— Дверь, которую, как выяснилось, проверяла Secret Service, — сказал Ингвар Стубё. — Точнее, Джеффри Хантер. Когда вы обнаружили, что он пропал?

Уоррен Сиффорд медленно выпрямился. Только теперь Ингвар заметил, что он сильно порезался. Пластырь возле левого уха промок от крови. И с лосьоном после бритья Уоррен немного перестарался.

— Он сказался больным, — наконец ответил американец.

— Когда?

— Утром шестнадцатого мая.

— Значит, он находился здесь еще до прибытия президента в Норвегию?

— Да. Он отвечал за безопасность гостиницы и приехал сюда тринадцатого мая.

Начальник полиции Бастесен помешивал ложечкой в кофейной чашке и как завороженный смотрел на крутящуюся вихрем жидкость.

— Я-то думал, эти парни совершенно неподкупны, — буркнул он по-норвежски. — Не удивительно, что мы застряли.

— Pardon mе,[42] — сказал Уоррен Сиффорд с заметным раздражением.

— Значит, больным сказался, — быстро проговорил Ингвар. — Наверно, что-то серьезное, а? Главный ответственный за президентскую безопасность в отеле заболевает всего за двенадцать часов до прибытия объекта — такое редко случается. Я бы предположил…

— У Secret Service людей хватало, — перебил Уоррен. — И потом, все шло по графику. Отель обыскали, планы разработали, часть помещений перекрыли, систему наблюдения наладили. Secret Service никогда не халтурит. У них в большинстве случаев есть backup,[43] хотите верьте, хотите нет.

— Однако тут они, похоже, схалтурили, — сказал Ингвар. — Раз один из ваших специалистов участвовал в похищении избранного президента США.

Повисло молчание. Начальник Службы безопасности Петер Салхус откупорил бутылку колы. Терье Бастесен наконец-то отставил чашку.

— С нашей точки зрения, это очень серьезно, — сказал он, стараясь перехватить взгляд американца. — Все давным-давно поняли, что тут замешан один из ваших людей, и даже не…

— Нет, — решительно перебил Уоррен. — Мы… — Он замялся, снова провел рукой по глазам. Словно намеренно пытался их спрятать. — Secret Service только вчера вечером установила, что Джеффри Хантер пропал, — сказал он после паузы, такой долгой, что один из секретарей успел принести подогретую пиццу и ящик минералки. — У них и других забот хватало. А болезнь, между прочим, вполне серьезная. Пролапс. Парень не мог пошевелиться. Утром шестнадцатого мая его буквально накачали обезболивающим, но без толку, он просто лежал в постели и дремал, встать не мог.

— Так он говорил.

Уоррен взглянул на Ингвара и слегка кивнул:

— Да, так он говорил.

— Врач его осматривал?

— Нет. У наших сотрудников солидная медицинская подготовка. Пролапс есть пролапс, тут помогает только покой и в крайнем случае оперативное вмешательство. Но с этим пришлось бы ждать до завершения президентского визита.

— Рентгеноскопия легко уличила бы его во лжи.

Уоррен промолчал. Наклонился к пицце, чуть заметно сморщил нос и брать не стал.

— Что же касается нас, ФБР, — сказал он, взяв бутылку воды, — то мы вообще ничего не знали, пока вы не показали мне пленку. Сегодня днем. А с тех пор, понятно, навели справки. И сопоставили свою информацию с тем, что выяснила сама Secret Service…

Уоррен встал, отошел к окну. Они сидели в кабинете начальника полиции на седьмом этаже Управления, откуда открывалась изумительная панорама майской ночи. Огни медийной деревни внизу горели ярче, и число их все увеличивалось. До самого темного времени суток еще целый час, но площадка купалась в искусственном свете. Деревья аллеи, ведущей к тюрьме, на фоне мрака по ту сторону парка казались могучей стеной.

Он отпил глоток воды, но так ничего и не сказал.

— Может, все дело попросту в деньгах? — тихо спросил Петер Салхус. — В деньгах для семьи.

— Если б все было так просто, — сказал Уоррен своему отражению в окне. — Дети. В жилом районе между Балтимором и Вашингтоном сидит сейчас в полном отчаянии вдова, которая понимает, что они с мужем сделали нечто ужасное. У них трое детей. Младший страдает аутизмом. Обстоит с ним более-менее благополучно. Он учится в специальной школе. А это дорого, и Джеффри Хантеру, должно быть, приходилось экономить каждый цент, чтобы сводить концы с концами. Но незаконных денег он не брал. Свидетельств такого рода нет. Зато за последние два месяца мальчика-аутиста дважды похищали. Каждый раз он снова появлялся, прежде чем поднимали тревогу, однако отсутствовал достаточно долго, чтобы родители запаниковали. Смысл ясен: сделай в Осло то, чего мы хотим, или больше не увидишь ребенка.

Петер Салхус явно был потрясен.

— Но разве опытный агент Secret Service позволит так себя шантажировать? Он что же, не мог позаботиться о том, чтобы его семью взяли под защиту? Кто, как не агент государственного ведомства, способен противостоять подобной угрозе?

Уоррен по-прежнему стоял к ним спиной. Голос звучал монотонно, будто он делал над собой усилие, чтобы досказать историю до конца:

— Первый раз мальчика похитили из школы. А это в принципе невозможно. И общедоступные, и тем более, как в данном случае, частные школы прямо-таки помешаны на безопасности детей. Но для кого-то это все же оказалось возможно. Тогда мальчика тайком отправили в Калифорнию, к старой школьной подруге матери. Там его учили на дому, и никто, даже его брат и сестра, не знал, где он находится. Но однажды днем он пропал и оттуда. Его не было всего четыре часа, и ни школьная подруга, ни кто другой не умели объяснить, как это могло произойти. Впрочем, истолковать смысл происшествия не составляло труда. — С коротким сухим смешком Уоррен наконец-то повернулся и опять подошел к своему креслу. — Эти люди нашли бы мальчика где угодно. И Джеффри Хантер решил, что выхода нет. Однако жить с предательством невозможно. Он прекрасно понимал, что его причастность рано или поздно обнаружится, что кто-нибудь в конце концов догадается просмотреть записи камер наблюдения, сделанные сразу после похищения.

