Втроем мы выбрались из капсулы. Душная летняя ночь наполняла смешанным чувством радости и грусти. Мы молча прошли несколько шагов.

– Ну все, мальчики, вам нужно возвращаться, – сказала Лина. – Долго прощаться не будем. Я рада была узнать вас. И очень вам благодарна. Вы ведь мне жизнь спасли. И от Неменхотепа избавили. Жаль, конечно, что так получилось…

– Мы все равно найдем тебя, Лина, все равно найдем, – сказал Стас запальчиво, потом неожиданно обнял ее и, повернувшись, побежал к хроноскафу. На Лине от его объятий осталось несколько прилипших кусочков разваренной моркови.

«Найдем, – подумал я. – Если бы речь шла о расстоянии, а тут – время. Никогда мы ее не найдем. Или найдем чужую взрослую тетю… Нет уж, лучше не искать даже».

– Прощай, Лина, – сказал я и легонько сжал ее ладонь в своей.

– Прощай, Костя. – Она улыбнулась, и в то же время я увидел, что на глаза ей навернулись слезы. Удивительно, другая девчонка уже давно рыдала бы навзрыд…

Я забрался в капсулу, и тут вдруг Шидла сказал нам:

– Посидите тут минутку, только ничего не трогайте. Мне тоже нужно ей кое-что сказать. – И он выскочил наружу с прижатой к груди передней лапой, явно что-то от нас пряча. Только, честно сказать, мне совсем не было интересно, что он там прячет. Ничего мне не было интересно.

Сфинкс вернулся минуты через три.

Глава шестая,

в которой ржавый гвоздь спасает Вселенную

Стас вдруг расплакался. Хотя вообще-то не вдруг. Если бы не заплакал он, наверное, первым разревелся бы я.

Шидла, запуская ракетные двигатели, жалостливо поглядывал на нас. Но меня эти взгляды только раздражали. Откуда ему – сфинксу (у них и самок-то нету!) – понимать, что такое друг-девчонка. Вообще друг – это много, а если человек смог стать твоим другом несмотря на то, что он – девчонка, это уже серьезно.

Через минуту я убедился, что в этом отношении мы с братом солидарны.

Когда Стас всхлипнул особенно громко, Шидла мягко сказал:

– Перестаньте, котята, во всяком случае…

Но закончить он не успел, потому что Стас заорал:

– Молчи, урод! Что б ты понимал?!

Самым поразительным было то, что Шидла действительно замолчал и ничем не выказал обиды. Заговорил же снова лишь минут через двадцать, когда мы со Стасом уже болтались в невесомости, а сам он настраивал временной блок. Заговорил так, словно его и не прерывали:

– …Во всяком случае, ее жизни ничего не угрожает.

– Почему это? – не поверил я.

– Потому что я – преступник, – туманно ответил он, а потом сразу сменил тему, как будто жалел о сказанном: – Кстати, учтите, хроноскаф невозможно настроить с точностью до минуты, и не исключено, что вы появитесь в своем времени часа на два-три раньше или позже своего исчезновения.

– Если раньше – не беда, – заметил уже успокоившийся Стас, – переждем. А вот если позже, когда нас папа с мамой уже хватятся, тогда что-то сочинять придется.

– Можем и сейчас – заранее – сочинить, – предложил я.

– Предпочитаю экспромт, – заявил Стас как всегда самонадеянно.

Я заметил, что брат мой жалеет, что обругал сфинкса; все-таки мы привязались друг к другу, многое вместе пережили. Да что говорить, у Неменхотепа-то он нас по-настоящему спас. Но извиняться… Нет, это не в Стасовой натуре. Он, заглаживая свою вину, все-таки попытался затеять дружескую беседу. И это ему удалось.

– Шидла, а что ты будешь делать, когда нас вернешь домой? – спросил он. – Отправишься в Древний Египет и умрешь там с голоду?

– Раньше я хотел поступить именно так, – ответил сфинкс, – но сейчас, думаю, я могу сделать больше. Я могу максимально увеличить вероятность того, что петля замкнется. Не надеясь на слепой случай.

– Как?

– Я лично позабочусь о том, чтобы статуя сфинкса была построена. И чтобы хроноскаф со мной внутри, замаскировав, поместили именно в фундамент этой статуи, где его потом и должны найти.

– Но как ты сможешь быть уверенным в этом? – не унимался Стас. – Ну статую ты еще можешь заставить построить. Тебя боятся. О твоем бластере, наверное, легенды сложили. – При этих словах Шидла почему-то отвел глаза. – Но как ты заставишь египтян делать все по-твоему, когда тебя уже не будет?

Логика в словах Стаса была железная, но Шидла ответил такое, что мы с братом ошалело выпучили глаза:

– Они не посмеют нарушить волю фараона. А я буду фараоном.

