че?
— Полиция, мать вашу так, — повторил он уже громче, постаравшись извлечь из груди самый низкий баритональный звук.
Сунул руку в другой карман и вытащил пенал, благо было темно и предмет подходил по размеру. Он прижал его к своему рту и сказал:
— Я офицер Гомес, вызываю подкрепление. Здесь у меня трое несовершеннолетних правонарушителей. Возможно злоупотребление наркотиками. Я задержу их здесь до вашего прибытия.
— Фак, — сказал плотный и задохнулся.
Айзек сообразил, что забыл назвать адрес. Неужели они настолько глупы?
Худой мальчишка посмотрел на нож. У него было личико сорванца.
Второй, который до сих пор никак себя не проявлял — не говорил и ничего не делал — потихоньку ретировался.
— Куда пошел, мерзавец? — заревел ему вдогонку Айзек. Мальчишку как ветром сдуло.
Теперь перед ним были двое. Положение улучшилось. Даже нож не помешает ему спастись.
Плотный подросток пританцовывал на месте. Худой слегка попятился, но попытки уйти не делал. Он опасен, в его крови недостаточно страха. И нож, как назло, именно у него.
Айзек снова вытащил пенал. В этот раз он держал его в вытянутой руке. Пошел на худого подростка, целясь в него дурацким пеналом, и приказал:
— А ну, брось свою пилку для ногтей, молокосос, пока я тебя не пристрелил. Живо!
Плотный подросток бросился наутек. Худой что-то обдумывал, а потом вдруг швырнул нож в Айзека.
Лезвие просвистело возле его лица в нескольких миллиметрах от левого глаза.
— Ах ты, сволочь безмозглая, — завопил Айзек, а мальчишка немедленно скрылся.
Он остался стоять. Тишина, после них остался лишь зловонный запах.
Айзек подождал: надо было увериться, что они окончательно скрылись. Затем он стал дышать нормально. Пошел собирать бумаги, сунул их в кейс и бегом пробежал квартал до своего дома. Грудь распирало, в животе горело. Затем его стала бить дрожь.
Его стошнило, рвотная масса обожгла горло.
Когда желудок избавился от всего обеда, он сплюнул и вошел в дом.
Завтра, перед тем как поехать в участок, он навестит Джарамилло.
Когда-то, еще до Бертона, до всех странных, удивительных ужасных поворотов в жизни, они с Джарамилло были друзьями.
Может, это что-нибудь да значит.
ГЛАВА 17
Странность Курта Добблера произвела на Петру впечатление, и через несколько дней после побоища у «Парадизо» она поймала себя на том, что думает о нем.
Настал полдень. Айзек не появлялся.
От Эрика тоже не было известий. И доктор Роберт Кацман, с его медоточивым голосом, так и не откликнулся на ее сообщение.
Почему Добблер не пожаловался начальству не некомпетентность пьяницы Баллу?
Чем больше она думала о том, как халтурно проходило следствие, тем менее доверяла отчету по делу.
Образец крови, взятый с сидения автомобиля Марты Добблер, относится к первой группе с отрицательным резусом, а кровь Добблера тоже первой группы, но с положительным резусом. Все это согласно записям Баллу.
Насколько можно ему верить?
Она перелистала дело, отыскала, наконец, запись коронера об анализе образца.
Петра решила найти сам образец.
Ассистент коронера был уверен, что образец сохранился. Однако не нашел его и направил Петру к следователю, человеку по имени Баллард.
— Гм, — сказал он. — Мне кажется, он находится в биологическом подразделении вашего отдела вещдоков. В Паркеровском центре.
«Моего отдела вещдоков».
— Вам так кажется? — переспросила Петра.
— Записи о том, что его забрали, не существует, — сказал Баллард, — тем не менее здесь его нет. Следовательно, куда-то он должен был поступить, верно?
— Если только он не потерян.
— Ради вашего блага надеюсь, что это не так. В Парке-ровском центре когда-то были проблемы с вещдоками, помните? Потерянные образцы, испорченные.
Она об этом не слышала. Вечерние газеты, должно быть, проглядели этот факт и не сообщили о путанице.
— А где еще он мог бы оказаться? — спросила Петра.