— И он до утра бродил по улицам Осло, а потом сел на автобус и уехал в лес, — подытожил Бастесен. — Отошел от дороги, спрятался в ложбине и застрелился из табельного оружия. Да, не позавидуешь парню. Шел по лесу и знал, что через несколько минут сведет счеты с жизнью и никогда больше…

Ингвар почувствовал, что краснеет от неуклюжей надгробной речи начальника полиции, и поспешно перебил:

— Может быть, самоубийство Джеффри Хантера объясняет, почему похитители так и не дали о себе знать? Ведь, судя по оставленной записке, они собирались с нами связаться.

— Сомневаюсь, — ответил Уоррен. — Джеффри Хантер наверняка был не более чем пешкой. Нет ни малейших указаний на то, что он имел какие-то иные задачи, кроме вывоза президента из отеля.

— Позволю себе маленькое возражение, — сказал Ингвар. — Сведения об одежде президента могли, по-моему, идти только изнутри.

— Вы о чем? Что за одежда?

— Те два автомобиля, что колесили по окрестностям… — Ингвар поднял вверх два пальца и сам себя перебил: — Кстати, мы нашли и водителя второй машины. Но выудили из него не больше, чем из Герхарда Скрёдера… Такой же уголовник, получил такое же предложение, такая же огромная мзда.

— Но одежда? При чем тут одежда? — повторил Уоррен.

— Красный жакет, элегантные синие брюки. Белая шелковая блузка. Национальные цвета США и Норвегии. Кто бы ни стоял за похищением, он точно знал, как она будет одета. Эти ее двойники были одеты так же. Не совсем, конечно, однако достаточно похоже, чтобы маскарад удался. Мы ужас сколько времени и сил потратили, разыскивая призраки. — Ингвар перевел дух и, помедлив, продолжил: — Я полагаю, в поездке госпожу президент сопровождают парикмахер и костюмер. Что они говорят?

Уоррен Сиффорд явно пришел в замешательство. Непроницаемый вид, позволявший ему не моргнув глазом соврать, уступил место безнадежной усталости. Губы стиснуты, мышцы лица напряжены.

— Вообще мне даже нравится, как вы умудряетесь упорно нас недооценивать, — негромко сказал Ингвар. — Вам не кажется, что мы давным-давно подумали об этом? Не кажется, что у нас чуть ли не с самого начала возникли опасения, что тут явно налицо inside job?[44] Неужели вы не понимаете, что, раздувая секретность, только лили воду на их мельницу?

— Одежда президента заложена в компьютер, — сказал Уоррен, тоже негромко.

— И доступ к этой информации имеет кто угодно?

— Нет. Но, например, ее секретарь. А у нее очень хорошие отношения с Джеффри Хантером. Они… фактически были друзьями. В начале мая, на неофициальном ланче в Белом доме они говорили о… национальном празднике, который отмечается в Норвегии. Мы, конечно, опросили секретаря, но она, хоть убей, не может вспомнить, кто начал этот разговор. Тем не менее выяснилось, что в связи с первым зарубежным визитом президент изрядно обновила свой гардероб. В частности, приобрела жакет специально для национального праздника. Красный, в точности под цвет креста на норвежском флаге. Кто-то ей сказал, что вы весьма… щепетильно относитесь к таким вещам.

Легкая улыбка скользнула по его лицу, однако норвежцы остались серьезны.

— И вы на сто процентов уверены, что больше никто из ваших тут не замешан? Что Джеффри Хантер действовал в одиночку?

— Да, уверены, насколько это возможно, — ответил американец. — Но при всем уважении позволю себе заметить, что мне не очень нравится, какой оборот приняла эта встреча. Я здесь не затем, чтобы отчитываться перед вами. Моя задача — обеспечить вам информацию, необходимую для розыска президента Бентли, и услышать, как продвигается расследование.

В его голосе сквозила легкая ирония. Он выпрямился. Терье Бастесен крякнул, опять отставил от себя неразлучную чашку, хотел что-то сказать. Но Ингвар опередил его:

— Не пытайтесь. — Голос звучал вполне дружелюбно, но глаза сузились ровно настолько, чтобы Уоррен невольно моргнул. — Мы предоставляем вам всю информацию. Незамедлительно, как только удается с вами связаться. А это, как выяснилось, зачастую непросто. Две тысячи наших сотрудников… — Ингвар запнулся, будто лишь сейчас осознал, как велика эта цифра, — работают над этим делом в разных полицейских подразделениях. Кроме того, конечно же задействованы министерства, управления, а в известной мере и воен…

— В данный момент, — перебил Уоррен, не повышая голоса, — шестьдесят две тысячи американцев пытаются установить, кто похитил президента. Кроме того…

— Мы тут не первенство оспариваем!

Все воззрились на Петера Салхуса. На сей раз встал он. Ингвар и Уоррен переглянулись, как два драчуна на школьном дворе, которых застукал директор.

— Никто не сомневается, что для обеих стран это задача первостепенной важности, — сказал Салхус; его бас звучал еще ниже обычного. — И что вы, американцы, наверняка ищете крупный заговор и все такое. ЦРУ, ФБР и АНБ за последние сутки выработали совершенно новую… э-э… позицию касательно обмена информацией и расследования. Мягко говоря, эта позиция непродуктивна, и все же мы без особого труда можем понять, в каком направлении вы работаете. Информационные службы всей Европы следят за происходящим. У нас тоже есть свои источники, и вам это наверняка известно. И надо полагать, очень скоро американские журналисты узнают, какими методами вы пользовались.

Уоррен не мигая смотрел на него.

— Вас ждут серьезные проблемы. — Салхус пожал плечами. — Такой вывод напрашивается из тех сведений, какие нами получены, и из той информации, какую вы не можете скрыть от общественности. — Он наклонился, вытащил из портфеля на полу какую-то бумагу, прочитал: — Резкое ограничение авиасообщения. Полное прекращение воздушного сообщения с определенными странами, в большинстве мусульманскими. Масштабное сокращение штатов в государственных учреждениях. Закрытие школ впредь до особого распоряжения. — Он помахал бумагой и спрятал ее в портфель. — Я мог бы продолжить перечень. В сумме совершенно очевидно, что вы ожидаете террористических атак. Куда более масштабных, чем похищение президента.

Уоррен Сиффорд протестующе поднял руки, хотел что-то сказать.

— Избавьте нас от протестов, — остановил его начальник Службы безопасности, едва сдерживая злость. — Я вынужден повторить вслед за Стубё: не стоит нас недооценивать. — Толстый указательный палец был всего в нескольких сантиметрах от носа американца. — И запомните, обязательно запомните…

Уоррен нахмурил брови, отпрянул назад. Салхус шагнул еще ближе. Палец дрожал.

— …именно мы, норвежская полиция, имеем шанс раскрыть это дело. Это конкретное дело. Мы, и только мы, имеем возможность установить, как это конкретное деяние, сиречь похищение американского президента из гостиничных апартаментов в Осло… как такое вообще могло произойти. Понятно?

Уоррен сидел совершенно спокойно.

— Стало быть, вам незачем нас опасаться. А что касается включения этого деяния в более широкую перспективу, тут вам и карты в руки. Понятно?!

Американец едва заметно кивнул. Салхус шумно перевел дух, опустил руку и продолжил:

— Уму непостижимо, что вы не только отказываете нам в помощи, но еще и саботируете расследование, скрывая от нас столь важную информацию, как загадочное исчезновение агента Secret Service. — Он стал прямо перед Сиффордом. — Если бы старая женщина, совершая пешую прогулку, не забрела случайно в ту ложбину и не упала без сознания буквально в нескольких метрах, мы бы и сейчас тщетно искали человека в костюме. И понятия не имели бы… — Петер Салхус кашлянул и умолк, словно старался взять себя в руки и не вспылить. Потом, по-прежнему стоя, добавил: — Вместе с начальником полиции Бастесеном, нашим министром юстиции и министром иностранных дел я подготовил официальную жалобу и направил ее вашему правительству. Копии посланы в Secret Service и ФБР.

— Боюсь, у американского правительства, ФБР и Secret Service есть проблемы посерьезнее подобной жалобы, — холодно отозвался Уоррен. — Однако… Be mу guest![45] Я не могу запретить вам переписку с другими, коль скоро у вас есть на это время. — Он стремительно встал, схватил с подлокотника спортивную куртку цвета хаки и с улыбкой сказал: — В таком случае моя миссия здесь, по сути, закончена. Я свое получил. И вам тоже кое-что досталось. Весьма плодотворная встреча, иными словами.

Трое норвежцев попросту онемели, озадаченные тем, что американец вдруг собрался уходить, а Уоррен Сиффорд тронул Петера Салхуса за плечо: мол, посторонись.

— Кстати, — добавил он уже в дверях, меж тем как остальные по-прежнему не знали, что сказать. — Вы ошибаетесь насчет того, кто способен раскрыть дело. Это конкретное дело, как вы выразились. Ведь похищение нельзя отделить от мотивов, планирования, последствий и контекста. — На его губах играла широкая улыбка, но взгляд был отнюдь не дружелюбен. — Тот, кто найдет президента, сможет раскрыть дело. Все дело. К сожалению, я все больше сомневаюсь, что его раскроете вы. Это беспокоит… — он в упор посмотрел на Салхуса, — мое правительство, ФБР и Secret Service. Тем не менее желаю удачи! Честь имею.

Дверь за ним закрылась, чуть громче, чем следовало бы.

30

— Мы нашли президента, — прошептала Ингер Юханна Вик. — Это же совершенно…

Она не знала, что сказать, хотела было засмеяться, но опять же осеклась, поскольку смех сейчас не более уместен, чем на похоронах. В результате из глаз опять хлынули слезы. Ее одолевало изнеможение, а оттого, что Ханна упорно не желала поднимать тревогу, нелепость ситуации ничуть не уменьшалась. Ингер Юханна испробовала все: и приводила разумные доводы, и упрашивала, и угрожала — безрезультатно.

— Такая женщина, как Хелен Бентли, лучше знает, что делать, — тихо сказала Ханна и бережно укрыла президента пледом. — Помоги-ка мне, будь добра.

Дышала Хелен Бентли тяжело, но ровно. Ханна легонько приложила пальцы к ее запястью, посмотрела на часы. Губы беззвучно шевелились, считая удары пульса, потом она осторожно вернула руку президента на прежнее место.

— Пульс ровный, спокойный, — шепнула она. — Думаю, это не обморок. Она уснула. Отрубилась. Обессилела душевно и физически.

Ханна бесшумно покатила в другую комнату. Попутно приглушив освещение, подчинявшееся голосовой команде:

— Темно!

Лампы медленно погасли. Ингер Юханна прошла за ней и закрыла дверь. Эта комната была поменьше. Красивый газовый камин в раме из матированной стали работал на полную мощность, на стенах играли зыбкие тени. Ингер Юханна устроилась в глубоком шезлонге, откинула голову на мягкий подголовник.

— Врач Хелен Бентли сейчас не требуется, — сказала Ханна, остановив кресло рядом. — Но на всякий случай надо каждый час будить ее. Возможно, у нее небольшое сотрясение мозга. Первой могу подежурить я. Когда Рагнхильд обычно начинает беспокоиться?

— Около шести, — ответила Ингер Юханна и зевнула.

— Тогда первая вахта моя. А ты вздремни часок-другой.

— Ладно. Спасибо тебе.

Но Ингер Юханна не встала. Смотрела в огонь за искусственными дровами. Он словно завораживал ее, прозрачно-синий внизу, а поверху оранжево-желтый.

— Знаешь… — На нее вдруг пахнуло ароматом Ханниных духов. — Мне кажется, я никогда не встречала такого человека…

— …как я, — улыбнулась Ханна, глядя на нее.

Ингер Юханна коротко улыбнулась и пожала плечами.

— Да, и как ты. Но вообще-то я имела в виду Хелен Бентли. Я хорошо помню избирательную кампанию. В смысле я всегда довольно внимательно слежу…

— Довольно внимательно, — перебила Ханна Вильхельмсен с негромким смешком. — Да у тебя прямо-таки нездоровый интерес к американской политике! Мне казалось, я сама не в меру увлечена этой страной, но с тобой обстоит куда хуже. Может… — Она покачала головой. Словно прикидывала, не нарушит ли ее вопрос важную границу, отделяющую дружелюбность от дружбы. Но все-таки спросила: — Может, стоит выпить по бокальчику вина? — И тут же спохватилась: — Хотя глупо, наверно. В такую поздноту. Забудь.

— А я бы с удовольствием. — Ингер Юханна опять зевнула. — Не откажусь.

Ханна подъехала к встроенному шкафу. Открыла его, легонько нажав на дверцу, и без колебаний достала бутылку красного вина; при взгляде на этикетку Ингер Юханна вытаращила глаза.

— Зачем такое, — быстро сказала она. — Мы же всего по бокальчику!

— Вина — епархия Нефис. Она только рада будет, что я тоже отведала хорошего вина.

Ханна откупорила бутылку, зажала ее между колен, взяла два бокала, тоже осторожно пристроила на коленях, закрыла дверцу и вернулась на прежнее место.

— Вообще-то чудо, что ее избрали, — сказала Ингер Юханна, пригубив вино. — Изумительно! В смысле вино.

Она приподняла бокал: дескать, твое здоровье! — и отпила еще глоток.

— Ты что-то хотела сказать по поводу ее избрания, — заметила Ханна. — Как ей это удалось? Чем она взяла? Ведь поголовно все комментаторы твердили, что рановато еще выбирать женщину.

Ингер Юханна улыбнулась:

— Главное тут — фактор «икс».

— Фактор «икс»?

— То, что не поддается объяснению. Сумма достоинств, которые невозможно определить и указать. У нее было все. Если кто из женщин и имел шансы, то она. И только она.

— А Хиллари Клинтон?

Причмокнув, Ингер Юханна проглотила капельку вина, которую смаковала во рту.

— Думаю, это лучшее из вин, какие мне доводилось пробовать, — сказала она, глядя на бокал. — Для Хиллари время еще не пришло. Она и сама это понимала. Но, возможно, настанет и ее черед. Попозже. Она вполне здорова и до своего семидесятилетия, как мне кажется, имеет все шансы. Так что время у нее есть. Преимущество Хиллари в том, что вся подноготная уже известна. Прежде чем она стала первой леди, ее жизнь перетряхнули до основания. Я уж не говорю о годах в Белом доме. Вся грязь давно на глазах. Нужно время, чтобы это отошло подальше.

— Но ведь и под Хелен Бентли тоже копали, — заметила Ханна, пытаясь сесть поудобнее. — Гонялись за ней, как стая кровожадных псов.

— Само собой. Штука в том, что они ничего не нашли. Ничего существенного. Ей хватило ума признать, что студенческие годы она провела отнюдь не как монашка. И сказала она об этом, не дожидаясь вопросов. Причем с широкой улыбкой. Даже подмигнула. В упор глядя на Ларри Кинга. Погасила гол в зародыше. Гениально.

Она подняла бокал, посмотрела сквозь него на огонь, вино заиграло всеми оттенками красного — от глубокого темного до светло-кирпичного, по краю бокала.

— Вдобавок Хелен Бентли служила во Вьетнаме, — сказала Ингер Юханна и опять улыбнулась. — В семьдесят втором. В двадцать два года. И до поры до времени разумно молчала об этом, сообщила, только когда в начале президентской кампании какой-то индюк или, вернее сказать, ястреб напомнил, что США фактически находятся в состоянии войны с Ираком. И что Commander in Chief просто обязан иметь военный опыт. Полнейшая чепуха, конечно! Посмотрите на Буша! В молодости покрасовался чуток в мундире летчика, но никогда не выезжал и не вылетал за пределы США. И тебе известно… — От вина в голове уже сейчас чувствовалась легкость. — Хелен Бентли сумела повернуть все в свою пользу. Выступила по телевидению и серьезно заявила, что никогда не афишировала свои двенадцать месяцев во Вьетнаме, так как, питая глубокое уважение к ветеранам, получившим физические увечья и психические травмы, не желала зарабатывать популярность на том, что, по сути, было чисто конторской работой. На войну она пошла не по принуждению, а из чувства долга. И вернулась домой, по ее словам, взрослым и поумневшим человеком, понимая, что вся эта война — роковая ошибка. Точно так же и война с Ираком, которую она поначалу поддерживала, обернулась кошмаром, и необходимо найти достойный и правомерный способ выйти из нее. Причем как можно скорее.

Она быстро прикрыла бокал ладонью, когда Ханна хотела подлить вина.

— Нет, спасибо. Чудесное вино, но я собираюсь поспать.

Ханна не настаивала, заткнула бутылку пробкой.

— Помнишь, как мы сидели тут и смотрели церемонию инаугурации? — сказала она. — И говорили о том, что, наверно, они очень здорово спланировали свою жизнь. Помнишь?

— Да, — отозвалась Ингер Юханна. — Пожалуй, я тогда… переживала больше, чем ты.

— Потому что ты не такой скептик, как я. По-прежнему способна восхищаться.

— А как же иначе! — воскликнула Ингер Юханна. — Хиллари Клинтон отрабатывает имидж жесткого, несговорчивого и самоуправного политика, тогда как…

— …она всеми силами старается создать совершенно другой образ, верно?

— Да. Безусловно. Однако это требует времени. В Хелен Бентли есть что-то… — Она покачала головой, отвела за ухо прядь волос. И тут только заметила, что линзы очков сплошь захватаны пальчиками Рагнхильд. Сняла очки, протерла подолом блузки. — Что-то не поддающееся определению, — добавила она немного погодя. — Факторы «икс». Теплая, красивая, женственная, а вместе с тем сумела доказать свою силу карьерой и участием в войне. Она, без сомнения, крепкий орешек, и врагов у нее предостаточно. Но и с ними она обращается… иначе? — Ингер Юханна надела очки, взглянула на Ханну. — Понимаешь, о чем я?

— Да, — кивнула та. — Другими словами, она мастерица пудрить народу мозги. Даже ожесточенных противников заставляет поверить, что относится к ним с должным уважением. Но мне любопытно, как обстоит с ней самой.

— С ней самой? Что ты имеешь в виду?

— Брось, — улыбнулась Ханна. — Ты ведь не думаешь, что она вправду такая белая и пушистая, как кажется?

— Но… Если б там что-то было, кто-нибудь наверняка бы давно докопался! Американские журналисты как раз по этой части здорово наторели, что угодно разнюхают.

Как ни странно, Ханна выглядела оживленной, впервые за все время их неблизкого и не слишком продолжительного знакомства. Казалось, тот факт, что пропавший американский президент сейчас в полной отключке лежит на диване, выгнал ее из непроницаемого кокона дружелюбной безучастности, каким она обыкновенно себя окружала. Весь мир затаил дыхание, изнывая от страха за Хелен Лардал Бентли. И Ханна Вильхельмсен, похоже, наслаждалась всеобщими мучениями. Ингер Юханна вообще не знала, как все это понимать. И по душе ли ей это.

— Глупышка! — засмеялась Ханна и толкнула ее в бок. — Нет ни одного человека, ни одного на всем свете, кто бы не имел какого-нибудь постыдного секрета, который он тщательно скрывает от других. Чем выше стоишь на иерархической лестнице, тем опаснее для тебя даже самый пустяковый проступок в прошлом. У нашей подруги наверняка тоже что-то есть…

— Пойду лягу, — сказала Ингер Юханна. — Ты посидишь?

— Да, конечно, — кивнула Ханна. — Во всяком случае, пока ты не проснешься. Подремлю, наверно, прямо тут, в кресле, и почитать у меня есть что.

— Пока Рагнхильд не проснется, — уточнила Ингер Юханна и, опять зевнув, ушаркала в гостевых тапках на кухню за водой. На пороге она обернулась и тихо сказала: — Ханна…

— Да?

Ханна не повернула кресло. Сидела, по-прежнему глядя на игру пламени. Она успела подлить себе вина и приподняла бокал.

— Все-таки почему ты не хочешь сообщить, что она здесь?

Ханна отставила бокал. Медленно повернулась к Ингер Юханне. В комнате было темно, только горел огонь в камине да с улицы проникал свет майской ночи. Среди густых теней лицо Ханны казалось совсем худым, глаз не рассмотришь.

— Потому что я ей обещала, — ответила она. — Неужели непонятно? Я пожала ей руку. Потом она отключилась. Обещания надо выполнять. Ты согласна?

Ингер Юханна улыбнулась.

— Да. Как раз в этом мы с тобой согласны.

31

На Восточном побережье США было ровно шесть вечера.

Младшая дочь Ала Муффета, Луиза, получила разрешение приготовить обед. Приезд дяди надо отметить, так она считала. После смерти бабушки, папиной матери, они почти потеряли связь с отцовской родней, и Луиза настояла на своем. Ал закрыл глаза в безмолвной молитве кухонным богам, глядя, как она снова и снова открывает шкаф с деликатесами.

Так-так, гусиная печенка.

Последняя банка русской икры из ящика, которым семейство отпускников расплатилось с ним за то, что он вылечил их щенка от запора.

— Луиза, — негромко сказал он. — Совершенно не обязательно доставать все, что у нас есть. Притормози, будь добра.

Девочка обиженно надула губки.

— Хоть ты и считаешь, что с родней особо незачем церемониться, я думаю, это самый подходящий повод устроить обед с размахом, папа. Кого нам угощать, если не дядю? Моего дядю, папа! Моего родного дядю!

Ал Муффет набрал воздуху и медленно выдохнул:

— Не забудь, он мусульманин. Свинина исключается!

— А ты как раз обожаешь ребрышки. Фу, стыдись!

Он любил дочкин смех. Она смеялась точь-в-точь как ее мама; смех — последнее, что сохранилось в памяти, когда Ал Муффет закрывал глаза и пытался представить себе жену, а не ту изможденную тень, какой она стала от болезни. Но ничего не выходило. Лицо забылось. Он помнил лишь легкий аромат духов, которые подарил ей на помолвку и которым она с тех пор отдавала предпочтение. И смех. Мелодичный, звонкий, как колокольчик. Луиза унаследовала этот смех, и порой Ал нарочно рассказывал что-нибудь смешное, чтобы закрыть глаза и слушать, как она смеется.

— Что здесь происходит? — спросил Файед, появившийся на пороге. — Кто у вас глава семьи? Ты?

Он подошел к кухонному столу, взъерошил Луизе волосы. Девочка улыбнулась, взяла баклажан и начала привычными движениями срезать кожуру.

Мне не разрешается ерошить ей волосы, подумал Ал Муффет. С не по годам взрослой девочкой так обращаться нельзя, Файед. Ведь ты совсем не знаешь ее.

— Хорошие у тебя дочки, — сказал Файед, поставив бутылку вина на незатейливый дубовый стол посреди кухни. — Думаю, оно вам понравится. А где Шерил и Кэтрин?

— Шерил уже двадцать, — буркнул Ал. — В прошлом году она уехала из дома.

— Вот как. — Файед отступил немного в сторону, чтобы, выдвинув ящик, сохранить равновесие. — Штопор тут найдется?

Алу почудился запах алкоголя. Когда же Файед обернулся к нему, определенно заметил, что глаза у брата влажные, а рот словно обмяк.

— Ты пьешь? — спросил он. — Я думал…

— Крайне редко, — перебил Файед и кашлянул, будто стараясь взять себя в руки. — Но в такой день, как сегодня… — Он опять засмеялся и локтем подтолкнул племянницу: — Вижу, ты решила устроить настоящий пир. И я с тобой согласен. Кстати, у меня и подарки приготовлены для вас, для девочек. После обеда откроем. В самом деле очень приятно повидать вас всех!

— Вообще-то, кроме нас двоих, ты пока никого не видел. — Ал выдвинул ящик. — Но Кэтрин скоро придет. Я предупредил, что обедать будем примерно в полседьмого. У нее сегодня игра. Сейчас, наверно, матч уже кончился.

Штопор зацепился за взбивалку. Ал осторожно вытащил его, подал брату.

— Что ты говоришь! — с жаром воскликнул Файед, забирая штопор. — Моя племянница участвует в спортивном матче, а ты молчишь! Могли бы пойти посмотреть! Мои ребята спортом не интересуются. — Он покачал головой и недовольно поморщился. — Ни один. Нет у них соревновательного инстинкта.

Луиза смущенно улыбнулась.

Файед откупорил бутылку, огляделся, высматривая бокалы. Ал достал из шкафа один бокал, поставил на стол.

— А ты не будешь? — удивленно спросил Файед.

— Сегодня среда. Завтра мне рано вставать.

— Один-то бокальчик, — просительно сказал Файед. — Один-то бокальчик наверняка осилишь! Разве ты не рад видеть меня?

Ал вздохнул. Потом достал еще один бокал, поставил рядом с первым.

— Вот столько. — Он отметил сантиметра два от донышка. — Стоп!

Файед щедро налил себе и поднял бокал.

— За нас, — сказал он. — За воссоединение семьи Муффаса!

— Наша фамилия — Муффет, — тихо сказала Луиза, не глядя на дядю.

— Муффет, Муффаса. Same thing![46]

Он осушил бокал.

Ты пьян, с удивлением подумал Ал. А ведь из нас двоих именно ты всегда был религиозен. Я даже не видел, чтобы ты пил пиво с приятелями! И вдруг заявляешься сюда, как чертик из табакерки, после трех лет полного молчания, и успеваешь напиться, хотя я ничем тебя не угощал.

— Можно садиться за стол, — сказала Луиза.

Против обыкновения, вид у нее был смущенный.

Словно она вдруг поняла, что дядя слегка не в себе. И, когда он наклонился погладить ее по плечу, с неловкой улыбкой отстранилась.

— Прошу! — Она жестом пригласила в столовую.

— Может, подождем Кэтрин? — спросил Ал, кивая дочке: мол, не волнуйся. — Она скоро придет.

— Уже пришла! — крикнул звонкий голос. Хлопнула дверь. — Мы выиграли! Я сумела далеко послать мяч!

Файед с бокалом в руке направился в столовую.

— Кэтрин! — ласково сказал он и остановился, глядя на племянницу.

Пятнадцатилетняя девочка замерла как вкопанная. Она с недоумением смотрела на гостя, до того похожего на отца, что впору спутать, только взгляд совсем другой, влажный, непроницаемый. Вдобавок эти усы, неприятные какие-то, толстые, с мокрыми кончиками. Острыми стрелками они обрамляли рот, закрывая верхнюю губу.

— Привет, — тихо сказала Кэтрин.

— Я же говорил, что дядя Файед, вероятно, заедет к нам сегодня, — с напускной бодростью сказал Ал. — И он здесь! Давайте-ка за стол. Луиза приготовила обед, и он стынет.

Кэтрин осторожно улыбнулась.

— Я только отнесу в комнату вещи и помою руки. — В четыре прыжка она взбежала вверх по лестнице.

Из кухни появилась Луиза с двумя тарелками в руках и еще двумя на худеньких предплечьях.

— Вы только посмотрите! — воскликнул Файед. — Настоящий профессионал!

Они сели за стол. Кэтрин спустилась вниз так же быстро, как и взбежала наверх. Короткостриженая, с красивым, энергичным лицом и широкими плечами.

— Значит, ты играешь в софтбол, — сказал Файед довольно-таки невпопад и отправил в рот кусочек гусиной печенки. — Твой отец играл в бейсбол. В свое время. Давно это было! Верно, Али?

С тех пор как умерла бабушка, никто не называл отца Али. Девочки переглянулись, Луиза прикрыла рот ладошкой и тихонько хихикнула. Ал Муффет что-то неразборчиво пробурчал, пресекая разговоры о своей жалкой спортивной карьере.

Файед осушил бокал. Луиза хотела было встать, чтобы принести из кухни бутылку, но отец жестом остановил ее.

— Дяде Файеду больше не надо вина, — мягко сказал он. — Нальем ему холодной, свежей воды.

Он наполнил большой стакан и подвинул брату, который сидел напротив.

— Пожалуй, я выпью еще немного вина, — улыбнулся Файед, не прикасаясь к стакану с водой.

— Думаю, не стоит. — Ал чуть не просверлил его взглядом.

Что-то здесь не так. Конечно, за те годы, что они не видались, Файед мог измениться и пристраститься к выпивке. Но это маловероятно. Вдобавок, судя по всему, он плохо переносит горячительные напитки. И пусть даже явно хлебнул чего-то, прежде чем явился на кухню, от одного-единственного бокала вина сразу сильно захмелел. Нет, Файед пить не привык. И Ал не мог взять в толк, зачем брату сейчас понадобилось напиваться.

— Н-да, — сказал Файед, нарушив тягостную тишину. — Ты прав. С меня довольно. Выпивка хороша в малых дозах и ох как опасна в больших.

При слове «опасна» он нарочито погрозил пальцем девочкам, сидевшим друг против друга у торцов стола.

— Как поживает твоя семья? — спросил Ал с полным ртом.

— Гм, как семья… — Файед снова принялся за еду. Медленно жевал, словно целиком сосредоточился на этом процессе. — Пожалуй, хорошо. В общем и целом. Если в этой стране кто-то может поживать хорошо. Я имею в виду при нашем этническом происхождении.

Ал мгновенно насторожился. Отложил вилку и нож, облокотился на стол, подался вперед.

— У нас никаких сложностей нет, — сказал он и улыбнулся дочерям.

— Я говорю не о таких, как ты, — отозвался Файед, вполне трезвым голосом.

Алу хотелось возразить, но при девочках это неуместно. Он спросил, все ли закончили с закуской, и начал собирать грязные тарелки. Луиза пошла за ним на кухню.

— Он не заболел? — шепотом спросила она. — Странный какой-то. Вроде как… суетный.

— Суетливый, — тихонько поправил Ал. — Он всегда был такой. Не суди его слишком строго, Луиза. Ему пришлось потруднее, чем нам.

Файед так и не сумел преодолеть одиннадцатое сентября, думал он. Многие годы он поднимался по иерархической лестнице взыскательной и щедрой системы. А после катастрофы все резко оборвалось. Хотя достигнутых позиций он не лишился. Файед — человек обиженный, Луиза, а ты еще мала, чтобы понять.

— Вообще-то он хороший, — улыбнулся он дочке. — И как ты сама говорила, он твой родной дядя.

Они вернулись в столовую, неся дополнительное лакомое блюдо — русскую икру и лук-шалот со своего огорода.

— …И с этой несправедливостью они так и не сумели ничего сделать. И не сделают. — Файед покачал головой и повертел пальцем у виска.

— О чем это вы толкуете? — спросил Ал.

— О черных, — отозвался Файед.

— Об афроамериканцах, — поправил Ал. — Ты имеешь в виду афроамериканцев.

— Как хочешь, так их и называй. Факт тот, что они позволяют себя эксплуатировать. Такими уж созданы, знаешь ли. Они никогда не смогут взбунтоваться.

— В этом доме подобные разговоры не допускаются, — сказал Ал, ставя перед братом тарелку. — Предлагаю сменить тему.

— Это обусловлено генетически, — продолжал Файед, будто и не слышал. — Рабы должны быть трудолюбивыми и сильными, а думать им особо незачем. Если в Африке и попадались умники, их отпускали на свободу. Генетический материал, который попал сюда, обеспечивает разве что способность стать спортсменом. Или гангстером. Другое дело мы. Нам в дерьме сидеть ни к чему.

Трах!

Ал Муффет так грохнул своей тарелкой об стол, что она разбилась.

— Изволь заткнуться! — процедил он. — Никому, даже родному брату, я не позволю болтать такую галиматью. Ни здесь, ни в другом месте. Понятно? Понятно?!

Девочки оцепенели, только глаза перебегали с дяди на отца и обратно. Даже Фредди, маленький терьер, привязанный во дворе и обычно заливавшийся лаем во время любой трапезы, на которую его не допускали, и тот притих.

— Может, продолжим обед, — в конце концов сказала Луиза, необычно тонким голосом. — Папа, возьми мою тарелку. Я вообще-то не очень люблю икру. И, по-моему, как Кондолизе Райс, так и Колину Пауэллу ума не занимать. Хоть я с ними и не согласна. Я демократ. — Двенадцатилетняя девочка неуверенно улыбнулась. Братья молчали. — Держи! — Она протянула отцу свою тарелку.

— Ты прав! — наконец сказал Файед, пожал плечами, как бы извиняясь. — Давайте сменим тему.

Задача оказалась весьма трудной. Все молча принялись за еду. Пауза затянулась. Если бы отец посмотрел на Луизу, он бы заметил, что на ресницах у нее висят слезинки, а губы дрожат. Но Кэтрин, судя по всему, находила ситуацию чрезвычайно интересной. Она неотрывно смотрела на дядю, словно не вполне понимала, что он здесь делает.

— Вы жутко похожи, — вдруг сказала она. — Если не считать усов.

Братья наконец подняли глаза от тарелок.

— Мы с детства об этом слышим. — Ал взял кусочек хлеба, чтобы подобрать остатки икры. — Невзирая на разницу в возрасте.

— Даже мама нас путала, — вставил Файед.

Ал скептически посмотрел на него.

— Мама? Нет, она никогда нас не путала. Ты же на четыре года старше меня, Файед!

— Перед смертью… — В голосе Файеда сквозило что-то, чего Ал никогда раньше не слышал и не мог истолковать. — Перед смертью она фактически приняла меня за тебя. Наверно, потому, что всегда больше любила тебя. И хотела, чтобы с нею был ты. Чтобы любимый сын сидел рядом и разговаривал с нею в последнюю светлую минуту. Но ты… не успел приехать.

Улыбка была неоднозначна. Ал Муффет отодвинул тарелку. Комната медленно закружилась перед глазами. Кровь отхлынула от головы, адреналин ударил во все мышцы, во все нервы его существа. Ладони прилипли к столу. Он крепко вцепился в столешницу, чтобы не упасть со стула.

— Возможно, — будничным голосом произнес он, стараясь не пугать детей, которые смотрели на него так, словно он нацепил на себя красный клоунский нос, — она думала…

— Что с тобой, папа? Ты сам не свой…

Луиза потянулась через стол, положила узкую ладошку на большую отцовскую руку.

— Ничего… Все хорошо. Все в порядке. — Он неловко изобразил успокоительную улыбку, чувствуя, что от него ждут объяснения: — Желудок вдруг заболел, на минутку… Наверно, из-за икры. Сейчас пройдет.

Файед посмотрел на брата. Глаза его еще больше потемнели. Казалось, он обладает сверхъестественной способностью втягивать их в череп или выдвигать лоб вперед, делая лицо совсем мрачным, прямо-таки пугающим. Алу вспомнилось, что точно так же брат смотрел на него в детстве, устроив очередную скверную проказу, из тех, что кончались непременным, а с годами все более сердитым отцовским выговором. И он понял, что это может означать.

И догадался, толком не понимая как, к чему могло привести то, что на смертном одре мать спутала сыновей.

Одного он понять никак не мог: почему брат решил приехать именно сейчас, спустя три года, ни с того ни с сего, вести себя будто чужой, нарушить привычную спокойную жизнь, которую Ал Муффет создал себе и дочерям в захолустье на северо-востоке США.

— Пожалуй, мне нужно прилечь. Ненадолго.

Что-то не так, думал он, направляясь к лестнице на второй этаж. Здорово не так, и мне необходимо собраться с мыслями.

Али Сайд Муффаса, думай, думай хорошенько!

32

Абдалла ар-Рахман проснулся от собственного смеха.

Как правило, он крепко спал семь часов, с одиннадцати вечера до шести утра. В иные ночи, случалось, и просыпался от беспокойства — от неприятного ощущения, что дела пошли не так, как ему хотелось. Временами жизнь была слишком нервозной, даже для человека, который за последние десять лет научился по максимуму делегировать свои полномочия. В общей сложности ему принадлежало триста с лишним компаний по всему миру, разных по величине и в разной степени нуждавшихся в его личном присмотре. Большей их частью руководили люди, которые даже не подозревали о его существовании, к тому же он давным-давно благоразумно спрятал львиную долю своих предприятий, призвав на помощь целую армию юристов, преимущественно американцев и англичан, обосновавшихся на Каймановых островах со своими внушительными конторами, роскошными виллами и анорексичными женами, которым и руку-то пожать страшно.

Временами, конечно, дел все равно бывало невпроворот. Абдалла ар-Рахман приближался к пятидесяти, и ему ежедневно требовалась жесткая двухчасовая тренировка, чтобы сохранять форму, которую он считал для себя необходимой и которая вдобавок обеспечивала ему крепкий здоровый сон. Без тренировки он спал тревожно, но, к счастью, такое случалось редко.

Раньше он никогда не просыпался от смеха.

И сейчас с удивлением сел в постели.

Спал он один.

Жена, на тринадцать лет моложе его, мать всех его сыновей, имела во дворце собственные покои. Он часто навещал ее, обыкновенно рано утром, пока не ушла ночная прохлада, делавшая ее постель еще уютнее.

Но спал он всегда один.

Электронные часы возле кровати показывали 3.00.

Ровно три ноль-ноль.

Усевшись поудобнее, он потер ладонью лицо. В Норвегии полночь, подумалось ему. Там как раз наступает новый день, четверг 19 мая.

Канун.

Абдалла сидел не шевелясь и пытался припомнить сон, который разбудил его. Напрасно. Он ничего не помнил. Только настроение было на редкость хорошее.

Во-первых, все прошло как задумано. Не только само похищение выполнено по плану. Но и мелкие детали сработали четко. Это стоило ему денег, больших денег, хотя финансовая сторона совершенно его не заботила. Огорчительно, что пришлось пожертвовать многими в системе. Впрочем, и это не играло особой роли.

Такова необходимость. Характер этого дела таков, что тщательно созданные и бережно опекаемые объекты можно было использовать лишь один раз. Конечно, они далеко не равноценны. Большинство, нанятое в Норвегии, просто мелкие мошенники. Купленные, что называется, на ближайшем углу, о них и думать незачем. Других же пришлось растить и готовить много лет.

Иными, вроде Тома О\'Рейли, он занимался сам.

Но все они были dispensable.[47]

Ему вспомнился анекдот, который он слышал на деловой встрече в Хьюстоне от хвастливого краснолицего швейцарца. Они сидели на верхнем этаже небоскреба, и вдруг за огромными панорамными окнами появилась люлька с мойщиком окон. Толстяк женевец, взглянув на работягу, обронил, что лучше бы использовать одноразовых мексиканцев. Остальные участники вопросительно воззрились на него, а он расхохотался: мол, представьте себе вереницу мексиканцев на крыше, каждый с тряпкой в руках, их сталкивают вниз, одного за другим. Каждый, падая, отчистит свою полоску, и в конце концов можно и от грязи на окнах избавиться и от них.

Никто не засмеялся. А не мешало бы, зря они не смеялись, эти американцы. Анекдот ничуть их не позабавил, и швейцарец целых полчаса не знал, куда деваться от конфуза.

Если использовать людей, проку будет больше, чем от обычного мытья окон, подумал Абдалла.

Он встал с кровати. Ковер, фантастический ковер, который соткала ему мать и с которым он никогда, ни при каких обстоятельствах не расстанется, мягко пружинил под ногами. На секунду-другую Абдалла замер, погрузив пальцы в гладкий, прохладно-бархатистый шелк. Переливы красок были чудо как хороши, даже в почти темной комнате. Отблеска светящихся цифр на часах и тонкой тусклой полоски света из окна хватало, чтобы золотистые цвета менялись, когда он медленно шагал по ковру, направляясь к большому плазменному экрану. Пульт управления лежал на украшенном гравировкой золотом столике ручной работы.

Он включил телевизор, достал из холодильника бутылку минеральной воды и снова устроился в постели, подложив под спину побольше подушек.

Чувствовал он себя взбудораженным, чуть ли не счастливым.

Богиня счастья всегда на стороне победителя, думал Абдалла, откупоривая воду. Например, он никак не рассчитывал, что в Норвегию пошлют Уоррена Сиффорда, и поначалу даже воспринял это как серьезный минус, однако в итоге все обернулось к лучшему. Проникнуть в номер норвежского отеля оказалось куда проще, чем в вашингтонскую квартиру крупного чиновника ФБР. Само собой, незачем было возвращать часы, после того как рыжая девица из свиты выяснила, за что ей так щедро заплатили.

Но одна деталь особенно изящна и хитроумна.

Студия звукозаписи в фешенебельном районе на западе Осло. На поиски ушло много времени, зато место идеальное. Заброшенное подвальное помещение, изолированное и от звуков, и от людей, расположенное в районе, обитатели которого не проявляют интереса к соседям, пока те никак не выделяются и пока у них хватает средств оставаться соседями. Конечно, лучше бы Джеффри Хантеру прикончить президента, прежде чем запереть ее в подвале. Но об этом Абдалла даже не помышлял. Чтобы принудить агента Secret Service к участию в похищении объекта, который он поклялся защищать, пришлось использовать весьма жесткие способы, а уж склонить его к убийству президента было совершенно невозможно.

Лучше всего использовать возможное, думал Абдалла, и студия звукозаписи, похоже, самый что ни на есть правильный выбор. Выезжать далеко за пределы города было бы слишком рискованно: чем быстрее президент окажется под замком, тем меньше риск для всего предприятия.

Все шло как задумано.

Си-эн-эн по-прежнему круглые сутки передавала сообщения о похищении и его последствиях, каждый час перемежая их другими новостями, которые, по сути, никого не интересовали. Как раз сейчас шла дискуссия о нью-йоркской бирже, где за последние два дня индекс Доу-Джонса рухнул вниз как свинцовый груз. Хотя большинство аналитиков считали такое резкое падение гипернервной реакцией на внезапный кризис и уверяли, что в дальнейшем снижение будет не столь резким, все они были очень встревоженны. Особенно потому, что цены на нефть круто пошли вверх. В политических кругах ходили слухи о стремительном охлаждении и без того напряженных отношений между США и важнейшими странами — экспортерами нефти на Среднем Востоке. Даже люди, не слишком разбирающиеся в политике, не могли не понять, что, расследуя похищение президента, американское правительство сосредоточило внимание прежде всего на арабских странах. Упорные разговоры о пристальном интересе к Саудовской Аравии и Ирану привели к лихорадочной активности среди дипломатов означенных стран. Три дня назад, до исчезновения Хелен Бентли, цена барреля нефти составляла 47 долларов. А сейчас пожилой господин с орлиным носом и профессорским званием, устремив свирепый взгляд на ведущего, заявил:

— Seventy five dollars within a few days. That\'s my prediction. A hundred in a couple of weeks if this doesn\'t cool down.[48]

Абдалла глотнул еще воды. Поперхнулся, немного ледяной жидкости выплеснулось на грудь. Он вздрогнул и заулыбался еще шире.