Мы молчали, просто не зная, что сказать, а сфинкс пояснил, распаляясь:

– Я воспользуюсь гибелью Неменхотепа. Я буду хорошим фараоном. Я их многому научу. Как добывать железо, как делать бумагу, как растить новые сорта злаков… А главное, я научу их справедливости. Уж кто-кто, а я-то знаю, что такое справедливость. Я буду очень справедливым фараоном, мои подданные будут любить меня. И никаких жертвоприношений! Это же дикость несусветная! – Он помолчал, а потом закончил проникновенно: – А еще не понравилось мне, как они там с кошками обращаются… я их научу.

– Шидла! – не выдержал я. – Но истории ничего не известно о фараоне-сфинксе! И вообще, сфинкс – существо мифологическое!

– Сам ты – существо мифологическое, – совсем по-стасовски обиделся сфинкс. – А что истории неизвестно, так я и об этом позабочусь.



…Все-таки хроноскаф – действительно удивительное достижение инженерной мысли. Во второй раз мы совершали на нем посадку по-человечески, то есть зная куда, когда и при полной его исправности. Шидла снова включил голографический глобус. Тот повис за нашими спинами, занимая все свободное пространство рубки. Раньше эта миниатюрная модель Земли как-то не слишком поразила меня, не до того было. Сейчас же… У меня защемило сердце, когда Шидла выключил свет и маленький, с метр диаметром, земной шар, искрясь полярными шапками и переливаясь ручейками великих рек, медленно вращаясь, завис на расстоянии вытянутой руки от нас.

Казалось, дунь на него, и где-то далеко внизу сорвутся крыши с маленьких домов маленьких людей и маленькие, вырванные с корнем деревья помчатся по черному небу, увлекаемые грозной ураганной силой…

– Где-то здесь, по-моему, – бесцеремонно ударил Шидла лапой по северному полушарию. Шар послушно прекратил вращение, а на его поверхности засияла бирюзовая звездочка. Я заметил, как вздрогнул Стас. Видно, и он представил, как огромная звериная лапа опускается на наш город, превращая в щебень наш дом, нашу школу, мамин музей… Но я быстро отогнал видение. В конце концов, глобус – он глобус и есть.

– Да, здесь, – подтвердил я, – чуть повыше. Как тогда, по ходу сориентируемся?

– Сориентируемся, – согласился Шидла.

И действительно, совершив временной скачок, хроноскаф с помощью парашюта приземлился, но, немного не долетев до поверхности, подобно антиграву завис над землей. А затем по нашим подсказкам двинулся туда, где в вечернем полумраке светились огни города. Глядя в иллюминатор, мы со Стасом без труда нашли свою улицу, и Шидла посадил капсулу на пустыре невдалеке от нашего дома.

Мы выбрались наружу. Знакомая смесь запахов выхлопного газа и костра из осенних листьев ударила в ноздри и наполнила меня радостным ожиданием. Откуда-то из глубин памяти выскочило еще недавно такое абстрактное для меня слово: «ностальгия». Оказывается, ностальгия может быть не только по месту, но и по времени.

А мой порывистый братец рухнул на колени и забормотал:

– Земля! Земля-матушка. Наша, сегодняшняя…

Говоря это, он собирал пыльную землю в ладони, поднимал к глазам и сыпал между пальцев, как в мультфильмах жадные богачи пересыпают золотые монеты.

– Блин! – вдруг воскликнул он и замахал рукой.

– Ты чего? – удивился я.

– Укололся, – объяснил он. – Гвоздей тут накидали… – Но сразу вновь умилился: – Гвоздик! Наш гвоздик! – С этими словами он, продолжая стоять на коленях, торжественно, как великую драгоценность, опустил ржавую железку в нагрудный карман.

Все это время Шидла тактично молчал, только с подозрением принюхивался, расширив ноздри, с неописуемым отвращением на лице.

– Ну что, – спросил я его, – будем прощаться?

– Будем, – кивнул он. – Хотя… Давайте-ка в последний раз прикинем, все ли мы учли.

Я задумался. И сразу обнаружил в наших построениях тонкое место.

– Слушай, – сказал я, – сейчас-то мы знаем, как запустить хроноскаф. А тогда… Чисто случайно. Мы ведь даже и не хотели его запускать, мы хотели только выйти. Вдруг в этот раз мы его не включим?

– В какой «этот раз», – передразнил оправившийся от патриотического экстаза Стас. – Это все уже произошло.

– Если мы прибыли раньше, а по-моему, это так, тогда вроде потемнее было, то это еще не произошло, только произойдет, – возразил я. – А вдруг не произойдет?

– Если один раз произошло, то и сейчас повторится, – уверенно заявил Стас, но я-то видел, что он, как и я, слегка запутался.

– Фатализм сфинксов, – установил я диагноз. – Но даже они, между прочим, на судьбу не полагаются, а все обеспечивают сами.

– Старший прав, – поддержал меня Шидла. Но тут же добавил: – Хотя в этом случае мы, по-моему, ничего сделать не можем.

– Можем! – заявил Стас. На лице его мелькнула тень вдохновения. Не сказав больше ни слова, он кинулся к хроноскафу и забрался в него. Любопытство заставило меня последовать за ним.

Стас, высунув от напряжения кончик языка, что-то творил с приборным щитком. Я заглянул ему через плечо. Только что найденным гвоздем он вкривь и вкось выцарапывал над пусковой кнопкой слово «выход».

Меня словно током ударило. Я и забыл про эту надпись.

Закончив свой труд, Стас обернулся ко мне и пояснил:

– Нехорошо, конечно, обманывать. Но я же для дела. К тому же мы ведь себя обманываем, а не кого-то другого.

– Стас, – шепотом сказал я. От волнения у меня пропал голос. – Стас, я уже видел тут эту надпись.

– Когда? – удивился он.

– Тогда, в музее. Из-за нее-то я и на кнопку нажал…

– Круг замкнулся, – нарушив благоговейную тишину, весомо произнес Шидла за нашими спинами. – И в прошлое я отправляюсь с легким сердцем. Прощайте, – закончил он и, чуть поколебавшись, добавил: – Братья.

Возможно, он сказал так, имея в виду, что братья мы со Стасом. Но это вряд ли. По-моему, он назвал нас так, подразумевая, что мы – его братья. Он назвал нас так, как сфинксы называли друг друга.

– Передай привет жрецу, – усмехнувшись, прервал паузу Стас. – Мы, если помнишь, очень с ним подружились. А вообще спасибо тебе за все. Ты настоящий… сфинкс.

А я просто зарылся лицом в его жесткую серебристую гриву. Сфинкс, конечно. Но все-таки…

Глава седьмая,

в которой мы сначала чуть не надавали себе по шее, а потом потихоньку сходим с ума

Хроноскаф с Шидлой на борту превратился в еле заметную на вечернем небосклоне звездочку. Утих и гул его двигателей. Лишь далекий собачий лай да сверчковая азбука Морзе слышались на нашем пустыре, но они только подчеркивали незыблемость тишины.

– Все, – сказал Стас и испуганно посмотрел на меня. Я понял, чего он испугался. Не темноты, не тишины и даже не одиночества. Нет, просто, как и я, он испугался, что закончились наши приключения. Конечно, много было и неприятностей, и опасностей… Но зато какая насыщенная жизнь!

– Ладно ты, – подбодрил я его, – потом будешь сопли распускать. Сейчас домой спешить нужно. А то правда придется экспромты сочинять.

– И сочиню, – буркнул Стас. Но успокоился. И мы двинули в сторону дома. Часов у нас не было, поэтому определить, насколько раньше, а может, все-таки позже срока мы прибыли, я не мог. Нужно быть осторожнее.

Вот и наш дом! Окна не светятся, значит, или мы еще не вылезали на улицу, или уже вылезли, а папа с мамой нас еще не хватились. Вот это было бы лучше всего. Но нет, только я успел об этом подумать, как в окне нашей комнаты показалась чья-то встрепанная башка. Да моя это башка, моя!

Я-тогдашний спрыгнул вниз, потом обернулся, поднял руку и что-то взял у тогдашнего Стаса. «Фонарик», – вспомнил я-нынешний. Затем я-тогдашний помог спуститься Стасу, и оба кинулись через дорогу в сторону музея.

– Дураки же мы! – буркнул умудренный опытом Стас-нынешний. – Сейчас бы догнать и надавать по шее как следует…

Меня даже передернуло от какого-то странного, сродни брезгливости, чувства, когда я представил себе эту картину. Я не стал напоминать Стасу, кто вообще всю эту историю затеял, а сказал главное:

– Все было предначертано, Стас. Мы не могли себя вести по-другому.

– Типичный фатализм сфинксов, – передразнил он меня. – Ладно, поперли.

Мы-прежние уже исчезли из нашего поля зрения. Нужно было спешить. Мы подбежали к окну, я подсадил Стаса, а потом он, забравшись, подал сверху руку и помог залезть мне.

Первым же шагом в темной комнате я угодил ногой в мягкое и теплое. «Кошка!» – понял я. Но было поздно. Ночную тишину вдребезги разбил дикий вопль: «Мя-а-ау!!!» Кошка орала, как рассерженный сфинкс. И ее острые коготки безжалостно вонзились мне в ногу.

В панике я отскочил в сторону, наткнулся на стул, и мы (я и стул) с грохотом полетели на пол. Похоже, и Стас потерял навыки существования в мире, изобилующем кошками; только я упал, как из другого угла комнаты раздался очередной возмущенно-истерический кошачий крик – явно крик существа, на которое наступили.

Вновь воцарилась тишина, и я, на четвереньках подползая к кровати, услышал, как сначала заворочались, а потом заговорили в спальне за стеной.

– Стас! – зашипел я. – Быстрее ложимся, сейчас сюда папа придет. Чтобы разобраться.

– У меня пульт выпал, – прошипел он в ответ.

– Какой пульт?!

– Какой-какой! От оживителя!

Я уже раздевался, сидя на постели, а этот балбес все ползал по полу.

– На фига он тебе нужен? – возмутился я. – Браслетов-то нет!

– На память, – отрезал он.

За стенкой заскрипела кровать. Это папа или мама поднимаются, чтобы выяснить, что у нас за шум.

– Стас! – заорал я уже почти в голос. – Идут! Потом найдешь! Ложись!

Здравый смысл победил, и мой чокнутый братец в один миг взгромоздился на верхний ярус. Еще через мгновение его одежда полетела вниз. А спустя еще миг дверь отворилась и в светлом проеме возник папин силуэт.

Ох и соскучился же я по нему! А приходится делать вид, что сплю. Обидно.

– Что тут у вас происходит? – спросил он сонно.

Мы спали. Но через щелки в прищуренных глазах внимательно за ним наблюдали.

Он подошел к письменному столу и включил настольную лампу. Узел из скомканной одежды Стаса угодил как раз на стол. Наверное, папа хотел сложить одежду как следует, но, взяв рубашку, оторопело на нее уставился. Да. Она прошла огонь и воду, побывала в лапах сфинксов, в темнице фараона, варилась в масле… Лохмотья. А ведь папа-то ее на Стасе только что, за ужином, видел – новенькую и чистенькую.

Брезгливо, двумя пальцами, папа поднял над столом шорты. Оглядел и положил обратно. Затем осмотрелся и поднял что-то с пола. Я узнал это «что-то»: пульт оживителя. Папа задумчиво пощелкал выключателем туда-сюда и сунул приборчик в карман Стасовых шортов. Потом шагнул к кровати, взял с перекладины на спинке мою одежду и, так же морщась, оглядел и ее. Боюсь, ее состояние папу не успокоило. Он внимательно посмотрел мне в лицо. И я, не выдержав, широко открыл глаза.

– Так, – сказал папа. – Выкладывайте. Только честно. Чтобы стыдно не было.

– Папа, – сказал я, – там, в музее, в глыбе, не корабль пришельцев, а машина времени.

– Интересная гипотеза, – согласился он, даже не удивившись тому, откуда я вообще знаю про глыбу. – Но к тому, что вы сотворили со своей одеждой, это отношения не имеет. Не темни.

Ну сами подумайте, как я мог рассказать ему все, что с нами произошло, да так, чтобы он поверил. Мы ведь только что все вместе сидели за столом…

Вмешался Стас:

– Просто мы с Костей поспорили, у кого быстрее одежда износится. Я выиграл.

Придумать что-нибудь глупее, по-моему, было трудно. Папа это тоже заметил.

– Версия не проходит ввиду несостоятельности, – сказал он. – Следующий?

– Мы в футбол играли, – неуверенно сказал я. – На пустыре. Сразу после ужина вылезли в окно и играли. А сейчас обратно залезли.

– И на кошку наступили, – поддержал меня Стас.

– Уже лучше, – сказал папа. – Только темно очень. Вы что – на ощупь играли?

– По запаху, – сказал Стас, и глаза его округлились. – Мы мяч чесноком намазали.

Я испуганно глянул на брата. Крыша у него явно съезжала. От переживаний. Но папа, похоже, вошел в азарт и решил, что Стас удачно пошутил. Просмеявшись, он сказал:

– Ладно, принимается как запасной вариант. Теперь давайте что-нибудь поправдоподобнее. Чтобы я поверил.

Мы беспомощно переглянулись.

– Может быть, тебе все это снится? – нерешительно предложил Стас.

– Точно! – обрадовался папа. – Вот это – хорошо. Но если все это мне снится, да так реалистично, то на это можно не обращать внимания. Как будто все на самом деле. А раз так, вы все равно должны мне правдоподобно объяснить, что случилось с вашей одеждой. Правильно?

Мне положительно надоел этот урок шизофрении. Пожалуй, наш правдивый рассказ будет выглядеть сейчас не более сумасшедшим, чем весь этот разговор.

– Все, – сказал я, – хватит. Дело, значит, было так. – И начал торопливо рассказывать: – Сначала мы со Стасом случайно услышали, как ты объяснял маме про глыбу. Потом мы вылезли в окно, проникли в музей и забрались в капсулу, которая была в этой глыбе. Там еще был серебряный сфинкс, но он выпал. А капсула называется «хроноскаф». И на ней мы отправились в будущее. Но там ее уничтожила хронопатрульная служба. Поэтому обратно нас вернули сфинксы – на своей капсуле. На самом деле это одна и та же капсула…

– Стоп-стоп-стоп, – сказал папа и озабоченно потрогал мне лоб ладонью.

– Папа, он не перегрелся, – заступился за меня Стас, – но он еще не рассказал про Древний Египет. Меня там сварили в котле, но Костя меня оживил, и мы со сфинксом полетели в Ташкент…

Вид у папы стал совсем несчастным.

– Я всегда знал, что этот древнеегипетский до добра не доведет, – печально сказал он, а затем продолжил нарочито спокойным голосом: – Лежите смирно, а я пока вызову «скорую». Только не вставайте! Чтобы хуже не стало.

– Влипли, – сказал Стас мрачно, когда папа выскочил из комнаты. – В Департаменте нас в плену держали, сфинксы нас похищали, египтяне нас казнить хотели, теперь только в психушку лечь, и тогда уже будет полный букет.

– Лично я в психушку не собираюсь.

– Я тоже. Но что делать? – Он растерянно глянул на меня.

– Давай станем нормальными, – предложил я.

– Не, не выйдет. Потому что тебе уже и пытаться без толку, а я и так нормальный.

– Кончай острить, каракуц бесхвостый, – разозлился я. – Нашел время. Давай будем делать вид, что ничего не было – ни Венеры, ни Египта. Тогда никто не подумает, что мы сумасшедшие.

В этот момент в коридоре раздался звонок телефона. Странно: это папа должен был звонить, а не наоборот. К тому же время позднее.

Но мои мысли перебил Стас:

– А как мы папе с мамой про одежду объясним?

– А никак. Будем говорить, что мы ее еще днем испачкали и порвали, а за ужином они этого не заметили. В такое поверить все-таки легче.

– И что, никому никогда ничего не рассказывать?

– Думаю, да.

– Потому что нам никто не поверит?

– Никто.

– Никто и никогда?

– Соседи по палате в психушке поверят! – разозлился я.

Стас замолчал. Но ненадолго.

– Да, ты прав, – кивнул он обреченно.

И тут в комнату ворвался папа. Сев на стул, он обалдело посмотрел на нас.

– Звонили из музея, – сказал он. – Сторож. Он услышал шум в запаснике. Спустился туда, а глыбы нет. А на ее месте лежит серебряный сфинкс. Выходит, все, что вы тут несли, – не бред? Выходит, ваша одежда состарилась? Точно? – Он переводил испытующий взгляд с меня на Стаса. Как же все-таки здорово, что папа у нас такой прогрессивный.

– Ну, чего молчите?

– Костя, – посмотрел на меня Стас, крыша у которого продолжала активно ехать. – Костя, ау нипа, ламабай ля-ля?[30]

– Молчи, если хочешь, – огрызнулся я по-русски. И принялся заново все рассказывать папе. Только подробнее и понятнее.

Глава восьмая,

в которой папа бросает бумеранги, а невеста сводит счеты с женихом

Когда я закончил, папа долго сидел, обхватив голову руками. Потом сказал:

– Хорошо, что о вас заботились, чтобы беды не вышло. Хорошо.

Стас осторожно спросил:

– Так ты нам веришь, пап?

– Верю, – торжественно сказал папа. – Но больше никто не поверит. Даже мама. Доказательств-то нет, машина времени улетела…

– А Шидла?

– Что?

– Ну, сфинкс наш. Он ведь живой… ну, не совсем живой, но и не совсем мертвый. Он в музее лежит.

Папа подскочил и испустил сдавленный вопль. Потом ловко метнул в Стаса его одежду, а в меня – мою.

– Бежим в музей, чтобы быстрее сфинкса увидеть, чтобы первооткрывателями стать. В окно лезем, чтобы мама не услышала, чтобы объяснять не пришлось… – Папа набрал полную грудь воздуха и торжественно закончил: – Чтобы не задерживаться!

В таком состоянии папа для споров не приспособлен. Мы со Стасом быстро надели свои обноски и вслед за ним выпрыгнули в окно. Папа стоял на тротуаре, приплясывая от нетерпения. На нем были лишь штаны от трико, пузырящиеся на коленях, и тапочки на босу ногу. Но это его не смущало.

– Бежим, – велел папа, и мы побежали. Нами овладел азарт: здорово все-таки будет вновь увидеть Шидлу, пусть и в засушенном состоянии.

– А ключ от музея у нас, – похвастался я. – Вот. Можно сторожа не беспокоить, через служебный ход пройти.

– Знаю, что у вас, – на бегу ответил папа. – Как бы вы иначе в музей попали. Думаете, папа у вас совсем дурак?

Папа по-детски подпрыгнул на бегу и торжествующе закончил:

– Нетушки! Не совсем!