— Даже не представляю. Если только его не послали в криминалистическую лабораторию на анализ ДНК. Но даже и в этом случае мы отправляем не все, частицу оставляем себе. Разве только образец был слишком мал, и его невозможно было разделить. Да, возможно, так и произошло… Вот, вижу запись — два с половиной сантиметра. Значит, размеры его составляют три четверти дюйма на полдюйма. Написано, что он находился на виниловой обивке автомобильного сидения. Выходит, он тонкий. Вполне возможно, что он целиком хранится в лаборатории. А зачем он вам нужен?
— Так, для интереса, — ответила она, повесила трубку и позвонила в Сакраменто.
В криминалистической лаборатории не было записи о получении биологического образца с места убийства Марты Добблер. Паркеровский центр им его не направлял.
Даром только время потратила.
Пора присмотреться к другим июньским убийствам.
В деле Джеральдо Солиса она нашла интересную запись, сделанную следователем Джексом Хастадом. Согласно показаниям дочери.Солиса, в день убийства старик ожидал электрика для починки проводки.
Хастад, похоже, не обратил на это внимания.
Петра позвонила в уилширский участок и узнала, что, в отличие от голливудского участка, дело Солиса после самоубийства Хастада было передано другому следователю. Однако с момента убийства Солиса прошло два года, и все это время его дело находилось у Хастада, включая три месяца, когда Хастад находился на излечении. Через неделю после самоубийства Хастада дело Солиса перешло к следователю по имени Скотт Вебер.
Вебер до сих пор работал в Уилшире, и Петра, позвонив, застала его на рабочем месте.
— С этим делом у меня ничего не вышло, — сказал он. — Почему вы вдруг им заинтересовались?
Петра рассказала о возможном сходстве незаконченных дел, рассказала о вдавленном проломе черепа Марты Добблер, но о других убийствах, совершенных 28 июня, упоминать не сочла нужным. Вебер хотел узнать больше, но, когда она сообщила ему несколько подробностей, он тут же потерял интерес.
— Не вижу никакого сходства, — заявил он. — Людей часто бьют по голове.
«Но фатальный исход бывает не так часто. Если верить моему эксперту».
— Верно, — сказала она.
— Каким орудием воспользовался преступник в вашем деле?
— Какой-то трубой.
— И у меня тоже, — признался Вебер. — А вещдоки обнаружили?
«Пропавший образец крови».
— Нет, ничего не нашли.
Почему она так уклончиво разговаривает с другим следователем? Да потому что ей самой ничего не ясно.
— Ну-ну, — сказал Вебер.
— Один вопрос. В деле была запись об электрике, который должен был починить проводку…
— У вас есть копия дела?
— Наш практикант, готовясь к диссертации, нашел его и сделал копию.
— Он что, был у нас? — спросил Вебер.
— Кажется, он снял копию с дубликата Паркера.
— О… да, наверное, сняли дубликат. Дело не раскрыто, что с ним еще делать?
— Я вас спрашивала насчет электрика, — напомнила она.
— А в вашем деле тоже был электрик? — поинтересовался Вебер.
— Я просто подумала, что электрик может нас куда-нибудь вывести…
— Вы интересуетесь, не упустил ли я эту линию? — Вебер рассмеялся, но смех ей не показался дружелюбным. — Я обратил на это внимание. Хотя после убийства прошло два года. Кабельная фирма Солиса не сделала записи о визите электрика. Я разговаривал с дочерью: вдруг она вспомнит, что говорил в тот день старик. Возле дома аварийной машины никто не видел. О\'кей?
— О\'кей, — сказала Петра. — Извините, если я…
— Я не смог больше ничего сделать, — сказал Вебер. — Дело заморожено.
Итак, записи о визите электрика в фирме не обнаружено. Выходит, телефонный звонок, заставивший Джеральдо ждать электрика, был фальшивым. Если это так, то это напоминает дело Марты Добблер. Ей позвонили из телефонной будки и выманили из театра.
Ремонт кабеля в полночь?
Петра вспомнила инцидент в собственной жизни, когда она натерпелась страха. Два года назад, посреди отпускной недели, позвонили в дверь. Шел двенадцатый час, и ей пришлось встать с постели. Какой-то шутник заявил, что он посыльный из службы по доставке товаров. Петра сказала, чтобы он убирался, однако человек настаивал, говорил, что она должна поставить подпись на пакете. Петра схватила пистолет, накинула халат и приоткрыла дверь. На пороге стоял худой малахольный тип в коричневой униформе. Настоящий посыльный, с настоящим пакетом. Одна из родственниц прислала ей домашнее печенье.
— Припозднился, — сказал он, притопывая ногой. Парень даже не заметил, что в правой руке у нее девятимиллиметровый пистолет.
Петра знала, что служба доставки держит своих работников в черном теле, но этот человек готов был, кажется, расшибиться в лепешку.
Стало быть, это возможно. Убийца звонит Джеральдо Солису и рассказывает о необходимости ремонта кабеля. Является поздно. Солис открывает дверь. То, что аварийной машины соседи не видели, ничего не значит. В такой час в спокойном, солидном районе кто будет смотреть?
В деле имелись адрес и номер телефона дочери Джеральдо Солиса. Мария Солис Мэрфи, тридцати девяти лет. Петpa навела справки и выяснила, что живет она рядом, в Голливуде, на Рассел-стрит.
Работала Мария в больнице «Кайзер Перманент», в отделе обеспечения питания. То есть из дома до больницы она могла дойти пешком.
Мария была на работе. Сняв трубку, она договорилась встретиться с Петрой возле больницы через двадцать минут. Когда Петра приехала, Мария ее уже ждала.
Поджарая, хорошенькая, очень короткие темные волосы с осветленными кончиками. Бледно-голубое платье, белые носки и теннисные туфли. Три тонких кольца в одном ухе, в другом — бриллиантовая розочка и золотая клипса. Татуировка в виде розы на левой щиколотке. Сорокалетняя женщина в роли панка. На правом безымянном пальце золотое обручальное кольцо. У Марии Мэрфи было гладкое лицо и танцующая походка. В другой одежде она сошла бы за двадцатипятилетнюю девушку.
На бейдже написано: «М. Мэрфи, магистр, диетолог». Очень плотное тело. Мальчишеские бедра. Должно быть, воздействие витаминов?
— Детектив? — сказала она низким голосом.
— Миссис Мэрфи?
— Если не возражаете, я бы прошлась. Засиделась в помещении.
Они двинулись по бульвару Сансет в западном направлении. Прошли мимо фаст-фуда, миновали контору, поставляющую протезы, мелькнула вывеска специалистов в области реабилитации, бросилась в глаза реклама поставщиков постельного белья… все это — неизбежный антураж любой больницы. Отделение, где Сандру Леон лечили от лейкемии, находилось в двух кварталах к востоку. Что же случилось с доктором Кацманом?
— Я очень благодарна вам за то, что вы решили обратиться к делу отца, — сказала Марта Мэрфи.
— Не совсем так, миссис Мэрфи. Я работаю в голливудском участке, занимаюсь расследованием одного преступления, а на дело вашего отца обратила внимание, потому что обнаружила в нем сходные черты с убийством, над которым работаю. Сходство не слишком сильное, речь идет о Мелких подробностях.
— Каких, например?
— Я не имею права их разглашать, мэм. Простите.
— Понимаю, — протянула Мария Мэрфи. — Тело отца обнаружила я. И никогда этого не забуду.
Этот факт был отмечен в деле. Джеральдо Солиса обнаружили в час ночи. Он лежал, уткнувшись лицом в тарелку с едой. Петра спросила Мэрфи, почему она так поздно зашла домой.
— Я не зашла. Я жила там. Приходила и уходила. Жила там временно.
— Временно?
— Я тогда была замужем, но у нас с мужем возникли проблемы. Так что время от времени жила в доме отца.
Петра взглянула на золотое кольцо Мэрфи. Мэрфи улыбнулась.
— Это подарок моей подруги. Ее зовут Белла.
Петра чувствовала, что Мэрфи приглядывается к ней, оценивает уровень ее толерантности.
— Значит, у вас с мужем были семейные проблемы.
— Я отказалась от традиционной роли, пошла поперек течения, — сказала Мэрфи. — Дейв, мой муж, хороший человек. Разрыв инициировала я. Тогда я была довольно взбалмошна.
— Как на это отреагировал Дейв?
— Он не был счастлив, — призналась Мэрфи.
— Он взбесился?
Мэрфи резко повернулась к Петре.
— Все было не так, выбросите это из головы. Дейв и папа прекрасно ладили друг с другом. Если хотите знать правду, то у папы было больше общего с Дейвом, чем со мной. Каждый раз, когда мы ссорились, папа принимал сторону Дейва. Он не мог уразуметь, что я делаю и зачем. Вся семья была против меня.
— Большая семья? — спросила Петра.
— Два брата, две сестры. Мама к тому времени умерла. Когда она была жива, я себя сдерживала. Не хотела причинять ей боль. Когда все раскрылось, они ополчились против меня, хотели лечить меня у психиатра. Они не знали, что я уже два года этим занимаюсь.
— Вы не хотели огорчать мать, а как же отец?
— Вот именно, — сказала Мэрфи. — С папой мы никогда не были близки. Он все работал, постоянно был занят. Я ничуть не ставлю ему это в вину. Он делал то, что должен был делать. Просто между нами не было близости. Даже когда мы с ним остались одни, нам почти нечего было сказать друг другу.
Она поморщилась, глотнула воздух, ускорила шаг.
— Сколько времени вы жили вдвоем с отцом?
— Около месяца, да и то не постоянно — сказала Мэрфи. — Большую часть вещей я хранила у себя дома, а у отца мало что изменила. Ему я рассказывала, что работаю на две ставки и не хочу садиться за руль усталой. Дом отца намного ближе к больнице.
Дорога из Ковины до Голливуда занимает не меньше часа, и движение намного оживленнее. Поездка из дома Солиса в Огден была по сравнению с этим сущим пустяком.
— Когда вы сказали отцу правду? — спросила Петра.
— Я не говорила. Это сделали родственники. За несколько дней до убийства.
— А что же Дейв?
— Дейв уже знал. Он не разозлился, а опечалился. Впал в депрессию. Давайте не будем об этом.
Петра решила, не откладывая, поговорить с Дейвом. Она кивнула Мэрфи, постаралась проявить понимание.
— Не появилось ли у вас каких-нибудь мыслей об убийстве отца, уже после бесед со следователями?
— Я разговаривала только с одним детективом, — сказала Мэрфи. — Высокий, грузный, скандинавского типа.
— Детектив Хастад.
— Да, с ним. Он показался мне хорошим человеком. У него был жуткий кашель. Позже он позвонил и сказал, что врачи диагностировали у него рак и что он ложится в больницу. Пообещал передать дело отца другому следователю. Я тревожилась за Хастада. Такой кашель был явно не к добру.
— Дело было передано следователю Веберу. Он с вами говорил?
— Мне кто-то звонил, — припомнила Мэрфи. — Один раз. Но было это через несколько лет после болезни Хастада. Сама я в участок звонила несколько раз, но, честно говоря, не часто. Когда никто не откликнулся, я пустила все на самотек…
— Что вам сказал детектив Вебер?
— Он сказал, что дело отца перешло к нему, однако с тех пор никаких известий от него не поступило. Мне следовало бы проявить настойчивость. Вероятно, я подумала, что улик нет и дело не будет раскрыто. Чужой человек и все такое…
— Чужой человек?
— Грабитель, — пояснила Мэрфи. — Хастад придерживался этой версии.
— А детектив Вебер вас о чем-нибудь спрашивал?
— Вроде бы нет… хотя он спросил, ожидал ли отец электромонтера. Об этом я говорила следователю Хастаду. Это была единственная вещь, которая, по моему мнению, могла иметь отношение к делу. В остальном, как мне кажется, дело было безнадежно. Я имею в виду… поиск убийцы.
Ничего истерического в ней сейчас не было. Разговорчивая, спокойная женщина. Смирившаяся с тем, что убийство ее отца, возможно, никогда не будет раскрыто.
Петра шла, ожидая, что еще она скажет.
Пройдя полквартала, Мэрфи заговорила вновь:
— Следователь Хастад, по-видимому, не обладал необходимой энергией.
— Вы хотите знать, работал ли он над делом так усердно, как это следовало?
— Не знаю. Возможно. Я — человек, который опирается на факты.
— Что вы имеете в виду?
— Я могу принять факты, даже если они горькие. Если отца убил грабитель, то единственное, что полиция может узнать, повторил ли этот преступник свое злодеяние, верно? Это то, что подразумевал следователь Хастад. — Она повернулась к Петре. — А то, что вы расследуете сейчас… там тоже задействован грабитель, притворившийся работником сервиса?
— Я нахожусь на предварительной стадии, мэм.
— Значит, мне не следует слишком надеяться?
— Это долгий процесс.
— Самым странным показалось мне то, — сказала Мэрфи, — что, если это был грабитель, единственное, что он украл, это продукты. Пучок салата-латука, белый хлеб и две банки лимонного йогурта. Странный грабитель, не правда ли? Но следователь Хастад сказал, что это бывает: они едят, метят территорию. Он подумал, что человека спугнули и он не успел украсть что-то существенное. — Она пожала плечами. — Возможно, были взяты наличные. Не знаю. Хотя не думаю, потому что как только у папы появлялись лишние наличные деньги, например оставались от военной пенсии, он тут же клал их в банк.
Мэрфи пошла чуть медленнее, и Петра приноровилась к ее шагам. Движение на бульваре было быстрым и шумным, и им пришлось лавировать, чтобы не столкнуться с рабочими, которые, вгрызаясь отбойными молотками в тротуар, устанавливали оранжево-белое заграждение.
Мэрфи посмотрела на их каски.
— У папы была такая же. Он работал на стройке после окончания морской службы. Затем завел собственный бизнес. В Калвер-Сити открыл магазин покрышек. Когда бизнес разладился, ему исполнилось шестьдесят пять, и он сказал, что с него хватит. Дома он по большей части смотрел телевизор.
— Вы очень точно запомнили, какие продукты взял преступник, — сказала Петра.
— Потому что это была моя еда. Я купила ее накануне. Отец предпочитал колбасу чоризо и жареный картофель. Он смеялся над моими пристрастиями. Называл мои продукты едой для кроликов.
Боль в ее глазах говорила о том, что между ней и отцом были не только диетические разногласия.
— Взяли вашу еду, — сказала Петра.
— Разве это имеет какое-то значение?
— Может, был человек, который хотел подобраться к вам через вашего отца?
— Нет, — сказала Мэрфи. — Не было такого человека. После развода все было спокойно. Мы с Дейвом остались в дружеских отношениях, постоянно общаемся.
— А дети у вас есть? Мэрфи покачала головой.
— Расскажите мне о звонке из кабельной компании. Почему вы думаете, что звонок был ложным?
— Утром, когда я уходила на работу, папа сказал мне, что кабельная компания пришлет кого-то для ремонтных работ.
— В какое время?
— После полудня, в начале вечера. Ну, вы знаете, точное время они никогда не называют, — сказала Мэрфи. — Отец в это время иногда дремал, поэтому он попросил, чтобы я разбудила его к семи часам.
— У вас были проблемы со связью?
— Нет, в том-то и дело, — подхватила Мэрфи. — Вероятно, что-то было не в порядке с соседними линиями.
— Он хотел, чтобы вы его разбудили, — напомнила Петра. — Значит, в это время вы были дома?
— Нет. Я позвонила в три и сказала отцу, что приду поздно. Он попросил меня позвонить еще раз.
— В семь?
— Да.
Лев Николаевич Толстой
Франсуаза
Рассказ по Мопассану
I
3 мая 1882 года из Гавра отплыл в китайские моря трехмачтовый корабль «Богородица-Ветров». Он сдал свой груз в Китае, взял там новый груз, отвез его в Буэнос-Айрес и оттуда повез товары в Бразилию.
Переезды, повреждения, починки, затишья по нескольку месяцев, ветры, сгонявшие корабль далеко с дороги, морские приключения и несчастия задерживали его так, что он четыре года проплавал по чужим морям и только 8 мая 1886 года пристал к Марселю с грузом жестяных ящиков с американскими консервами.
Когда вышел корабль из Гавра, на нем были капитан, его помощник и четырнадцать матросов. Во время путешествия один матрос умер, четыре пропали при разных приключениях и только девять воротились во Францию. Вместо выбывших матросов на корабле наняли двух американцев, одного негра и одного шведа, которого нашли в одном кабачке в Сингапуре.
На корабле подобрали паруса и завязали на мачте крест-накрест снасти. Подошел буксирный пароход и, пыхтя, потащил его на линию кораблей. Море было тихо, у берега еле-еле плескался остаток зыби. Корабль вошел в линию, где стояли вдоль набережной бок о бок корабли из всех стран света, и большие, и малые, всяких размеров, форм и оснасток. «Богородица-Ветров» стала между итальянским бригом и английскою галеттой, которые потеснились, чтобы дать место новому товарищу.
Как только капитан разделался с таможенными и портовыми чиновниками, он отпустил половину матросов на всю ночь на берег.
Ночь была теплая, летняя. Марсель был весь освещен, на улицах пахло едой из кухонь, со всех сторон слышались говор, грохот колес и веселые крики.
Матросы с корабля «Богородица-Ветров» месяца четыре не были на суше и теперь, сойдя на берег, робко, по двое шли по городу, как чужие, отвыкшие от городов люди. Они осматривались, обнюхивая улицы, ближайшие к пристани, как будто чего-то искали. Четыре месяца они не видали женщин, и их мучала похоть. Впереди их шел Селестин Дюкло, здоровенный парень и ловкий. Он всегда водил других, когда они сходили на берег. Он умел находить хорошие места, умел и отделаться, когда надо было, и не ввязывался в драки, что частенько бывает с матросами, когда они сходят на берег; но если драка завязывалась, то он не отставал от товарищей и умел постоять за себя.
Долго матросы толкались по темным улицам, которые, как стоки, все спускались к морю и из которых несло тяжелым запахом подвалов и чуланов. Наконец Селестин выбрал один узкий переулок, в котором горели над дверями выпуклые фонари, и вошел в него. Матросы, зубоскаля и напевая, шли за ним. На матовых раскрашенных стеклах фонарей были выписаны огромные цифры. Под низкими потолками дверей сидели на соломенных стульях женщины в фартуках; они выскакивали при виде матросов и, выбегая на середину улицы, загораживали им дорогу и заманивали каждая в свой притон.
Иной раз в глубине сеней нечаянно распахивалась дверь. Из нее показывалась полураздетая девка в грубых бумажных обтянутых штанах, в коротенькой юбке и в бархатном черном нагруднике с позолоченными позументами. «Эй, красавчики, заходите!» – звала она еще издали и иногда выбегала сама, цепляясь за кого-нибудь из матросов и тащила его изо всех сил к дверям. Она впивалась в него, как паук, когда он волочит муху сильнее себя. Парень, размякший от похоти, упирался слабо, а остальные останавливались и смотрели, что будет; но Селестин Дюкло кричал: «Не здесь, не заходи; дальше!» И парень слушался его голоса и силой вырывался у девки. И матросы шли дальше, провожаемые бранью рассерженной девки. На шум вдоль всего переулка выскакивали другие, накидывались на них и хриплыми голосами нахваливали свой товар. Так они шли все дальше и дальше. Изредка попадались им навстречу то солдаты, стучавшие шпорами, то поодиночке мещанин или приказчик, пробиравшиеся в знакомое место. В других переулках светились такие же фонари, но матросы шли дальше и дальше, шагая через вонючую жижу, сочившуюся из-под домов, полных женскими телами. Но вот Дюкло остановился около одного дома получше других и повел туда своих ребят.
II
Матросы сидели в большой зале трактира. Каждый из них выбрал себе подругу и уж не расставался с ней весь вечер: такой был обычай в трактире. Три стола были сдвинуты вместе, и матросы прежде всего выпили вместе с девками, потом они поднялись и пошли с ними наверх. Долго и громко стучали толстые башмаки двадцати ног по деревянным ступенькам, пока они все ввалились через узкие двери и разбрелись по спальным комнатам. Из спальных комнат они сходили опять вниз пить, потом опять шли наверх.
Гульба шла вразвал. Все полугодовое жалованье пошло за четыре часа разгула. К одиннадцати часам они все были уже пьяны и с налитыми кровью глазами несвязно кричали, сами не зная что. У каждого на коленях сидела девка. Кто пел, кто кричал, кто стучал кулаком по столу, кто лил себе в глотку вино. Селестин Дюкло сидел среди товарищей. Верхом у него на коленке сидела крупная, толстая, краснощекая девка. Он выпил не меньше других, но не был еще совсем пьян; у него в голове бродили кое-какие мысли. Он разнежился и искал, о чем бы заговорить с своею подругой. Но мысли приходили ему и тотчас же уходили, и он никак не мог поймать их, вспомнить и высказать.
Он смеялся и говорил: