— Это приятно, потому что уводит от действительности, но ведь это всего лишь иллюзия. И она, в сущности, ни от чего не спасает. Это своего рода бегство, попытка укрыться в безумии, если вы еще не совсем безумны. А мне кажется, что вы не потеряли рассудка.

— Нет, не потеряла, — сказала Лаура. — Но порой я об этом жалею.

— Ничего нет проще, — сказал Джулиус. — И если вы хотите свихнуться с помощью марихуаны, ЛСД, половых извращений или чего-нибудь еще, едва ли найдутся слова, которые могли бы вас от этого удержать.

— Нет, — сказала Лаура, — я этого не хочу, но только… только…

— Я понимаю, — сказала Луиза. Она повернулась к Джулиусу. — Просто иногда так скверно на душе, чувствуешь себя такой несчастной, что становишься самой себе нестерпима, и хочется вывернуться наизнанку… Ведь лучше все же одурманить себя, чем совсем покончить с собой.

— Да уж, конечно, — сказал Джулиус, — только потом вам все равно приходится спускаться на землю с этих заоблачных высот, а пока вы витаете там, жизнь ваша ничуть не становится лучше. А то, пожалуй, и хуже.

— Да, пожалуй, — сказала Лаура.

— Значит, надо держаться и уметь ждать и пытаться изменить к лучшему то, что в ваших силах, — сказал Джулиус.

— Но все это слишком огромно, — сказала Лаура. — Я имею в виду такие вещи, как война, например…

— Все равно нельзя терять головы, — сказал Джулиус. — Делайте что можете, и не теряйте головы.

— Наверно, вы правы, — сказала Лаура.

— В жизни много прекрасного, — сказал Джулиус, — только надо, чтобы это пришло к вам. И любовь, и материнство, и книги, и музыка, и живопись, и идеалы. Бывает, мы сами все упускаем, и я понимаю, что здесь у нас, в Америке, многое порядком подпорчено, но все-таки это существует и нужно уметь ждать и находить.

— Согласна, — сказала Лаура. Она улыбнулась и встала.

— Ты хочешь уйти? — спросила Луиза.

— Да, я, пожалуй, пойду, — сказала Лаура. — Хочу посмотреть, как там Эдди.

— Ладно, и я с тобой, — сказала Луиза, поднимаясь со стула.

— Нет, — сказала Лаура, — не надо. Со мной все будет в порядке.

— Ты уверена? — спросила Луиза.

— Уверена. Я возьму такси.

— Ну хорошо, — сказала Луиза и опять села.

— У меня с собой ничего не было? — спросила Лаура.

— Нет, — сказал Джулиус.

— Ну что ж, до свиданья. — Она протянула Джулиусу руку, и он встал. — Спасибо вам, — сказала она и ушла.

Оставшись вдвоем с Джулиусом, Луиза сразу ощутила неловкость. Она допила холодный кофе, оставшийся в чашке.

— Я, пожалуй, тоже пойду, — сказала она.

— Куда вам спешить, — сказал Джулиус, которому тоже явно было не по себе.

С минуту они молчали, потом Джулиус спросил:

— С ней ничего не случится, как вы думаете?

Луиза пожала плечами.

— Надеюсь. Но вообще она эмоциональная девочка.

— А вы разве нет? — с улыбкой спросил Джулиус.

— Разумеется, — сказала Луиза резко. — Только меня наркотики не интересуют, у меня другое.

Улыбка сбежала с лица Джулиуса, и он покраснел от смущения.

— Любовь… — проговорил он.

— Бросьте, — сказала Луиза. — Это я уже пробовала.

— Любовь может быть совсем иной, — сказал Джулиус.

— Слышала я эту проповедь.

— Возможно. — Джулиус нахмурился и поспешно отвернулся к окну.

— Не сердитесь, — сказала Луиза. — Считайте, что у меня не все дома. У нас тут полно психов. Если бы мы болели телом, а не душой, у нас были бы пятна на коже или желтые лица… А когда не в порядке голова, это не сразу бросается в глаза.

— Ясно, — сказал Джулиус.

— Да вы теперь уж, верно, и сами это заметили, — сказала Луиза.

— А вы не ходите к психоаналитику? — спросил Джулиус.

— Как же, хожу, — насмешливо отвечала Луиза, — но что он может сделать, он сам такой же псих, как я. Здесь, в Кембридже, это вроде бубонной чумы. Да и во всей Америке тоже. Ну, бывают, конечно, исключения… Вот вы, похоже, этим не страдаете.

— Вы так считаете? — спросил Джулиус с оттенком иронии в голосе.

Луиза внимательно всмотрелась в его лицо.

— Нет, — сказала она. — По-моему, нет.

— А почему, как вы думаете?

— Не знаю. Может быть, потому, что вы мексиканец.

Джулиус негромко фыркнул, словно это был именно тот ответ, которого он ждал.

— Я наполовину янки, — сказал он.

— Ну да, — сказала Луиза, — но, должно быть, ваша мексиканская половина обеспечивает иммунитет. Примесь индейской крови, скорее всего. Вы ведь не спрашиваете себя беспрерывно, что вы делаете и зачем, и что с вами будет дальше, и счастливы вы или нет, как это делает каждую секунду любой рядовой американец. Вы просто такой, какой вы есть. Наверно, именно поэтому я и привезла Лаури сюда.

Джулиус молчал, и Луизе стало неловко.

— Я надеюсь, вы не рассердились… за то, что я притащила ее к вам.

— Нет, — сказал Джулиус. — Я был рад.

— В самом деле?

— В самом деле.

— Значит, мы можем быть друзьями? Даже если вы не хотите… ну, словом…

Джулиус улыбнулся.

— Конечно, мы можем быть друзьями.

— Тогда расскажите мне что-нибудь о себе.

— Что же вам рассказать?

— Что хотите. В конце концов, вы ведь кое-что знаете обо мне, потому что знакомы с моим отцом. А мне известно только, что ваш отец… Вы сказали, что у него было много различных занятий.

— Да, это так.

— А что он делает теперь?

— Он умер.

— Умер? Но об этом вы не говорили мне.

— Нет, — сказал Джулиус.

— Я хочу сказать, вы говорили о нем так, словно он жив.

— Нет, он умер.

— И как давно?

— Когда мне было четыре года.

— Как это, должно быть, ужасно, — сказала Луиза, так сухо произнося банальные слова сочувствия, словно она совсем не была уверена в том, что жизнь без отца это такая уж скверная штука.

— У меня осталась мать, — сказал Джулиус.

— Я понимаю.

— И дядя. Брат моего отца.

— А что он за человек?

— Он взял на себя заботу обо мне, — сказал Джулиус. — Навещает меня… Каждый год прилетал повидаться со мной в день моего рождения.

— Он живет где-то здесь?

— Нет, в Вашингтоне.

— И прилетал в Альбукерк? Каждый год?

— Да.

— Классный дядюшка.

— Он купил дом для моей матери и платит за мое обучение здесь.

— Вы, я вижу, многим ему обязаны.

— Я не мог бы приехать сюда, если бы не он.

Луиза встала.

— Можно я сварю еще кофе? — спросила она.

— Разумеется, — сказал Джулиус.

Луиза взяла кофейник, наполнила его водой из-под крана и поставила на плиту; ожидая, пока закипит вода, она стояла к Джулиусу спиной, отставив одну ногу, перенеся всю тяжесть тела на другую.

Джулиус потер лицо руками и из-за растопыренных пальцев окинул взглядом ее стройную фигуру.

— Я надеюсь, вы не думаете… из-за того, что произошло… ну, вы понимаете… не думаете, что я… что вы мне не нравитесь, — сказал он.

Луиза с улыбкой обернулась к нему.

— Нет, не думаю, — сказала она. И прибавила: — Это все, конечно, из-за расовых предрассудков.

Он рассмеялся, и она тоже. Вода закипела. Луиза насыпала в чашки растворимого кофе и села. Оба молчали, словно им вдруг стало трудно находить слова, но оба чувствовали, что расставаться им уже не хочется.

— Вероятно, ваш дядя очень гордится таким способным племянником, — сказала наконец Луиза. Выражение лица у нее стало чуть насмешливое и вместе с тем нежное.

— А быть может, он совсем в этом не уверен.

— Если бы вы не были таким способным, отец не взял бы вас в свой семинар.

Джулиус пожал плечами.

— Впрочем, я не думаю, что вы так уж много почерпнете из занятий с ним, — сказала Луиза. В голосе ее вдруг прозвучала горечь.

— Я уже очень много почерпнул, — сказал Джулиус.

— Не могу себе представить, чтобы он мог научить вас чему-нибудь… Ну, чему-нибудь действительно полезному.

— Почему же нет?

— Да потому, что он, как бы это сказать… безнадежен.

— В каком смысле?

— Он, может быть, и сумеет преподнести вам чужие идеи, но своих собственных у него нет.

— Не каждому дано быть Карлом Марксом.

— Конечно, и я не требую от него, чтобы он непременно был гением, но какие-то свои принципы он ведь должен иметь.

— А у него их нет?

— Нет. В сущности, нет.

— А у вас?

Луиза посмотрела на Джулиуса.

— Тоже нет, — сказала она, — но я хочу их иметь.

Джулиус отвел глаза.

— А как вы думаете их приобрести?

— Сама не знаю. С помощью кого-нибудь, кто их имеет, вероятно.

— Только не смотрите при этом на меня, — сказал Джулиус со смехом.

Но она продолжала на него смотреть.

— Я знаю, что они у вас есть, только вы не хотите сказать мне, в чем они состоят.

— Вы лучше попытайте на этот предмет Дэнни, — сказал Джулиус. — Он весь напичкан принципами.

— Дэнни? Да. Я знаю.

— Вы же видели, что с ним было, когда убили Че.

— Ну да, видела, только в это время у меня на уме было совсем другое, не так ли? — Она улыбнулась Джулиусу, и он неожиданно наклонился и поцеловал ее. На секунду все мускулы ее тела напряглись, потом и губы и тело стали податливы.

Когда поцелуй прервался, Джулиус встал. С минуту они смотрели в глаза друг другу: она сидя, закинув голову, он — стоя возле нее. Потом Луиза опустила глаза и сказала:

— Мне пора идти.

Она поднялась, и Джулиус отступил в сторону и проводил ее до двери.

9

На следующее утро Луиза, покинув родительский кров, направилась в другой, не столь фешенебельный район Кембриджа и остановила свой «фольксваген» перед маленьким домиком, укрывшимся в тени каштанов. Она постучала у парадного входа, подождала немного. Дверь отворила худощавая женщина лет пятидесяти.

— Здравствуйте, миссис Глинкман, — сказала Луиза. Женщина смотрела на нее молча.

— Вы не узнаете меня? — спросила Луиза.

— Луиза?

— Правильно.

— Ну конечно же, узнала, — сказала женщина.

— Я хотела, если позволите, спросить у вас, — сказала Луиза, — где теперь живет Дэнни?

— Вот здесь и живет, — сказала миссис Глинкман. — Входи, прошу.

Луиза вошла в маленький уютный дом, весь пропахший трубочным табаком доктора Глинкмана.

— Бруно, — сказала миссис Глинкман, подойдя к двери кабинета. — Это Луиза. — И прибавила, чуть понизив голос: — Пойди поздоровайся с Бруно, а я погляжу, проснулся ли Дэнни.

Луиза отворила дверь кабинета, в котором она так часто бывала года два назад, и, как всегда, приготовилась увидеть черные очки, скрывающие невидящий взгляд.

— Здравствуйте, доктор! — сказала она громко, чтобы он сразу понял, что это она стоит в дверях.

— Луиза? — произнес слепой ученый — грузный темноволосый мужчина, чуть постарше своей жены, и повернулся в кресле лицом к Луизе.

— Как поживаете? — спросила Луиза.

— Я-то? Да что ж, все по-старому. А как ты? Мы тебя давненько не видели.

— Я была в Калифорнии.

— В Калифорнии? Да, я слышал про это. — Голос его звучал грустно, как видно, ему уже все было известно.

— А теперь ищу работу, — сказала Луиза. — Вам, между прочим, не нужна секретарша?

— Еще как! — Он рассмеялся. — Если бы я только мог себе это позволить.

Луиза поглядела на груду книг для слепых, наваленную возле его кресла.

— Вы ведь по-прежнему преподаете? — спросила она.

— Да, преподаю… Как могу.

— Прекрасно.

— А Дэнни теперь занимается в семинаре у твоего отца… Взял его, хотя мальчик еще только на втором курсе. Это очень любезно с его стороны.

— Все говорят, что Дэнни очень умный, — сказала Луиза.

— Ну, хватит вам, — с притворно смущенным видом сказал Дэнни, появившись позади Луизы и засовывая рубашку в брюки.

— Это ты, Дэнни? — спросил доктор Глинкман.

— Я, папа, кто же еще.

— Замечаешь, Луиза, — сказал доктор Глинкман, — вот уже начинаю понемногу глохнуть.

— Неправда, папа, — сказал Дэнни.

— Ну, конечно, неправда, — насмешливо повторил отец.

— Прости, пожалуйста, если вытащила тебя из постели, — сказала Луиза, поглядев на взлохмаченные волосы Дэнни.

— Наш гений мог бы пойти далеко, — сказал доктор Глинкман, — если бы умел вставать чуточку пораньше.

— Уинстон Черчилль просматривал государственные бумаги, лежа в постели, — сказал Дэнни.

— И ты, значит, взял себе за образец Уинстона Черчилля? — сказал доктор Глинкман. — А я-то думал Че Гевару.

Дэнни покраснел.

— Пойдем выпьем кофе, — сказал он Луизе.

— А ты к нам заглядывай, — сказал доктор Глинкман Луизе.

— Непременно, — сказала Луиза. — Если вы не против.

Она прошла следом за Дэнни на кухню. Мать Дэнни, видимо, поднялась наверх или куда-то ушла.

— Можно я займусь завтраком? — спросил Дэнни.

— Ладно, валяй, — сказала Луиза и уселась за кухонный стол.

— Как ты живешь? — спросил Дэнни.

— Нормально, — сказала она.

— А по правде?

— Лучше, чем прежде, во всяком случае.

— Я огорчился, узнав, что у тебя все расстроилось с этим парнем… с Джесоном.

— Ничего, это к лучшему.

— Что, не получилось?

— Да, не получилось. — Луиза обвела глазами кухню: старый холодильник, газовая плита… — Хорошо у вас здесь, — сказала она. — Ничего не переменилось.

— Да, — сказал Дэнни. — С виду все по-старому.

— А не с виду?

Дэнни пожал плечами.

— Не знаю.

— Сам-то ты не изменился?

— Я стал старше.

— Это само собой, но идеи ты исповедуешь все те же?

— Они несколько видоизменились.

— Понятно.

— Ты живешь с родителями?

— Как когда. Я сняла квартиру в Бостоне, только… понимаешь, временами хочется пожить одной, а временами — нет.

— Понимаю, — сказал Дэнни.

— А ты меня просто изумляешь, — сказала Луиза.

— Чем?

— Из всех ребят, которых я знаю, ты единственный ухитряешься жить с родителями, и глотку вы при этом друг другу не перегрызли, и в сумасшедший дом никто не угодил.

— Мы тоже, случается, ссоримся, — сказал Дэнни.

— А тебе никогда не хотелось удрать от них? — спросила Луиза.

— Конечно, хотелось, — сказал Дэнни, — но вместе жить дешевле. И потом, мне кажется, отцу это приятно.

Мы с ним беседуем обо всем.

— Он не похож на других.

— Конечно. Он же слепой.

— Я не то имела в виду — он вообще не такой, как другие.

— Да, и у него есть, что сказать.

— Тебе повезло.

Дэнни с аппетитом принялся за бекон и гренки с кленовым сиропом.

— А твой отец… — начал он и замолчал, решив сначала прожевать. Потом заговорил снова — У твоего отца все получается себе наперекор, но, надо признать, что он пытается.

— Пытается — что?

— Понять, что нужно делать.

— А что же нужно делать?

Дэнни снова основательно набил рот, потом отхлебнул кофе.

— Видишь ли, он слишком увяз в этих бесконечных академических рассуждениях и дебатах при полном отсутствии какого-либо действия.

— Вот именно, — с горечью сказала Луиза. — Он ничего не делает, потому что не хочет никаких перемен. А разговоры — они ведь ему ничего не стоят.

— То же самое ты можешь сказать и про себя, — заметил Дэнни.

— Вероятно, ты прав, — сказала Луиза.

— Ну скажи… что бы ты хотела изменить?

— Самое себя… По крайней мере не быть собой. Я хочу освободиться от себя.

— Правильно, — сказал Дэнни. — Это тебе необходимо.

— Я хочу сделать что-то очень нужное и бескорыстное, — сказала Луиза и поглядела на Дэнни, который продолжал пить кофе.

— А вот я действительно намерен сделать кое-что нужное… но боюсь, ты назовешь это рассудочным своекорыстием.

— А что именно? — спросила Луиза.

— Бороться.

— Это хорошо — бороться. Но как и с кем?

— Господи, боже мой, это ты должна решить сама.

Выбор велик. Для начала можно выбрать кого и что угодно, лишь бы все всколыхнулось.

— Чтобы началась революция?

— Да.

— Я буду с тобой, Дэнни.

Дэнни поглядел на нее, держа чашку с кофе у губ.

— Ты уверена?

— Да.

— Я ведь говорю о настоящем деле, Луиза. Это не психотерапия для богатых маленьких невротичек.

— Да, конечно, — сказала Луиза, нервно глотнув, — да, я понимаю.

Дэнни поставил чашку и поглядел на часы.

— Между прочим, — сказал он, — ты пришла как раз вовремя.

— Вот как?

— Потому что через полчаса придет кое-кто еще из семинара, чтобы поговорить о том, что мы должны предпринять.

— А мой отец знает об этом?

— Нет. И не должен знать.

— Я-то ничего ему не скажу.

— Ни в коем случае.

— А твой отец знает?

— В общих чертах.

— А что он говорит?

— Он против.

— Почему?

— У него есть на то свои причины.

Луиза не стала больше спрашивать. Она ждала.

— Он считает, что это опасно, — сказал Дэнни.

— Мне кажется, он прав.

— Да, — сказал Дэнни, — то, что мы задумали, очень опасно. Но это важно, и это должно быть сделано.

10

Пришли те двое из семинара, кого ждал Дэнни, — Элан Грей и Джулиус Тейт. Последний, казалось, был ошеломлен, увидев здесь Луизу, и — так же, как и Элан, — искоса поглядел на Дэнни, когда тот предложил разрешить Луизе принять участие в их совещании. Однако ни один из них не мог привести сколько-нибудь основательных возражений, а Дэнни заявил, что он дружит с Луизой уже три года и ручается, что они вполне могут ей доверять.

После этого все четверо поднялись наверх, в комнату Дэнни, и расположились там — кто на постели, кто на подушках, брошенных на пол, а Дэнни сел на стул у своего письменного стола.

— Тебе слово, — сказал он Элану. Неуверенно поглядев на Луизу, Элан заговорил.

— Для меня очевидно следующее, — сказал он. — Нам теперь уже достаточно хорошо известно, как начинаются революции и как они побеждают, и все мы — по крайней мере все те, кто находится здесь, — согласны с тем, что революция не только желанна, но и необходима.

— Да, согласны, — сказал Дэнни.

Джулиус молча кивнул.

— Она необходима, — продолжал Элан, — не только нашему американскому обществу, но и как вклад в борьбу против международного империализма.

— Ты имеешь в виду Вьетнам? — спросила Луиза.

— И Вьетнам, — сказал Элан, — но также и Южную Америку и Африку… Везде, где только это удается, американский капитал распространяет свое влияние и стремится использовать природные ресурсы малоразвитых стран — полезные ископаемые, дешевую рабочую силу и тому подобное. Так вот, мы трое… вернее, четверо… решили, насколько я понимаю, перейти от отвлеченного изучения политики как науки к определенным политическим акциям: иными словами, мы рассматриваем себя как частицу материального исторического процесса.

Трое его слушателей кивнули головой в знак согласия.

— Повторяю, — продолжал Элан, — мы знаем, как возникают революции и как они достигают победы, потому что мы видели, что сделал Мао и что сделал Кастро, и мы читали у Мао, у Че, у Кастро, у Зиапа и Режи Дебрэ о том, как это было сделано. Все, что от нас требуется, это — переплавить извлеченный из их опыта урок в тактику и стратегию, соответствующую нашим собственным специфическим условиям.

Элан говорил негромко, отчетливо, без запинок; трое более молодых членов совещания слушали его с глубоким вниманием.

— Крестьянская партизанская война Мао и Кастро в нашей стране примет форму городской партизанской войны. Городская беднота — вот тот садок, в котором будет ловиться наша рыбка. В отличие от крестьянства в сельскохозяйственных странах. Сьерра-Маэстру заменят улицы Бостона, Чикаго и Нью-Йорка.

— А ты считаешь, — спросил Джулиус, — что партизаны в городах могут быть так же неуязвимы, как был Кастро у себя в Сьерре?

— Да, считаю, — сказал Элан. — Если они пользуются доверием народа, Посмотрите на мафию. Даже эта паразитическая организация неуязвима, потому что итало-американская беднота лучше понимает ее и в каком-то смысле больше доверяет ей, чем правительству Соединенных Штатов.

— И не без известного основания, — сказал Дэнни.

— Разумеется, — сказал Элан. — Совершенно так же, как негры никогда не выдадут своего преступника белому полицейскому.

— Негры, — сказал Джулиус, — вот подлинные жертвы нашей системы. Разве они не должны быть привлечены к участию в революции?

Элан посмотрел на Дэнни.

— Не знаю, — сказал он.

— Иначе говоря, разве Сэм не должен был бы сейчас быть здесь, с нами.

— Не знаю, — повторил Элан. — А ты считаешь, что должен?

— Не вижу причины, почему нет.