Дальше мы бежали молча. Войдя в музей, папа сразу защелкал выключателем, но свет не горел.

– Наверное, из-за старта машины времени все пробки перегорели, – предположил Стас.

– Возможно-возможно, – рассеянно сказал папа. Он двинулся в темноту, а мы пошли следом, ориентируясь по его шагам. Но папа пошел не в египетский зал, а в зал девятнадцатого века. Там он снял с экспозиции керосиновую лампу, быстрым шагом направился в свой зал доисторического периода и вытащил из шкафа графин с маслянистой жидкостью. Мы знали, что на графине написано: «Нефть».

– Нефть, нефть… – раздраженно сказал папа. – Где я им нефть найду? У нас не Баку и не Уренгой. Керосин тут… Но это даже хорошо.

Быстро заправив лампу, папа с поразительной ловкостью высек искру кремнем и куском железного колчедана, лежавшими под табличкой: «Огонь – друг первобытного человека».

Когда стало светло, мы с облегчением вздохнули. Все-таки в темноте как-то неуютно. Тем более что у меня вдруг возникло гнетущее предчувствие. Что-то мы забыли. Что?

– Костя, а чего мы забыли? – вдруг спросил Стас. Я даже не удивился и просто пожал плечами.

Вслед за папой мы спустились в запасник. И сразу же увидели среди каменных обломков бедного сфинкса, валявшегося лапами кверху.

Поставив керосиновую лампу на пол, папа присел возле Шидлы. Бережно перевернул его в нормальное положение, отряхнул пыль и каменное крошево.

– Видели бы сфинксы, как бережно люди к ним относятся! – с гордостью сказал мне Стас. Я кивнул.

– Наконец-то, – прошептал папа. – Так вот ты какой, инопланетянин!

– Это не ино… – пискнул было Стас. И замолчал. Действительно, Шидла ведь был не только пришельцем из будущего, но и инопланетянином! Сбылась папина мечта!

Минуту мы стояли в тишине, пока папа ощупывал, обнюхивал и осматривал Шидлу. Потом он повернулся к нам и виновато спросил:

– Исследовать вы его не дадите, да?

– Не дадим! – хором ответили мы. Потом я пояснил:

– Он ведь живой! Он в будущем оживет!

А Стас укоризненно добавил:

– Шидла нам жизнь спас, папа! И домой помог вернуться!

Тяжело вздохнув, папа поднялся, окинул взглядом зал. От керосинки по стенам бегали причудливые тени.

– Полиглоты, зачем оружие-то со стен сняли? – укоризненно спросил папа. – Только не говорите, что это не вы – не поверю!

Действительно, на стене больше не было древнеегипетских дротиков. И бронзовый меч, лежавший в застекленной витрине, исчез…

– Папа, ты, конечно, не верь, но это не мы, – сказал Стас.

– Да?

– Да.

Мы со Стасом посмотрели друг на друга. И вдруг мгновенно поняли.

Фараон!

На его руках были браслеты-оживители! А папа щелкал дистанционным пультом. Значит…

Мы повернулись к саркофагу. Неменхотепа там не было.

– Выходит, нам тогда не показалось! – непонятно чему обрадовался я.

– Папа, только не пугайся, – деревянным голосом сказал Стас. – По музею бродит ожившая мумия.

– Что? – Папа неуверенно улыбнулся. – Шутите, колумбы?

– Она всего одна, – неуверенно сказал Стас, словно даже в этом вопросе испытывал сомнения. – Бедный, напуганный маленький фараончик.

Из темноты, словно укоряя Стаса за неискренность, со свистом вылетел дротик. Брошенный меткой рукой и с недюжинной силой, он проделал в волосах Стаса аккуратный пробор и глубоко вонзился в кирпичную стену. Стас ошалело заморгал, явно удивленный тем, что еще жив.

– Кто кидается в моего сына дротиками? – строго спросил папа. Потом принял позу танцующего павлина из индонезийской народной борьбы башкахана и добавил: – Чтобы убить.

– Это фараон-н-н! – плаксиво сказал Стас и сел на пол. Маленький он все-таки, не выдержали нервы, подумал я, садясь рядом. А из темноты гордо вышел Владыка Верхнего и Нижнего Египта, четырехкратный победитель в гонках на колесницах, фараон Неменхотеп IV.

Он похорошел. Браслеты не только оживили его, но еще и исцелили от туберкулеза и, наверное, от десятка других мелких болезней. На щеках играл здоровый румянец, в глазах поблескивали задорные искорки.

– Мерзкие слуги Сета! – заорал фараон, потрясая оставшимся дротиком. Меч был заткнут у него за пояс. – Вы обманом бросили меня в кипящее масло! Вы заточили меня после смерти в подземелье, без придворных, слуг и жен! И вот сейчас я вас убью!

Вряд ли папа понял всю эту речь, произнесенную, естественно, на древнеегипетском. Но последнюю фразу понял точно. «Зап ук кизнец!» – часто кричали мы со Стасом друг другу. «Я тебя убью!» Но мы же кричали понарошку, а фараон – нет!

– Послушайте, мы же интеллигентные люди, – начал по-русски папа. – Я – археолог, вы – фараон. Мы сможем договориться…

– А вот и Сет, – не слушая папу, удовлетворенно сказал фараон. – Вначале убью твоих прислужников, потом – тебя.

Подумав, фараон добавил:

– Чтобы Осирис меня похвалил.

Интонацию папа понял. Он затравленно огляделся, потом сказал нам со Стасом:

– Быстро – в японский зал. Я прикрою.

Нас долго упрашивать не пришлось. Мы на четвереньках бросились по лестнице. На ходу я подумал, что папа выбрал японский зал, потому что там очень трогательные картинки на стенах и обстановка умиротворяющая.

Ошибся я. Плохо знал папу.

Вслед нам несся шум. Фараон все-таки боялся в открытую броситься на самого Сета, зато осыпал папу угрозами. Хорошо еще, что папа их не понимал. Подхватив фонарь, он отступал следом за нами и, надеясь, что фараон угомонится, успокаивающе приговаривал:

– Я всегда уважал фараонов. Мы можем договориться как интеллигенты. Все будет хорошо…

Фараон шел за папой, махая дротиком и распаляя себя выкриками. Я вдруг очень четко понял: не угомонится. Самостоятельно не угомонится.

– Надо милицию вызвать, – прошептал я Стасу, поднимаясь на ноги.

– А что скажем? В египетском зале фараон с дротиком бегает? Они не приедут, они «скорую» пришлют. А врачей жалко, даже психиатров. Им в двадцать пятом веке столько работы предстоит…

– Давай скажем, что пьяный хулиганит, папу убить грозится, – с неожиданной дрожью в голосе сказал я.

– Не поможет, – заявил Стас. – Он иностранец. У него дипломатическая неприкосновенность.

Папа с фонарем и фараон с дротиком вошли в японский зал. Взглянув на фараона, я понял – тот на грани. Сейчас взорвется.

– А что с ним милиция может сделать? – спросил я Стаса.

– Выслать, – неуверенно предположил тот.

– Куда? В Древний Египет?

Стас вдруг разразился истерическим хохотом. Это спасло папу. Фараон как раз замахнулся, чтобы пронзить его дротиком, но от неожиданного звука рука у него дрогнула, и смертоносное оружие вновь пролетело над нами.

– Ты опять хочешь убить моего младшего сына?! – заорал папа и взмахнул ногой. С нее слетел тапочек и врезал фараону по глазу. Тот взвыл и отскочил в сторону. Я-то понял, что папа вовсе не замышлял такой хитрый финт, он просто хотел продемонстрировать удар ека-гири. Но фараон всего этого не знал. Теперь он с опаской поглядывал на оставшийся у папы тапочек, ожидая нового нападения. Меч фараон вытащил из-за пояса и крепко сжал в руках.

– Конец тебе, фараон, – ледяным голосом сказал папа. Подошел к одной из витрин и грохнул кулаком по стеклу. Стекло не разбилось. Тогда папа просто выдвинул из-под стекла деревянный лоток и небрежно сгреб с него что-то.

Сюрикены! Я вспомнил, что именно здесь хранилось смертоносное оружие ниндзя, и затаил дыхание. А фараон, почуявший неладное, побежал к папе, крутя меч над головой.

– Ий-я! – крикнул папа и по очереди метнул в фараона всю горсть сюрикенов. Метнул просто шикарно, всеми возможными способами: навскидку, через плечо, с замахом от живота, а под конец, уворачиваясь от меча, в падении. Все сюрикены нашли цель и вонзились в фараона.

Концы сюрикенов торчали из Неменхотепа IV, как иглы из ежа. Фараон слегка покачивался, но еще стоял. В шоке, наверное. Папа медленно поднялся с пола, в глазах его были слезы.

– Прости, фараон, – прошептал папа. – Так получилось…

Неменхотеп поднял руку и вынул изо лба сюрикен. Задумчиво осмотрел его и бросил на пол. На лбу появилась капелька крови, и все. Даже дырки не осталось. Потом фараон встряхнулся, как мокрая кошка, и сюрикены осыпались на пол. Папа сразу прекратил сокрушаться.

– Оживитель! – заорал я. – Он еще включен! Стас, доставай!

Он уже и сам понял. Вытянул из кармана пульт, поглядел на переключатель и горестно закричал:

– Включен! Неменхотеп неуязвим!

– Так выключайте, чтобы уязвимым стал! – крикнул нам папа, отбегая обратно к экспозиции японского оружия. Ему предстоял еще один бой. Но, между прочим, по его же вине: кто просил папу щелкать переключателем? А если бы у нас в карманах лежали портативные атомные бомбы? Никогда нельзя ничем щелкать и нажимать на кнопки, если не знаешь, какой получишь результат!

Стас послушно выключил оживитель. И фараон, на мгновение остановившись, замотал головой. Почувствовал, видимо. Но все же крикнул в потолок:

– Слава тебе, о Осирис, сделавший тело мое прочно-неуязвимым против ударов Сета!

Папа тем временем вооружался. Он взял в правую руку кусари-чигирики, в левую – тонфу. Грозно потрясая кусарями, произнес:

– Последний раз предупреждаю тебя, фараон…

Но Неменхотеп не стал его слушать. Он ринулся в атаку. И закипела жестокая битва.

Вначале побеждал папа – за счет экзотичности своего оружия и удивления фараона, который почувствовал боль от ударов. Папа два раза съездил Неменхотепу по голове тонфой – это напоминало разборку американского полицейского с гаитянским эмигрантом. Потом удачно набросил кусари-чигирики на ноги фараона и свалил его на пол.

Но и Неменхотеп оказался бойцом не промах. Ударом меча он перерубил цепь на кусарях-чигириках, и папа остался с древком, на котором болтался обрывок цепи. Другая часть цепи вместе с грузиком вдребезги расколотила древнюю вазу, лишь неделю назад отреставрированную мамой.

– Па-па, па-па! – скандировали мы со Стасом.

Папа и фараон сражались. Неменхотеп еще раз получил тонфой по голове, а это очень больно. Американские полицейские не зря свои дубинки с них скопировали. Но, видимо, ожив, фараон получил огромный запас сил. Он махал мечом как заведенный, а от ударов лишь морщился, но не отступал.

– Анубисга гордак векп фараонга![31] – крикнул я в надежде отвлечь его. Но Неменхотеп лишь начал скверно ругаться.

Когда он окончательно прижал папу к стене, а мы со Стасом готовы были разреветься, папа вновь продемонстрировал виртуозное мастерство. Он с жутким воплем бросил себе под ноги какой-то кулечек, и по глазам резанула яркая вспышка. Когда мы вновь прозрели, папы уже не было, а Неменхотеп бродил по кругу, растирая слезящиеся глаза и ругаясь уж совершенно неприлично. Я даже не ожидал, что древнеегипетский такой богатый. Временами, делая просвет между непристойностями, фараон выкрикивал:

– Где ты, мерзкий Сет! Ну дай мне намотать твои кишки на твою голову! Ну дай мне потоптать тебя ногами, осквернитель гробниц!

– Каких гробниц? – возмутился Стас.

Тут фараон услышал его и кровожадно улыбнулся:

– Ладно, я пока изрежу на кусочки твоих прислужников!

Мы с братом со страху прижались друг к другу. Но папа отозвался – из соседнего зала, австралийского.

– Я здесь, любимая, приходи, чтобы я поцеловал тебя!

Это было одно из немногих известных папе египетских предложений. Мама научила. Но фараон воспринял папины слова уж совершенно ужасно. Он заорал такое, что я вначале ничего не понял, а потом обрадовался, что не понимал. Фараон высоко поднял меч и бросился в австралийский зал. Мы – следом.

– Последняя битва, – дрожащим голосом возвестил Стас. Я не ответил. И так было ясно, что сейчас все решится.

Папа стоял в самом конце зала. В руке у него был боевой бумеранг из железного дерева. За резинкой трико – еще один.

Фараон бежал на папу, как носорог на аборигена. Папа отвел руку и небрежно бросил бумеранг. Тот с жужжанием разрезал воздух и стукнул фараона по лбу. Неменхотеп недоуменно крякнул и сел на корточки.

– Браво! – закричал я.

– А почему бумеранг не вернулся? – поинтересовался Стас.

Папа повернулся к нам и гордо пояснил:

– Бумеранги возвращаются, только если промажешь. А боевые бумеранги не возвращаются вообще.

Фараон неуверенно привстал. Папа не целясь метнул второй бумеранг.

– А почему боевые не возвращаются? – полюбопытствовал Стас.

– Видишь ли, это связано с аэродинамикой… – повернувшись к Стасу, начал папа.

Этот бумеранг был неправильный. Или не боевой. Он вернулся.

Тюкнутый в затылок бумерангом, папа тоже сел на корточки. Он слабо мотал головой, но остальные члены у него не двигались.

Фараон доковылял до папы и высоко занес бронзовый меч.

– Сейчас убью тебя, потом – твоих прислужников, – сообщил он.

Я схватил стоящий в углу зала веник – ну хоть чем-то надо запустить во врага. Но тут из-за спины послышался совершенно ледяной голос: