Попытка Гисукэ Канэзаки выдвинуть кандидатуру Мицухико Сугимото на пост мэра в конечном счёте провалилась.

А произошло это так.

Гисукэ позвонил Сугимото в Асия и сообщил, что Мияяма полностью поддерживает выдвижение его кандидатуры. Тот ответил что в таком случае с радостью принимает предложение, даёт согласие баллотироваться и сердечно благодарит Гусэко за хлопоты. Голос старика звучал чрезвычайно бодро.

Гисукэ поспешил связать с Кумотори, чтобы поставить в известность о происходящем Ёситоси Тадокоро \"Настоятель\" выразил по этому поводу своё полное одобрение и обещал всяческую поддержку со стороны провинциального комитета. По его интонации было понятно, что Мияяма уже сообщил ему новость.

Последний звонок был на квартиру Мияямы. Гисукэ, внутренне ликуя, доложил своему врагу, что Сугимото-сан согласен. Мияяма оказался на высоте: сказал, что это необыкновенная удача, что кандидатуру Сугимото поддерживает вся партия, а он сам обязательно съездит к нему в Асия, только несколько позже, так как сейчас ему придётся заниматься подготовкой встречи будущего мэра с гражданами Мизуо, и будет благодарен Гисукэ, если тот пока что поприветствует старика от его имени, а кроме всего прочего он, Мияяма, высоко ценит проделанную Гисукэ работу… Нечего и говорить, что в голосе его слышались нотки неподдельной радости.

Гисукэ решил, что одержал полную победу. Он прекрасно понимал, что \"неподдельная радость\" была поддельной, но это уже не имело значения. Затея удалась. Мияяма сдался. Придётся ему повременить со своими честолюбивыми планами.

Да, сейчас этому выскочке ой как тошно! Гисукэ отчётливо представил себе кислое лицо Мияямы. Небось заливает горе вином. Ничего, перебьётся, так ему и надо!..

Пожалуй, никогда ещё Гисукэ не чувствовал такого подъёма. Если Сугимото станет мэром, его покровительство Гисукэ обеспечено: старику присуще чувство благодарности, и он не забудет того, кто способствовал его избранию. А его поддержка даёт шанс занять ведущее положение в партии.

Безусловно, Синдзиро Мияяма не примирится со своим поражением. Если уж ему не удастся стать мэром сейчас, то он приложит все усилия, чтобы на следующий срок избрали его. И первое, что он сделает, это окажет всестороннюю поддержку Сугимото, пока тот будет править городом. Расчёт точный: Сугимото, из чувства благодарности постарается поспособствовать тому, чтобы его преемником стал Мияяма. Короче говоря, тактика, приводящая Сугимото к добровольному отказу от выдвижения своей кандидатуры на следующих выборах.

Однако у Мияямы своя тактика, а у него, Гисукэ Канэзаки, — своя. Он постарается уговорить Сугимото остаться на посту мэра ещё на один срок. Сугимото, конечно, старик, но исключительно бодрый. Со здоровьем у него всё в порядке. А уж работать он умеет и любит. И вообще — что такое один срок? Как правило, этого времени хватает только на то, чтобы как следует вникнуть в дело, разобраться во всех планах и проектах. По-настоящему проявить себя, воплотить в жизнь задуманное можно лишь через несколько лет, то есть оставшись на своём посту ещё на один срок. Сугимото — человек деятельный, предприимчивый, целеустремлённый, не в его характере бросать начатое на полдороге. Даже и представить себе невозможно, что он, чьи деловые качества ранее снискали всеобщее уважение и восхищение, сейчас, на склоне лет, замарает свою честь.

Итак, задача Гисукэ — всеми силами препятствовать замыслам Мияямы, не давать ему развернуться. Пусть занервничает, начнёт торопиться, делать ошибки. А там посмотрим — кто кого.

Радость так и распирала Гисукэ. Ему хотелось петь и плясать.





Гисукэ приказал Гэнзо Дои начать в газете кампанию в поддержку кандидатуры Сугимото. Он сам с необычайным тщанием и рвением написал редакционную статью, где приветствовал выдвижение \"одного из крупнейших деятелей региона\" на пост мэра.

Когда Гисукэ первый раз сообщил об этой новости Гэнзо, тот вытаращил глаза:

— Мне и в голову прийти не могло, что вы такое удумали.

Конечно, ему не могло прийти в голову — ведь Гисукэ совершенно сознательно скрыл от него свою поездку в Асия и всё с ней связанное.

— Видишь ли, у меня не было уверенности, что мои хлопоты увенчаются успехом, потому и молчал до поры. Ты же знаешь, я человек самолюбивый: если бы всё сорвалось, мне было бы крайне неприятно…

Казалось, Гэнзо никак не прореагировал, что его игнорировали.

— Да, не знал я, — произнёс Гэнзо, как всегда, бесцветным голосом. — А вы, господин директор, здорово всё провернули… И что же, Мияяма согласился?

— Согласился. Не посмел возражать, ведь Сугимото его благодетель.

— Вот оно что… И как только вам, господин директор, пришла в голову такая великолепная идея… — На толстых губах Гэнзо мелькнула тень улыбки.

И началась обычная в таких случаях работа. Гэнзо бегал по городу, беседовал с деятелями крупного и среднего масштаба, писал статьи, короче говоря, усиленно пропагандировал кандидатуру Мицухико Сугимото.

Ежедневные газеты, конечно, тоже дали сообщения на эту тему, но пальма первенства в предвыборной кампании принадлежала \"Минчи\". Практически каждый номер был посвящён новому кандидату в мэры и тем событиям, которые развернулись в связи с его выдвижением на этот пост. Не преминули дать статью об \"активной роли директора издательства Гисукэ Канэзаки\". Описание его поездки в Асия и пересказ беседы, состоявшейся между Канэзаки и Сугимото, заняли всю вторую страницу и по скрупулёзной точности походили на стенографический отчёт. Несмотря на то что по сравнению с ежедневными газетами еженедельная \"Минчи\" порой опаздывала в публикации новостей, по полноте освещения материала она сейчас, как, впрочем, и всегда, лидировала, и все статьи, посвящённые Мицухико Сугимото, вызвали большой отклик у читателей.

Гисукэ Канэзаки и присниться не могло, что пройдёт не так уж много дней и всё перевернётся, предвещая его фиаско.

Меж тем обычная жизнь шла своим чередом. Магазин сантехнического оборудования, неожиданно быстро доставил Канэзаки заказанную им полистироловую ванну. Она по всем параметрам точно соответствовала желанию заказчика. В последнее время уже стали появляться ванны с глубоким дном, соответствующие привычкам японцев.

На переоборудование обветшалой бани пришлось потратиться. Хозяин магазина сказал, что придётся менять всё, начиная с кафельного пола. Обойдётся это в сто пятьдесят тысяч иен. Гисукэ согласился со сметой и дал распоряжение начать работы.

Ему очень понравились и форма и нежно-розовый цвет ванны. Ясуко попробовала взбунтоваться. Взглянув на ванну, она скривила губы и сказала, что это сооружение напоминает гроб, а узнав, какие предстоят расходы, и вовсе надулась.

Однако на сей раз ей не удалось одержать верх над мужем. Не считаясь с её недовольством, Гисукэ велел продолжать переоборудование. Рабочие трудились два дня: снимали кафель, устанавливали краны, потом заново покрывали всё кафелем. Работа оказалась трудоёмкой. Наконец новая ванна встала на отведённое ей место и приготовилась принять первого купальщика.

Таковым, естественно, оказался Гисукэ. Ясуко в знак протеста вместе с прислугой отправилась в общественную баню. Ну что ж, пусть покуражится, пока не привыкнет. Честно говоря, Гисукэ самому было немного не по себе, когда он в первый раз перешагнул высокий борт. Впрочем, это чувство скоро прошло. Он с наслаждением погрузился в воду по самые плечи и полностью вытянул ноги. Ванны в отелях, сделанные точно по европейскому образцу, были менее удобными.

Если женщины не пожелают тут купаться, он в накладе не останется — станет единоличным хозяином этого чуда. Как хорошо вот так лежать вытянувшись, никакого сравнения с деревянной коробкой! А прикосновение к гладкому пластику и нежно-розовый цвет необыкновенно приятны. И вообще, всё как в квартире Кацуко. Кажется, стоит позвать, и Кацуко возникнет прямо тут, в воде, рядом с ним. Он даже непроизвольно отодвинулся, словно освобождая место для прекрасного нагого тела своей возлюбленной. Кто знает, может быть, это и есть трансцендентное единение…

Кацуко ещё не вернулась из Токио. Её соседка сказала, что она уехала на месяц, значит, ждать остаётся ещё две недели. А за те две недели, что уже миновали, произошли важные события. Он отлично поработал, был собран, сосредоточен, не отвлекался, потому что не рвался в Намицу. Будь Кацуко дома, он мотался бы туда-сюда и не сумел бы полностью отдаться делам. Оказывается, женщина и политика не всегда совместимы.

Но, как бы ни преуспел он в работе, тоска по любимой всё равно сильна. Так бы и полетел к ней! Наверное, идеальный вариант, когда удаётся распределить время между работой и любовью. Надо попытаться именно так организовать свою жизнь, когда Кацуко вернётся из Токио… До чего долго тянется этот месяц: кажется, целая вечность прошла с тех пор, как он в последний раз видел её прекрасное лицо. После разлуки одной ночи будет мало, он постарается задержаться на горячих источниках подольше…

Полежав немного, Гисукэ принялся крутиться в воде, как это делала Кацуко: на спину, на один бок, на другой, на живот, очень полезно, улучшает кровообращение…

При каждом повороте ему казалось, что вот-вот раздастся её голос, и он продолжал вертеться уже не с оздоровительными целями, а как бы пытаясь вызвать прекрасный образ. Если бы сюда случайно заглянула жена или прислуга, они бы наверняка подумали, что хозяин дома тронулся умом.





И вдруг в один миг всё перевернулось, всё провалилось в тартарары. Из Асия пришла телеграмма от Мицухико Сугимото. \"СВОЮ КАНДИДАТУРУ СНИМАЮ РЕШЕНИЕ БЕСПОВОРОТНО ПРОСТИТЕ\".

Снимает кандидатуру… значит, не будет мэром… и решил это бесповоротно… До Гисукэ с трудом доходил смысл телеграммы. А когда дошёл, всё поплыло перед глазами, фусума дрогнули, потолок перекосился.

Немного опомнившись, он бросился звонить в Асия. Трубку взял кто-то из членов семьи и сказал, что Сугимото-сан сегодня утром уехал, куда и когда вернётся — неизвестно… Старик сбежал…

Сбежал?.. Да нет, конечно, никуда он не уехал, просто не хочет подходить к телефону. Что же случилось? Почему вдруг такой категорический отказ после такого радостного согласия?.. Гисукэ заметался по комнате. Надо срочно ехать в Асия. Настоять, чтобы Сугимото его принял. Уговорить, уломать, пристыдить, упасть на колени…

Отказ Сугимото баллотироваться был для Гисукэ настоящей катастрофой. Три дня назад вышел специальный номер \"Минчи\", посвящённый кандидату на пост мэра Мицухико Сугимото. Реакция горожан превзошла все ожидания — в Мизуо ликовали. И вдруг такое! Авторитет газеты упадёт ниже нуля.

Но этим дело не ограничится. Никто не станет разбираться, Гисукэ Канэзаки обвинят в ложной информации. Из бойца, одинокого волка, сражавшегося с целой собачьей сворой, он превратится в дурака, вруна, пустозвона. Станет предметом насмешек всего города.

Но самым нестерпимым будет торжество Мияямы. А он-то ещё собирался подрезать крылья этому зарвавшемуся честолюбцу! Его сторонники будут смеяться, рассказывая на каждом углу, как Канэзаки сел в лужу. Гисукэ представил себе лицо Мияямы: от смеха глаза за стёклами очков превратились в щёлочки, а рот-бантик растянулся. Его передёрнуло.

Сидя в ночном поезде, Гисукэ думал об одном: что же произошло? Неужели отказ Сугимото — результат махинаций Мияямы?! Скорее всего, этот прохвост помчался к старику, начал плакаться, прикидываться этаким несчастненьким, невезучим… А ведь какую радость изобразил, узнав, что Сугимото согласен баллотироваться! Как хорошо, мол, как нам повезло, сейчас же приступлю к подготовке предвыборной кампании, так буду занят, что в ближайшее время и вырваться не смогу, чтобы лично поздравить старика… Вот и приступил… К чему только?..

Ладно, с Мияямой всё более или менее ясно: пустил в ход всю свою пакостную хитрость, чтобы воздействовать на старика. Но Сугимото?! Он-то как мог поддаться на уговоры? Как бы хорошо он к Мияяме ни относился, как бы ни покровительствовал ему в прошлом, но человек он отнюдь не бесхарактерный, чтобы пойти у кого-то на поводу. Наоборот, Сугимото всегда славился своей настойчивостью, упорством, умением довести начатое до конца. Или это уже нечто старческое, если не маразм, то вялость, равнодушие, что ли? В таком случае, пожалуй, можно будет на него воздействовать, уговорить вернуться на прежние позиции. Мол, не по-мужски это — нарушать данное слово… Сейчас у Гисукэ было совершенно другое состояние, чем во время первой поездки в Асия. Тогда надежда превалировала над решимостью нажать на старика, а ныне надежды поубавилось, но решимость ринуться в атаку возросла или, вернее, достигла своего предела. И всё равно дурное предчувствие не покидало его. В поезде он не сомкнул глаз.

В Кобе Гисукэ прибыл в шесть утра, ещё только светало. Привокзальная столовая в такую рань была закрыта, и он, даже не выпив чаю, помчался на такси в Асия. Доехал быстро, гораздо быстрее обычного — часы пик ещё не начались.

Нарушая все приличия, Гисукэ вторгся в утренний сон семьи Сугимото. И это ему помогло. Когда он уже собрался заявить, что готов ждать возвращения хозяина хоть целую неделю у порога их дома, старик сам вышел к нему.

Поначалу Гисукэ говорил спокойно, просил одуматься, но Сугимото не соглашался, ссылаясь на какие-то особые соображения. Был он явно смущён. Низко склонив белоснежную голову, пробормотал: \"Я очень виноват перед тобой!\", но причин отказа так и не объяснил. Гисукэ протянул ему специальный выпуск газеты \"Минчи\" — как же так, ведь всему городу уже известно, что Сугимото-сан дал согласие баллотироваться, граждане встретили это сообщение с искренней радостью… На лице старика появилось мучительное выражение, однако он сказал, что его решение твёрдо.

Тогда Гисукэ ринулся напролом:

— Что произошло? Мияяма виноват?

— Да нет…

— Наверное, был у вас, умолял отказаться в его пользу, помочь ему по-настоящему стать на ноги?

— Нет. Мияяма не приезжал и даже по телефону не звонил. Я говорю правду…

— Тогда я вообще ничего не понимаю! Что с вами случилось? Неужели ваше обещание пустой звук?.. Какие у вас особые соображения?.. Да поймите же меня, пока я не узнаю истинной причины, я просто не могу, не имею права вернуться в Мизуо! Я ведь далеко не мальчишка, у меня есть чувство собственного достоинства, обязательства перед гражданами, наконец!..

Сугимото вновь забормотал нечто невразумительное: с одной стороны, мол, он не уверен в своём здоровье, с другой — недостаточно знаком с методами управления, основанными на принципе провинциальной самостоятельности… Потом запнулся, поняв, что противоречит собственным прежним утверждениям… И наконец, оказавшись в тупике, сказал: Вчера был у меня один человек… Из Мизуо. Зовут его Киндзи Коянаги… Так вот, он попросил меня отступиться, потому что вопрос о будущем мэре уже решён — им будет Мияяма… Ещё он сказал, что, если я буду настаивать на своём и вопреки его совету выставлю свою кандидатуру, он будет вынужден мне противодействовать, ибо \"Врата дракона\" поддерживают Мияяму… Оябун Коянаги сам не прибегает к насилию и другим запрещает, однако не может поручиться за молодых парней из \"Врат дракона\" — за всеми уследить невозможно, да и непослушные среди них есть… Говорил он очень учтиво, но голос его звучал жёстко, и глаза были, как ножи… Я, конечно, уже старый, но мне не хочется, чтобы меня зарезали или сбили машиной… Умереть в собственной постели куда приятнее…

17

Киндзи Коянаги суждено было появиться ещё раз.

Потерпев фиаско в Асия, Гисукэ Канэзаки бросился к Кейсукэ Огаве, — и история повторилась.

Кейсукэ Огава родом был не из Мизуо, а с севера провинции. В недавнем прошлом депутат верхней палаты парламента, сейчас он оказался не у дел. Закат его политической карьеры начался тогда, когда он из палаты представителей перешёл в верхнюю палату. Всем было ясно, что он не пройдёт, если на предстоящих парламентских выборах вновь выдвинет свою кандидатуру. Конечно, у него оставалась партийная работа. Являясь одним из старейших членов \"Кэнъю\", Огава в настоящее время занимал почётный пост советника провинциального комитета. Но этот человек, всю жизнь находившийся в гуще политических событий и сейчас ещё полный энергии, мечтал расцвести последним цветом и с радостью принял предложение Канэзаки.

Как и в предыдущем случае, Синдзиро Мияяма не мог возражать в открытую против выдвижения его кандидатуры на пост мэра Мизуо. В те времена, когда Огава был на взлёте, Мияяма, \"первоклашка\" в политике, естественно, сумел к нему приблизиться и заручиться его покровительством.

— Обидно, что такой замечательный человек, как Огава-сан, сейчас не у дел… Хорошо бы его упросить послужить нашему городу в качестве мэра. Это было бы прекрасным венцом его политической карьеры. И со стороны граждан это не акт вежливости по отношению к старейшему из старших наших коллег, а долг благодарности человеку, всю свою жизнь посвятившему служению народу…

С такими речами Гисукэ обходил людей. Говоря о \"служении народу\", он как бы действовал в соответствии с принципами своей газеты, но на самом деле кривил душой, ибо Огава всю жизнь служил не народу, а правящему большинству партии \"Кэнъю\". Но бывают такие ситуации, когда приходится поступиться принципами.

Первым принял идею Гисукэ председатель провинциального комитета \"Кэнъю\", сказав, что надо поддержать честь одного из старейших членов партии. Председатель был депутатом парламента, постоянно жил в Токио и плохо разбирался в местных делах, во всём полагаясь на своего заместителя Тадокоро и прочих видных партийных деятелей провинции. Короче говоря, Тадокоро деваться было некуда, и он тоже высказался за кандидатуру Огавы.

На сей раз Гисукэ действовал официально, однако, наученный горьким опытом в случае с Сугимото, не стал давать в \"Минчи\" статьи о выдвижении кандидатуры Огавы на пост мэра Мизуо. Решил подождать и, лишь уверившись в успехе на все сто процентов, дать развёрнутый материал о новом кандидате. Меж тем другие газеты время от времени помещали соответствующие сообщения.

— Господин директор, все газеты уже пишут о новом кандидате. Может быть, и нам следует дать редакционную статью?! — спросил однажды Гэнзо Дои.

— Не торопись. Когда будет окончательное решение, тогда и дадим материал. А пока что готовь черновые варианты и, так сказать, держи порох сухим.

— Хорошо…

Казалось, Гэнзо не очень доволен. Впрочем, угадать по выражению лица, доволен он или нет, было почти невозможно. Если учесть, что Гэнзо никогда по-настоящему не улыбался, никогда откровенно не выказывал радости, могло сложиться впечатление, что недовольство — его обычное состояние. Однако и печаль на его лице не отражалась. Так что пойди разберись, что у него на душе…

Гисукэ, привыкший всё заранее взвешивать и анализировать, отверг предложение своего медленно соображавшего помощника. Его не переставал точить червячок сомнения. Дорога, казавшаяся прямой, могла оказаться тупиком.

Случилось же такое с Сугимото. Всё шло как по маслу, и вдруг появился Киндзи Коянаги. Когда Гисукэ тем утром услышал об этом из уст старика он был просто раздавлен.

Мицухико Сугимото хотел умереть в собственной постели… Всё правильно: любой человек — и молодой, и старый — боится насильственной смерти. А где появляется Киндзи Коянаги — там пахнет насилием. Нет, сам он вряд ли пойдёт убивать, разве что в исключительных случаях. Но за его спиной стоит около сотни парней, которым убить — что плюнуть. Коянаги вежливо сказал: \"Уследить за всеми невозможно\". Вот эта самая вежливость внушает настоящий ужас. Гисукэ вспомнил как в кабаре \"Краун\" Коянаги предложил ему пощупать его бицепсы. Подошёл к столику, улыбался, говорил негромко, манеры — хоть в императорский дворец его. Низкорослый, широкий, как шкаф, с квадратной челюстью и пронзительными глазами на смуглом лице, он подавлял своей силой, и, прекрасно понимая это, мог позволить себе роскошь быть безупречно вежливым. Зачем угрожать, зачем напоминать собеседнику, что его надо бояться? Лучше милостиво разрешить прикоснуться к стальным бицепсам… Естественно, что Сугимото испугался.

Нетрудно догадаться, кто подослал Коянаги к старику: Синдзиро Мияяма, разумеется. Оябуну нет никакого дела до того, кто будет в городе мэром. У него в жизни только один интерес — деньги. Мияяме пришлось как следует раскошелиться, за какую-нибудь мелочёвку Коянаги работать не станет.

Не совсем понятно только, почему этот бандит пошёл на сделку с Мияямой. Их штабы — в двух конкурирующих кабаре. Киндзи Коянаги обосновался в \"Крауне\", по слухам, живёт с его хозяйкой и без ограничений пользуется её деньгами. А Синдзиро Мияяма свой человек в \"Куинби\", главном? конкуренте \"Крауна\", и самая красивая хостес — его любовница. В смысле денег всё иначе: они текут не в карман Мияямы, а из его кармана. Вот и странно, что Коянаги вступил в сговор со спонсором конкурирующей заведения. Впрочем, в данном случае деньги Мияямы потекли к нему, а на все прочие соображения Коянаги плевать.

Но, как бы ни был уверен Гисукэ в своей правоте, предъявить обвинение Мияяме он не может: доказательств никаких. Мияяма скользок как уж, не ухватишь. И беспримерно подл. Ведь и среди подлецов не каждый подошлёт наёмного убийцу к своему благодетелю.

Самолюбие Гисукэ было уязвлено до последней степени. Он стал просто одержимым в своей ненависти к Мияяме. В буквальном смысле потерял аппетит и сон, думая об одном и том же: как разбить вдребезги честолюбивые замыслы Мияямы. И наконец додумался — Кейсукэ Огава!

Казалось, всё складывается удачно, даже удачнее, чем в прошлый раз. Ведь сам председатель провинциального комитета заинтересовался предложением Гисукэ и поддержал кандидатуру Огавы. \"Настоятель\" не мог перечить начальству и с елейной улыбкой заявил, что он в восторге и прочее, и прочее.

Следовательно, Мияяме ничего не остаётся, как ретироваться, — Тадокоро при всём желании не рискнёт играть ему на руку.

И всё же оставалось опасение, что Мияяма вновь использует Киндзи Коянаги. Возможность вполне реальная. Гисукэ, пустив в ход всё своё красноречие, умолял Огаву твёрдо стоять на своих позициях, пресекать любые попытки оказать на него давление и не бояться угроз, если таковые последуют. О Коянаги он не сказал ни слова; зачем заранее пугать человека?

Огава, естественно не понимавший, что ему может грозить, очень веско заявил, что ни в коем случае не будет отказываться от принятого решения.





Кейсукэ Огава отказался выставить свою кандидатуру на пост мэра города Мизуо. Всё шло по тому же сценарию, что и с Мицухико Сугимото.

После телефонного звонка Гисукэ помчался в городок на севере провинции, где жил Огава. Хозяина не оказалось дома, он занимался спортом. Гисукэ нашёл его на поле для гольфа.

— Я очень виноват перед тобой, — сказал Огава, — но вся моя семья встала на дыбы. Боятся за моё здоровье, дело, мол, хлопотное, и вообще — мало ли что… В молодости я умел настаивать на своём, и семья была мне не указчик. А в старости с домашними приходится считаться, когда человек уже далеко не молод, чада и домочадцы становятся смыслом его жизни… Так что пойми меня правильно и прости.

В конце концов, не выдержав натиска Гисукэ, он произнёс ту самую фразу:

— Ко мне приходил Киндзи Коянаги…

Они сидели в спортивном домике гольф-клуба. За окном, описав дугу над зелёным полем, пролетел белый шарик, миновал лунку и упал в черневший на краю площадки кустарник. Надежда Гисукэ, как этот шарик, сошла с трассы и рухнула в никуда.

Гисукэ казалось, что он слышит оглушительный хохот Синдзиро Мияямы. Из красного тумана, застилавшего глаза выплыло благообразное лицо \"настоятеля\", подразнило елейной улыбкой и растаяло.

Ну что он мог поделать?! Мияяму к ответу не призовёшь — ведь никаких доказательств нет. Этот подонок ещё обвинит его в клевете, в оскорблении личности. Про Тадокоро и говорить нечего — умоет руки и всё… Пойти к Киндзи Коянаги? Но Гисукэ, как и другим, было страшно. В лучшей случае скажет: \"Да, был. Хотел поздравить этого уважаемого человека с наступлением весеннего сезона… А что, сенсей вам это не нравится?.. \" Голос его прозвучит вежливо, губы тронет лёгкая улыбка, а глаза будут, как два ножа… Насилие вещь страшная. Его нужно изгнать, исключить из жизни. Да. да, необходимо кричать об этом на всех перекрёстках, бить в набат, но… Но сейчас, сегодня, ничего не сделаешь. Ничего!.. Это заложено в самом характере автономного провинциального самоуправления. Предположим, газета \"Минчи\" начнёт соответствующую кампанию. И что же? Вряд ли горожане придут в восторг: все боятся якудза. И они не замедлят отреагировать. Парни из \"Врат дракона\" могут ворваться в редакцию, избить служащих, а то и учинить настоящий погром. Ведь надзор полиции — одна видимость.

Возвращаясь от Огавы, Гисукэ не поехал в Мизуо, а сошёл с поезда в Кумотори. На то были две причины. Во-первых, он хотел незамедлительно повидаться с Ёситоси Тадокоро. Разговор, конечно, будет не прямой; хитроумный \"настоятель\" ничего конкретного не скажет, Мияяму не выдаст, но порой случайно обронённое слово может поведать о многом.

Страстно желая, чтобы Тадокоро как-нибудь проговорился, Гисукэ понимал, что этого не случится. А если бы и спуталось, никакой конкретной пользы всё равно не принесло. Надежды больше не осталось, оба пробных шарика чужой рукой были сбиты с трассы. И всё-таки Гисукэ хотел поговорить с Тадокоро. Быть может, лишь для того, чтобы — ещё раз ковырнув рану — понять, как ему больно.

Когда больно, надо чтобы кто-нибудь приласкал, утешил. В этом и крылась вторая причина, почему он не поехал прямо домой, в Мизуо. После визита к Тадокоро Гисукэ отправится на горячие источники в Намицу. Женская ласка — вот что ему сейчас нужно. Так уж мужчина устроен — потерпев поражение в делах, он ищет утешения у женщины. Любовь — великий целитель. Погрузиться в женское тело, как в омут, чтобы на некоторое время забыть обо всём на свете. Единственное, что его тревожило, — вернулась ли Кацуко из Токио. Впрочем, месяц уже почти прошёл, и Гисукэ надеялся, что она дома. Приехав в Кумотори, он сразу позвонил ей из привокзального переговорного пункта.

Зазвучали длинные — такие равнодушные! — гудки. Гисукэ долго держал трубку, крепко прижав её к уху. Ответа не было. Значит, она ещё не вернулась из Токио… Положив трубку, он всё не уходил из будки. Ему казалось, что Кацуко подошла к телефону в тот момент, когда он дал отбой.

А может быть, она отправилась в магазин за покупками? Уже вечереет, Кацуко, наверное, скоро вернётся. Надо позвонить ещё раз после визита к Тадокоро. К этому времени она наверняка уже будет дома. Он полностью уверил себя, что так и есть на самом деле, и, взяв такси, помчался в особняк Тадокоро.

\"Настоятеля\" дома не оказалось. Открывшая дверь прислуга сказала, что он уехал в Киото. Гисукэ понял, что она говорит правду. Ведь в тех случаях, когда кого-то не хотят принять, прислуга просит визитёра подождать, уходит в комнаты и возвращается с сообщением, что хозяина, оказывается, нет дома. Как бы то ни было, Гисукэ сдался. Не стал просить разрешения остаться тут до возвращения хозяина. Действительно, что даст ему разговор с Тадокоро? Очередную ложь? Так не лучше ли поскорее покинуть этот дом и мчаться к Кацуко?.. Предвкушение долгожданной встречи с женщиной вытеснило все другие мысли.

Гисукэ не стал перезванивать и прямо поехал в Намицу. Ему казалось, что, если он окажется перед заветной дверью, она обязательно откроется и Кацуко возникнет на пороге. В противном случае это было бы со стороны судьбы чересчур жестоко.

Красный мостик остался позади. Гисукэ попросил таксиста остановиться не доезжая бара. Подкатить к самому входу ему почему-то было неловко.

С началом мая на горячих источниках открылся курортный сезон. Отдыхающих стало больше. В мягких сиреневых сумерках яркими пятнами возникали гостиничные халаты — по аллеям лениво фланировали парочки.

Когда Гисукэ открыл дверь бара, оттуда как раз выходила женщина. Оба притормозили, чтобы не столкнуться лбами.

— О-о!

— Вы?!

Женщина оказалась той самой мужеподобной горничной из гостиницы \"Коё-со\". Загородив вход широкими плечами, она остановилась на пороге, как вкопанная, и с явным изумлением уставилась на Гисукэ.





Наконец горничная заулыбалась.

— Сколько лет, сколько зим, господин! Вот уж неожиданность-то!

— Да, давненько не виделись…

Эта женщина была обыкновенной сводней, но Гисукэ про себя называл её \"свахой\", и сейчас даже обрадовался встрече: ведь если бы не она, Кацуко не появилась бы в его жизни. И всё же у него появилось лёгкое чувство неловкости. Горничная только что отвела в \"женский замок\" клиента он шёл туда же, и \"сваха\" прекрасно понимала зачем.

— Господин… — Горничная чуть ли не вплотную придвинулась к Гисукэ: — Вы идёте к Кацуко-сан?

— Н-да, вроде собираюсь…

— Кацуко-сан нет.

— Нет, говоришь?.. Значит, ещё не вернулась из Токио.

Гисукэ специально упомянул про Токио, чтобы показать свою осведомлённость. Постарался изобразить улыбку и пусть она не думает, что он так уж разочарован. Горничная не сводила с него глаз и наконец сказала:

Господин, Кацуко-сан вообще больше здесь нет.

— Как это — нет? К-куда же она девалась? — Гисукэ вздрогнул, словно его больно хлестнули по лицу.

— Понимаете, она ведь на Кюсю переехала… Уехала, значит, и вам ничего не сказала?..

— На Кюсю?!

— Ну да… У неё ведь возлюбленный есть… Из тех краёв родом. Ну, приехал он и забрал её с собой на Кюсю… Haсовсем вроде бы…

— Когда же это?

— Недели три назад, или чуть больше.

Понятно — именно тогда, когда ему сказали, что Кацуко уехала в Токио. Гисукэ как огнём обожгло.

— Я ведь догадывалась, господин, что вы у неё часто бываете.

— М-м…

— Чего уж теперь скрывать — знала я, всё знала. Кацуко-сан сама мне рассказывала. Я-то радовалась: не зря, мол, вас познакомила… Заботились вы о ней, ничего не жалели, а она — надо же! — какая неблагодарная оказалась… Бессовестная!

Гисукэ словно прирос к месту, даже шевельнуться не мог.

— Пойдёмте к нам в гостиницу, господин! Ночевать-то вам где-то надо. Пойдёмте, я вам всё расскажу.

Притворяться было бесполезно, горничная понимала, в каком он состоянии. Уехать домой?.. Гисукэ всё стало безразлично, и он, как бычок на привязи, поплёлся за ней в \"Коё-со\".

На этот раз ему дали довольно приличный одноместный номер. Мужеподобная горничная, не допуская другую прислугу; сама обслуживала Гисукэ как личного гостя. Он совсем приуныл и, как ни старался ободриться, ничего у него не получалось. Горничная по-бабьи жалела его, старалась во всём угодить и посчитала своим долгом рассказать всю правду про неблагодарную Кацуко.

Кацуко, оказывается, была из настоящих профессионалок. По рекомендации гостиничных горничных и водителей такси принимала клиентов. Познакомившись с Гисукэ, она отнюдь не собиралась стать его \"персональной партнёршей\", однако постаралась внушить ему эту мысль. Ввести его в заблуждение не составляло труда. Накануне приезда Гисукэ всегда звонил ей по телефону, и Кацуко в этот день отказывала другим клиентам. А делала она это лишь потому, что Гисукэ давал ей достаточно много денег. Точно так же Кацуко поступала и до него, с более или менее постоянными клиентами, достаточно хорошо оплачивавшими её услуги.

Был у неё и возлюбленный, тот самый, с которым она уехала на Кюсю. Молодой парень, ранее работавший барменом, а в последнее время живший на деньги Кацуко. Она давно мечтала завести свой собственный небольшой бар, и вот наконец вместе с любовником удрала на Кюсю, чтобы открыть заведение подальше от тех мест, где её знали в определённом качестве. Из слов горничной Гисукэ понял, что осуществлению мечты Кацуко в основном помогли его деньги.

— Я ведь, господин, когда познакомила вас с Кацуко-сан, считала вас разовым клиентом… Ну а потом узнала, что вы к ней часто приезжаете и тратите большие деньги. И — хотите верьте, хотите нет — почувствовала себя виноватой. Если бы вы хоть раз остановились в нашей гостинице, я бы открыла вам глаза, из каких женщин Кацуко-сан. Но вы в \"Коё-со\" не заходили, и у меня не было случая поговорить с вами.

Горничная была права. Гисукэ действительно ни разу не останавливался в \"Коё-со\" и других гостиницах Намицу. Если не заставал Кацуко дома, что, кстати, случалось чрезвычайно редко, сейчас же возвращался домой в Мизуо.

— Так уж я переживала, что даже подумывала написать вам письмо… Да навредить боялась. Попади такое письмо в руки вашей супруги, скандал ведь был бы, большие вам неприятности. Вот и не написала…

— Написать письмо? Мне домой? — Гисукэ изумлённо уставился на горничную. Ведь тогда осенью, остановившись в \"Коё-со\", он в книге приезжих написал вымышленную фамилию. — Послушай, откуда ты могла узнать мою фамилию и адрес?

Горничная хитровато улыбнулась:

— Господин, вы же депутат городского собрания Мизуо?

Гисукэ только рот разинул.

Я это узнала от одного клиента, который у нас останавливался. Из Мизуо приехал. С женщиной…

18

… Приехал из Мизуо, с женщиной… Услышав это, Гисукэ начал догадываться, о какой парочке идёт речь.

Наверняка — Гэнзо Дои и О-Маса. Ведь хозяйка ресторана говорила, что они ездили на горячие источники. А Намицу недалеко, и потом это самый крупный, самый известный курорт в провинции. Почему бы им не выбрать Намицу для своих тайных развлечений?..

Гисукэ начал описывать внешность обоих, подробно останавливаясь на чертах лица. Горничная на каждое его слово кивала головой:

— Точно вы их описали, всё сходится. Мужчина крепкий такой, коренастый, лицо неприветливое, надутое или сонное что ли. А женщина, не скажешь, что красивая, подбородок великоват, но кокетливая, что-то в ней есть… На профессионалку не похожа… Не знаю уж, чего она с таким-то неинтересным поехала. Из-за денег, может, а там разве разберёшь сразу-то…

— Ну и что же? Какое у тебя от них впечатление?

— Да как сказать… Всем распоряжалась женщина, от кавалера не отходила, уж и ластилась, уж и ухаживала! А он-то пень пнём, молчит да смотрит в одну точку.

Конечно, Дои! Портрет абсолютно точный. Завелись денежки, подцепил бабу и махнул на горячие источники. Подумав, откуда у Гэнзо эти деньги, Гисукэ разозлился.

О-Маса, значит, не отходила от Гэнзо. Прилипла прямо… Только не к нему, а к деньгам она прилипла, к немалым, надо думать. Да ещё к ворованным. Не могла же О-Маса влюбиться в этого увальня!

— Знаете, господин, мне кажется, что эта женщина не только из-за денег так вокруг него прыгала, — словно угадав мысли Гисукэ, сказала горничная.

— Да откуда ты можешь это знать?

— Я ведь в гостинице много лет работаю. Всякого насмотрелась. Парочки-то ой какие разные бывают! Видно ведь, когда женщина от души старается, когда деньги отрабатывает.

— Ты вот всё говоришь — она ухаживала, ухаживала… Как же она так особенно ухаживала?

— Как? Да всё за него делала, пальцем не давала пошевелить, словно он князь какой-нибудь. Только что не чесала там, где у него чешется, а может, и чесала! — горничная ухмыльнулась.

— Ну, это ведь естественно, когда женщина хочет обольстить мужчину.

— Да не только это… Очень уж они пылали, вот что главное. И особенно женщина. Видать, прямо сгорала от страсти.

Горничная хихикнула, и Гисукэ передёрнуло.

— Вот, что я вам скажу, господин… Молоденькие, они часто стеснительными бывают. А бабы постарше, у которых их прелести вот-вот увядать начнут, прямо-таки звереют, дорвавшись до мужика. Чего только в постели не выделывают!.. Да вы, господину сами ходок по этой части, так что понимаете…

— Нет, не понимаю.

— Ну, например, как мы, в гостинице-то, определяем, страстная была парочка или нет… Посмотришь на постель, у одних — вроде бы тут два младенца спали, а у других — аж страшно делается! — всё перевёрнуто, чуть ли не в клочья изорвано.

Гисукэ молчал, а горничная, войдя во вкус, продолжала:

— Вот я и говорю, эта-то, из Мизуо которая, зверь, а не баба! По-всякому она с ним… Да нет, вы не подумайте, я специально не подсматривала, как можно! Случайно получилось. Сообщили, что их такси опаздывает. Ну я и пошла предупредить. Подошла к их номеру, чувствую, что-то не так: звуки, что ли, какие-то… Я даже забеспокоилась, раздвинула фусума, немного совсем, сантиметра на два, да так и замерла. Тут же спохватилась, задвинула фусума поплотнее, но в щёлочку успела заметить, что там происходит… Сколько лет в гостинице проработала, а таких клиентов ещё не видела. Это ж надо, заниматься такими делами, пока ждёшь машину! Всю ночь ведь бесились, и всё им мало. Вот я и подумала — видно, припекло её…

Пока Гисукэ слушал это красочное описание, его даже в жар бросило.

\"…А если О-Маса из \"Дзинъя\"?.. Я заметил, господин директор, она с вами очень даже ласково держится… если вы её пригласите на горячие источники, она с радостью согласится…\" В ушах Гисукэ словно вновь зазвучал тихий голос Гэнзо. Как ведь уговаривал! А сам в это время небось уже спал с О-Масой… Точно — спал! Ведь этот чурбан тогда даже чуть-чуть улыбнулся. Не улыбка это была, а насмешка…

А он-то ни о чём и не подозревал. Распустил нюни, оказавшись в этой гостинице, — тоскливо, видите ли, одному, вот если бы О-Маса была рядом… Вот и побывала здесь О-Маса. Не с ним только. Лирика обернулась жутчайшим фарсом. И не фарсом даже, а отвратительной вакханалией, если представить, что тут выделывала эта баба…

— И с чего это они стали тебе рассказывать, кто я такой?.. Нет, подожди, прежде скажи, откуда они узнали, что я останавливался именно в этой гостинице?

— Вы же сами, господин, рассказали этому мужчине, что останавливались в \"Коё-со\".

Горничная права. Гисукэ вспомнил, что тогда, после первой встречи с Кацуко, испытывал нечто вроде чувства вины перед Гэнзо: мол, хорош директор, поехал по важному делу, а сам развлекался с женщиной. Это и развязало ему язык, не полностью конечно, — он рассказал только про гостиницу.

— И что же Дои, его фамилия Дои, хотя в книге приезжих он, возможно, зарегистрировался под другой фамилией, специально обо мне расспрашивал?

— Да, расспрашивал. Описал вашу внешность — точно так же, как вы его описывали, спросил, не останавливался ли такой человек в нашей гостинице… Ну, я ответила, что останавливался… И надо же — именно я в тот день дежурила! Судьба, наверное…

И ты сказала, что я ночевал у вас в гостинице, или…

Что вы, господин, как можно! Про Кацуко-сан я ни слова, тут, говорю, он и ночевал, ваш знакомый…

— Спасибо тебе… — Гисукэ пришлось поблагодарить горничную, хотя было бы гораздо лучше, если бы она сказала, что такого клиента вообще не знает.

— И что же он про меня говорил? — спросил Гисукэ. Естественно, это его больше всего интересовало.

— Ну, сказал вашу настоящую фамилию… И ещё — что вы депутат городского собрания Мизуо… — горничная произнесла это таким тоном, словно хотела оправдаться перед Гисукэ за ту якобы навязанную ей беседу.

— Лишнее он говорил. И кто его за язык тянул?!

Естественно, Гисукэ не собирался афишировать своих отношений с Кацуко и не хотел, чтобы в гостинице знали, кто он на самом деле. И Гэнзо, конечно, это понимал. Значит, стал всё разнюхивать и вслед за тем болтать с единственной целью навредить своему шефу.

— Понимаете, были у него на это кое-какие причины…

— Что-о? Причины?..

— Да. А вы, господин, ничего и не замечали?

— Да в чём дело-то? — От дурного предчувствия у Гисукэ тревожно забилось сердце.

— Я уж скажу вам всю правду… — Мужеподобная горничная тяжко вздохнула и опустила глаза — то ли притворялась, то ли вправду сочувствовала незадачливому клиенту. — Большие люди, которые в Кумотори живут, они… ну, знали они, что вы бываете у Кацуко-сан…

— Какие большие люди?

— Депутаты провинциального собрания Кумотори, не все, конечно…

Сердце Гисукэ бешено заколотилось.

— Сами подумайте, господин… — продолжала горничная, — когда вы зачастили к Кацуко-сан и задерживаться у неё стали на ночь, а то и на две, об этом пошли пересуды. Такое ведь не скроешь. Она же не одна в этом доме жила… Кое-кто из её соседок поддерживал связь с большими людьми, с депутатами, значит. Женщины и разболтали. Да и сама Кацуко-сан небось рассказывала подружкам.

Гисукэ застонал. Он-то думал, что это тайна, что, кроме него и Кацуко, ни одна живая душа не знает об их отношениях, а выходит, чуть ли не всё провинциальное собрание перемывало косточки депутату Канэзаки.

— Значит, Дои, ну этот самый человек, узнал про меня и Кацуко от кого-то из депутатов провинциального собрания?

У Гисукэ, видно, было такое лицо, что горничная даже испугалась.

— Точно сказать не могу, но из их разговора я поняла, что вроде бы так.

— Из их разговора? Какой разговор? С кем?

— Ой, господин, даже и не знаю… Нехорошо получается, я вроде бы вам ябедничаю.

— Да ты не беспокойся, я никому не скажу, что что-то узнал именно от тебя. Слово даю! Понимаешь, этот человек мой подчинённый… И в последнее время ведёт себя немного странно… Я никак не могу разобраться, в чём дело. Помоги мне, пожалуйста, я буду тебе очень благодарен.

Горничная то ли посочувствовала Гисукэ — влип ведь человек в паршивую историю, и любовница-то от него сбежала, и сплетни-то пошли, — то ли была тронута его искренностью, только колебаться больше не стала и всё ему выложила:

— Этот ваш Дои своей женщине говорил… Канэзаки, мол, в Кумотори зачастил вроде бы в командировки, а на самом деле у него на горячих источниках Намицу любовница. Я точно ничего не знал, но подозревал, что дело нечисто, а сегодня услышал от Тадокоро-сан… Вот это он и рассказывал своей женщине за обедом. Я рядом сидела, обслуживала их, вот так и узнала.

— Что, что?.. Ты сказала — от Тадокоро-сан?!

— Да…

Горничная растерялась и, видно, с радостью вернула бы свои слова обратно, но было поздно. Ей, конечно, известно, кто такой Ёситоси Тадокоро. Тут председателя провинциального собрания все знают, ведь Намицу, хоть и находится на некотором расстоянии от Кумотори, входит в территорию города.

Значит, Гэнзо Дои встречался с Тадокоро. Скорее всего, у него дома. У Гисукэ порой возникали такие подозрения, но он отметал их как совершенно невероятные.

— А когда это было? Ну, когда Дои у вас останавливался?

Горничная назвала точную дату — запомнила поразившую её парочку. Это было в тот день, когда Гисукэ уехал в Асия уговаривать Мицухико Сугимото. Короче говоря, Гэнзо, воспользовавшись отсутствием шефа, отправился на поклон к Тадокоро, а заодно и позабавился с О-Масой на горячих источниках.

Итак, наихудшие подозрения Гисукэ оправдались: Гэнзо Дои его предал. У Дои, конечно, не могло быть никаких личных контактов с Тадокоро, и явился он к \"настоятелю\" как посланец Синдзиро Мияямы. Следовательно, отплатив своему первому работодателю и благодетелю злом за добро, Гэнзо переметнулся к Мияяме. И ведь не просто переметнулся: наверняка с подробным \"досье\" на своего шефа. Теперь Мияяме известен каждый шаг противника. Недаром Гисукэ в последнее время чувствовал, что Гэнзо нельзя доверять.

А у того, видно, чутьё, как у собаки. Бывая каждый день на работе, в редакции \"Минчи\", пронюхал, что шеф нечто затевает. Вот тебе и тугодум!

Да, понятно, откуда у Гэнзо деньги. \"Пенки\", которые он снимает, занимаясь рекламой, лишь часть его доходов. Синдзиро Мияяма прикармливает Гэнзо — и, видно, неплохо прикармливает. Значит, послушный, исполнительный, до умопомрачения старательный, туповатый на первый взгляд Гэнзо оказался ловким интриганом. Преданный пёс укусил хозяина. И ведь не просто тяпнул, внезапно обозлившись на что-то, а выжидал момент, чтобы сжать челюсти в мёртвой хватке… Гисукэ задохнулся от охватившей его ненависти.

И ещё этот визит к Тадокоро. Тут ведь преступлением пахнет. Если бы Мияяма хотел поговорить с \"настоятелем\" о текущих политических делах, в том числе и о предстоящих выборах мэра, он сделал бы это сам. Впрочем, такой разговор наверняка тоже состоялся. Но когда Мияяма убедился, что честным путём невозможно помешать выдвижению кандидатуры Сугимото, он послал к Тадокоро Гэнзо… Для тайного сговора. Ему нужно было высочайшее благословение, чтобы осуществить некое гнусное дело.

Понятно — какое. К Сугимото пришёл человек из Мизуо по имени Киндзи Коянаги, главарь преступной организации… Между прочим, прояснилась ещё одна неясность. Гисукэ не мог понять, как Мияяма вошёл в контакт с Коянаги. Они ведь отнюдь не были дружны, покровительствуя двум остро конкурирующим кабаре. Теперь всё встало на место: Гэнзо Дои сыграл роль связующего звена.

Неизвестно как и когда, но Гэнзо связался с Киндзи Коянаги. Уж не потому ли он не побоялся завести интрижку с О-Масой, бывший муж которой член банды \"Врата дракона\"? Другие ведь не рискуют с ней сблизиться, боятся этого парня, который, по слухам, ещё не совсем охладел к О-Mace. В организации он, конечно, пока что мелкая сошка, и слово оябуна для него закон. Поняв, что Коянаги оказывает Гэнзо покровительство или просто вступил с ним в деловой контакт, он и не пикнет, если Гэнзо спит с его бывшей женой.

Да, Гэнзо, значит, подъехал к Киндзи Коянаги. Как ни странно, у него есть способность располагать к себе людей. Впрочем, главную роль тут, конечно, сыграли деньги.

Кто знает, может быть, и этот якудза, бывший муж О-Масы, тоже вовлечён в дело. Тут уж Гэнзо действовал не прямо, а через неё. Баба хитрая, ловкая, всех вокруг пальца обведёт… Это надо уметь: и любовника завела, и с бывшим благоверным в деловой контакт вступила… Да… небось и сама в накладе не останется. А благоверный-то, куда ему теперь деваться? С одной стороны Киндзи Коянаги, который не позволит ему учинить что-нибудь против клиента, а с другой — деньги, если он участвует в деле. Теперь стерпит всё, будет молчать как рыба. А Гэнзо и О-Маса могут беспрепятственно устраивать вакханалии…

И всё же интересно, кому первому пришло в голову послать Коянаги к Мицухико Сугимото и вслед за ним — к Кейсукэ Огаве? Поначалу Гисукэ считал, что идея принадлежит Мияяме. Но, пожалуй, ни Мияяма, каким бы беспринципным он ни был, ни Тадокоро со всем его хитроумием, ловко скрытым за внешней обтекаемостью, сами до такой пакости не додумаются. Нужно, чтобы кто-то их подтолкнул. И в роли толкача выступил подонок Гэнзо. Конечно, он — больше некому. Этот способен на любую подлость. Ну, а финансировал мероприятие Синдзиро Мияяма…

Поздно вечером мужеподобная горничная привела в номер Гисукэ женщину. Решила хоть как-то его утешить. Отказываться Гисукэ не стал, но настроение его не улучшилось. Да и желания никакого не возникло. Не до того ему было.

Видно, и впрямь беда не приходит одна. Кацуко сбежала с мужчиной, Гэнзо Дои оказался предателем, в борьбе с Мияямой он потерпел фиаско… В душе бушевала неудержимая ярость. Потом на смену ей пришло отчаяние. Казалось, он проваливается в бездну, где-то глубоко внизу — мрак, и во мраке некто отвратительный шепчет: \"Твоя политическая карьера кончена, кончена, кончена…\"

На эту ночь он купил женщину, может делать с ней всё что хочет. Но это не даст ни радости, ни забвения. Ведь в этот самый момент где-то далеко, на Кюсю, Кацуко лежит в объятиях парня, который наслаждается её плотью… И на это ещё настаивается откровенно бесстыдная, животная сцена, не так давно имевшая место в этой гостинице. Горничная очень красочно её описала. Голова Гисукэ пылала, казалось, ещё немного, и он задохнётся от нестерпимого жара.

Рядом с ним спокойно похрапывала проститутка. Да разве можно сравнить её начавшее увядать тело, её дряблую кожу с безупречно гладким, атласным телом Кацуко? Почувствовав отвращение, Гисукэ содрогнулся.

Юная Кацуко… Не слишком молодая, но привлекательная О-Маса, воспылавшая дикой страстью к Гэнзо… Гисукэ почувствовал укол ревности — она ведь давно ему нравилась. А ему значит, понравился этот бугай. Видно, есть в мужчинах такого типа нечто, что сводит женщин с ума. Что же это животное начало, мощный секс, скрытые за маской туповатого равнодушия?..

На следующий день, около полудня, Гисукэ вернулся в Мизуо. На душе было хуже некуда.

В первую очередь он заглянул в помещение редакции \"Минчи\". Два молодых сотрудника писали черновые варианты статей, Гэнзо на месте не было.

— А где Дои-кун?

— С утра в городе, материал собирает.

— Сегодня он вообще не заходил?

— Не заходил.

— Сказал, когда будет?

— Нет, ничего не говорил.

Небось торчит у Синдзиро Мияямы. Что же, всё ясно. Выгнать его ко всем чертям! А перед этим как следует потрясти, пусть признается в своих мерзостях. По дороге домой, в поезде, Гисукэ только об этом и думал.


\"Приказ об увольнении. Приказом директора Гэнзо Дои такого-то числа такого-то месяца уволен из редакции газеты \"Минчи\". В связи с увольнением руководство упомянутой газеты в дальнейшем не несёт никакой ответственности за поступки бывшего главного редактора…\"


Эту формулировку Гисукэ придумал в поезде. Конечно, можно было бы ограничиться стандартным приказом — \"уволен\" и всё. Но это слабовато, ему хотелось, чтобы приказ об увольнении имел некий карательный оттенок. А сейчас Гисукэ подумал, что не следует перегибать палку. Такой тип как Гэнзо, способен на всё. Если его раздразнить как следует — бугай пойдёт в наступление. И последствия могут быть плачевными для Гисукэ и газеты.

Гэнзо прекрасно знает тайные методы газеты \"Минчи\". Сам под видом платы за рекламу выкачивал деньги из руководителей фирм и прочих деятелей. То есть занимался едва прикрытым вымогательством. Стоит поскрести, как выявится неприглядная суть обычной жёлтой газетёнки. Гэнзо это давно понял, потому и действовал так беззастенчиво. Нет, вступать с ним в драку невыгодно. Гэнзо на всё пойдёт: терять ему нечего. А теперь у него ещё появилась надёжная опора — Синдзиро Мияяма. Пожалуй, над формулировкой приказа надо ещё раз хорошенько поразмышлять. Необходимость считаться с Гэнзо выводила Гисукэ из себя.

Когда Гисукэ пришёл из конторы домой, жена, скрестив на груди руки, застыла посреди комнаты. Лицо у неё было какое-то странное.

— Приготовь ванну, я буду купаться.

— А никакой ванны нет.

— Что-о?

— Нет, говорю, ванны! Эту паршивую лоханку я велела снять и выкинуть на склад.

— ???

— Где вы были ночью? С кем изволили спать? С потаскухой из Намицу?

Гисукэ показалось, что перед его глазами взорвался огненный шар.

Проклятый Гэнзо! Проболтался-таки!

19

В начале мая состоялись выборы мэра города Мизуо. Кандидат на этот пост от партии \"Кэнъю\" Синдзиро Мияяма прошёл абсолютным большинством голосов. Как и следовало ожидать, кандидат от оппозиционной партии не мог с ним конкурировать, а Мицухико Сугимото и Кейсукэ Огава сняли свои кандидатуры ещё до выборов. Мияяма, лишь только началась предвыборная кампания, сложил с себя полномочия депутата и председателя городского собрания.

После официального утверждения Мияямы на посту мэра Гисукэ окончательно сложил оружие. Он был вынужден согласиться с решением партии, и его принадлежность к внутрипартийной оппозиции в данном случае не играла никакой роли. Начни он возражать, его могли исключить из \"Кэнъю\" за нарушение партийной дисциплины, а перейти в оппозиционную партию у него не хватило бы смелости, да и желания не было. Вне \"Кэнъю\" он кончился бы как провинциальный политический деятель. По сути дела, Канэзаки, как бы он ни ненавидел Мияяму, был консерватором. Социализм и всякие левые течения он терпеть не мог, в их идеологии и программах абсолютно не разбирался. Вся его бурная деятельность всегда проходила под крылышком консервативной партии, и это его вполне устраивало.

Во время предвыборной кампании, когда было официально заявлено о выдвижении кандидатуры Синдзиро Мияямы на пост мэра, Гисукэ не только не сражался со сторонниками своего извечного врага, но в определённой степени даже с ними сотрудничал.

Газета \"Минчи\" писала: \"Без поддержки стабильной политической партии управлять городом Мизуо совершенно невозможно. Бесконечные неурядицы в городском собрании приведут к тому, что мэр все силы будет тратить на их улаживание и в результате просто физически не сможет выполнять свои прямые обязанности по руководству городом. Выдвижение представителя партии \"Кэнъю\" на пост мэра надо рассматривать как положительный факт для стабилизации управления городом. Однако, опираясь на большинство правящей партии, нам нельзя самоуспокаиваться. Необходимо всегда помнить об интересах народа. Естественно, новый мэр должен учитывать это в своей работе и — опираясь на большинство в городском собрании — остерегаться скороспелых решений. Подобные действия могут завести партию в тупик, и тогда прощай мечта о благотворном созидательном труде. Вспомним печальный опыт дома Хэйкэ[14]…\"

Эта передовая статья, пестревшая такими выражениями, как \"наша партия\", \"нельзя самоуспокаиваться\" и прочее, ясно выражала позицию газеты \"Минчи\", направленную на поддержку политики \"Кэнъю\". Правда, ниже следовали рассуждения об \"интересах народа\" и некая критика могущих иметь место действий нового мэра, но всё было сказано достаточно обтекаемо, без той остроты, которая когда-то отличала перо Канэзаки. Короче говоря, глава издательства не выходил за рамки партийной дисциплины и в отношении Мияямы повёл себя соглашательски.

Но, если бы кто-нибудь смог заглянуть в душу Гисукэ Канэзаки, он понял бы, что тот отнюдь не жаждет сотрудничать с новым мэром. И его соглашательство было актом разочарования, горестного бессилия. Одинокий волк Канэзаки сломался.

Бывает такое стечение обстоятельств, когда неудачи на общественном поприще соседствуют с личными бедами и одно усиливает другое. Именно такая ситуация была сейчас у Гисукэ Канэзаки. Отношения с женой совершенно разладились.

Ясуко знала абсолютно всё о его отношениях с Кацуко. Знала, что его частые \"командировки\" в Кумотори, его поездки на север провинции для расширения рынка сбыта сакэ \"Дзюсэн\" не что иное, как ширма для прикрытия свиданий с женщиной, живущей в Намицу. Ясуко от обиды так плакала, что у неё даже кончик носа покраснел.

— А я-то верила!.. Уж старалась, старалась, ухаживала, обхаживала тебя. Устал, думаю, измотался вконец, всё дела да дела. Ох и дура была, ох и дура!.. А ты там с этой бабой. Вдоволь небось посмеялся над идиоткой женой… И шлюха твоя с тобой вместе!..

Больше всего Ясуко травмировало, что любовница мужа молода. А вообще она знала про Кацуко всё до мельчайших деталей: как она выглядит, как одевается, какой образ жизни ведёт. Было совершенно очевидно, что кто-то подробнейшим образом проинформировал Ясуко.

— Забыл, видно, сколько тебе лет. Позорище! Нашёл с кем связаться. Я и не подозревала, что ты такой кобель, да и дурак к тому же. Всаживать деньги в проститутку. И какие деньги! Увидел намазанную красотку с приклеенными ресницами и распустил слюни. И волосы у неё рыжие, как у разбойника с горы Оэ[15], и вообще говорят, она на дикую кошку похожа. А ты втюрился в эту потаскуху, и квартиру-то ей оплачивал, и наряды покупал, и гулял без удержу! Дурак старый, тебе и невдомёк, что у неё мужчина есть; думал, она растаяла от твоих щедрот. И туда же ещё: про политику рассуждает, мэр его, видите ли, не устраивает. Да кто ты есть-то на самом деле?! Олух, павиан безмозглый!..

И так повторялось изо дня в день. Ясуко источала яд, а Гисукэ слушал.

— А я-то всё думала, что это на него нашло — баня наша вдруг нехороша стала. И тесно ему, и темно; подавай европейскую ванну! А разгадка-то оказалась простая: у девки в Намицу лежачая ванна. Она и понятно, ей мужчин в этой ванне ублажать надо. Как подумаю, что вы там с ней выделывали, так прямо тошнота подступает. И всё ведь тебе мало, дома поставил розовую ванну! Совсем обалдел от этой шлюхи. А она обчистила твои карманы, с других таких же кретинов нагребла денег и — только её и видели! — смылась с молодым парнем. Так тебе и надо!.. А ванна твоя… Ступай на склад, где всякое барахло свалено, там её и найдёшь. Хоть молотком разбей, хоть подари кому-нибудь, а устанавливать её не дам! Ещё чего! Сам развратник, так и вещь только для разврата пригодную в дом притащил. Видеть не могу твою поганую рожу! Ну, чего смотришь?! Иди — целуйся со своей ванной! Эротоман несчастный!

Гисукэ действительно только смотрел в одну точку да слушал. Что ему ещё оставалось? Возразить-то было нечего. Гэнзо Дои донёс на него жене, тут и сомневаться нечего. Расспрашивать Ясуко бесполезно: она ничего не скажет, во всяком случае сейчас.

Объясняться с Гэнзо тоже не имело смысла. В его подлости и низости Гисукэ уже убедился. Очевидно, есть натуры, которым подличать необходимо, как дышать. Мало было Гэнзо одного предательства, он постарался и в доме Гисукэ напакостить.

Гисукэ было искренне жаль жену, но себя — ещё больше. Так бы и заплакал тяжёлыми злыми мужскими слезами.

Гисукэ пошёл в сарай, который находился рядом с винными складами, у самой ограды. Там валялись вышедшие из употребления чаны и прочий отслуживший свой век винодельческий инвентарь. Среди этого потемневшего от времени, пахнувшего пылью барахла вверх дном лежала розовая ванна. На неё упала лесенка, по которой взбираются на чан.

На складах тишина, вокруг ни души. Молодое сакэ в октябре разливают по чанам, и оно бродит до марта. В виноделии это горячая пора — за процессом брожения надо следить. В это время и на складах, и в сарае полно народу: винокуры, сезонные рабочие, подсобники. А потом — как схлынувшая вода — все исчезают, и воцаряется тишина.

Застыв в полутёмном, слабо освещённом крохотной лампочкой сарае, Гисукэ смотрел на такую неуместную здесь розовую ванну. Казалось, в ней, перевёрнутой вверх дном, утратившей своё великолепие, сконцентрировались горькая обида и ревность Ясуко. Гисукэ сжал кулаки. В этот момент он почти ненавидел жену, совершившую такой бессмысленный поступок. Кроме того, его терзало чувство собственного унижения, ведь он трусливо молчал, не сказал ни единого слова, пока Ясуко его поносила. Впрочем, Ясуко ни в чём не виновата. И ненавидеть надо не её, а Гэнзо Дои. В душе Гисукэ с новой силой вспыхнула ярость. Подлец, беспримерный подлец! Чего ему не хватало?! Откуда в человеке столько мерзости?.. Значит, всё это время — быть может, с первого дня знакомства — под этой туповато-сонной, равнодушной маской копились злоба, коварство, зависть… Вызревал холодный жирный расчёт — как обмануть, унизить, втоптать в грязь своего благодетеля… Змея, пригретая на груди… Собака, укусившая хозяина, который дал ей приют и пищу… Гисукэ охватило беспредельное отчаяние. И его собственная тень, падавшая на стену сарая, показалась ему символом безысходного одиночества.

А ванна — пусть поверженная, утратившая великолепие — всё равно продолжала розово поблёскивать в тусклом свете лампочки.

И на какой-то миг перед глазами Гисукэ возникло видение: белый пар над розовой ванной, водяные брызги и чуть порозовевшее жемчужное тело Кацуко, принимающей совершенно неожиданные — и такие прекрасные! — позы. Волшебный сон, приснившийся в чёрное мгновение отчаяния, чтобы хоть на секунду увести от действительности потерпевшего полный крах человека.

Уход от действительности… Пожалуй, его поведение с Гэнзо и есть такой уход. Или скорее даже позорное бегство.

Гэнзо Дои по-прежнему занимает место главного редактора газеты \"Минчи\". Приходит на работу, садится за свой стол, что-то пишет, что-то правит… Однако в последнее время его усердие явно пошло на убыль. Порой он является в три часа дня, а в пять уже уходит. А то и вовсе отсутствует. И всё молча, не спрашивая разрешения, ни о чём не предупреждая. Уже одного этого было бы достаточно, чтобы его уволить, издать официальный приказ. Но именно этого Гисукэ и не делал.

Гисукэ не хотел идти на прямой конфликт с Гэнзо. Считал, что сейчас неподходящее для этого время. Ведь за его спиной стоит Синдзиро Мияяма, а связываться с Мияямой в тот момент, когда он на коне, было бы просто глупо. Гисукэ понимал, что его исконный враг, хитрый, коварный и абсолютно беспринципный, драться в открытую не станет, но использует всё своё влияние, все подводные течения, чтобы напакостить как можно больше. Мияяме из-за предательства Гэнзо известен каждый шаг Гисукэ. Связь с Кацуко — пусть сейчас она уже кончилась — была бы сильной козырной картой в руках Мияямы. Ему ничего не стоит пустить такой слух по городу… Надо выждать. Мияяма на посту мэра обязательно сделает какой-нибудь промах, уж очень он зарвался, считает, что ему всё можно. И вот когда это произойдёт, Гисукэ останется только чуть-чуть его подтолкнуть, чтобы он рухнул со своего седьмого неба. А Гэнзо рухнет вслед за ним.

Гэнзо, казалось, не чувствовал никаких угрызений совести. Его лицо, как всегда, оставалось невозмутимым. Впрочем, судить по лицу о чувствах Гэнзо было совершенно невозможно. И ведь самое главное, что он не притворялся. В своей скрытой мерзости был естественным до тошноты.

Впечатление складывалось такое, что Гэнзо плюнул на всё, в том числе и на элементарные приличия. От его былого усердия в работе не осталось и следа. Придя в редакцию, он плюхался в кресло и закуривал. Сидел развалясь, только что ноги на стол не клал. Почти все свои обязанности переложил на молодых сотрудников. Когда Гисукэ ему что-нибудь говорил, он толком не отвечал, а получив задание, толком его не выполнял. В его тоне появились дерзкие нотки.

По части намерений Гэнзо у Гисукэ уже не оставалось никаких сомнений: ещё немного и он уйдёт, чтобы основать собственную газету. Кто будет спонсором — известно. Короче говоря, Гэнзо мог в любой момент поднять знамя бунта. Правда, пока что он выжидал, очевидно, ещё не завершил подготовку. Да и Мияяме это на руку — шпион в стане врага. Не приходилось сомневаться, какого направления будет его газета. Она, естественно, станет органом группировки Мияямы и почтёт своим долгом вести войну с \"Минчи\". Был тут и ещё один момент, внушавший Гисукэ самые большие опасения. Гэнзо, давно научившийся \"снимать пенки\", и в новой своей роли не откажется от этого. На долю Гисукэ \"пенок\" просто не останется, а это уже прямая угроза существованию \"Минчи\". В конечном счёте, если всё будет разворачиваться именно так, Гисукэ окажется за бортом и его политическая деятельность потерпит полный крах.

Положение было отчаянным. У Гисукэ по-настоящему болело сердце, и всё же, не разработав чёткого плана контрмер, он не решался пойти в атаку на Гэнзо. Более того — ему всё время приходилось делать хорошую мину при дурной игре. Быть любезным, улыбаться, подавляя острое желание съездить кулаком по этой круглой, равнодушной, ничего не выражающей роже. Притворство давалось Гисукэ с трудом. В отличие от Гэнзо он, человек бурного темперамента, не умел скрывать своих чувств. Поведение его выглядело неестественным. Улыбка походила на гримасу.

Гисукэ казалось, что Гэнзо видит его насквозь. Он то и дело подмечал, что в сонных глазах главного редактора вспыхивало нечто похожее на насмешку, а уголки толстых губ чуть вздрагивали. В такие минуты Гисукэ захлёстывала неудержимая ярость. Наверное, если бы Гэнзо хоть раз по-настоящему усмехнулся, Гисукэ бросился бы на него и сомкнул пальцы на его горле… Но Гэнзо не умел улыбаться, и Гисукэ постепенно овладевал собой, мобилизуя всю свою выдержку. Надо терпеть, терпеть и выжидать. Нельзя до срока вынимать нож из ножен. Безрассудство ведёт к гибели.

И \"дружба\" продолжалась. Гисукэ водил Гэнзо по барам и японским ресторанам, поил, кормил, каждый раз стараясь подчеркнуть, как высоко он ценит своего помощника. А тот принимал всё как должное, ел и пил с невозмутимым видом. И человеку стороннему было не понять, кто из них начальник, кто подчинённый, потому что Гисукэ с нарочитым усердием ублажал Гэнзо.