– Хозяева-то ее любят, – рассказывала Таня, пока ехали забирать. – Но тут ситуация: ребеночек задыхаться начал. Боятся астмы. Врачи сказали – всех животных вон. Вот и ищут добрые руки, и каждый день им теперь в страх и в тягость. А куда ее? В приют нести жалко, на улицу выгнать – тем более.

— Нет, письмо писал не я, — выдавил он наконец из себя — Это сделал человек, пожелавший, чтобы мы встретились. Но я с себя вины не снимаю.

– А зовут как?

— Видимо, Мурао или Таки?

– Мухой. Хорошая кошка, ласковая. Только такая, знаешь, чумазенькая будто… Но это ведь ничего?

— Я не буду называть имени.

– Ничего…

— …

Хозяева вывели Муху знакомиться. Кошка оказалась худой, с тощей мордочкой и длинным носом, в самом деле словно чумазая, белая с грязно-серыми, беспорядочными пятнами. Одно большое покрывало щеку и половину носа. Еще одно «вымазало» ухо наискосок. Увидев это чудо, Маша совершенно растаяла.

— Насколько мне известно, к месту встречи Кумико просили прийти без провожатых. Человек, отправивший письмо, старался обеспечить сохранность тайны, не желая, чтобы кто-либо еще узнал об этой встрече. Вот почему было поставлено условие прийти ей на свидание одной. Однако поблизости от Кумико все время мельтешил какой-то тип. Так, оказывается, это был человек из полиции, которого ты любезно позаботился приставить к Кумико.

– Ой, милота какая! – воскликнула, всплеснув руками. – Ну что, поедем в новую жизнь?

— А этого делать не следовало?

Носатая кошка жалась к прежней хозяйке, стараясь прошмыгнуть у той между ног обратно в комнату. Хозяйка чуть не плакала, но взять Муху на руки уже не решалась.

— Думаю, что не следовало. Ведь Кумико просили приехать в Киото на определенных условиях.

Отдали все кошкино приданое – переноску, миски, туалет, кошачьи игрушки… Доставили до квартиры.

— Что ж, принимаю вину на себя, — сказал Асимура. — Выходит, перестарался.

– Ну вот мы и дома, – возвестила Мария. – Располагайся.

Кошка опасливыми шажками продвигалась по новому жилищу, осторожно ко всему принюхиваясь.

– Будешь мне дочкой, – улыбнулась Маша, наблюдая за приемышем. Она опустилась на тахту, отдуваясь, и, с грустной улыбкой разглядывая напуганную Муху, приговаривала: – И у тебя обстоятельства – и у меня обстоятельства, и ты стала лишней – и я. Будем жить вместе. Может, все и к лучшему.

— Хорошо, Реити, не будем больше об этом. Напротив, мне даже приятно, что ты проявил заботу о Кумико. Прошу тебя и впредь не забывай о ней. Ты сказал, что ее ожидает счастливый брак?

Ночью Муха плакала, кричала на весь дом. Маша утешала, звала к себе на постель.

— …

Утром позвонила Еве.

— Странно, до сих пор я не питал симпатий к газетчикам, а теперь начинаю думать о них иначе. Я и в глаза еще не видел этого пария, а он мне кажется уже близким. Вот что значит отцовские чувства.

– У меня кошка, – сообщила радостно.

— В Японии многие приняли бы вас с распростертыми объятиями и сохранили бы в любых случаях необходимую секретность. Вас можно спрятать так, что никто и не найдет. Не хотите ли вы поменять свою жизнь призраки на спокойную жизнь здесь, на родине? Мы готовы ради этого сделать все возможное.

– Да? – безучастно откликнулась дочь. – И зачем она тебе?

– Плохо одной, – призналась мать, в который раз опечаленная Евиным безразличием.

– А-а… Ну молодец.

— Реити, повторяю: считай, что по этому поводу разговора между нами не было. Надо исходить из реального положения вещей. К прошлому возврата нет.

– Твой-то как?

— Сколько времени вы намерены пробыть в Японии? — переменив тему, спросил Асимура.

– Нормально, – сквозь зубы процедила Ева.

— Недолго. Я приехал как турист. Естественно, что я скоро должен покинуть Японию.

Довольно быстро Муха тосковать перестала и вскоре вполне освоилась в своей новой квартире, облюбовала уголки для сна. По ночам забиралась на кровать, располагалась у самой спинки. А привыкнув, стала сворачиваться в уголке хозяйкиных коленок. Потом и вовсе повадилась залезать к Маше под одеяло, так и спали, прижавшись друг к другу.

— Когда примерно?

Мария считала, что животное послано ей в утешение – с появлением Мухи жизнь снова расцвела осмысленностью. Теперь она возвращалась не в пустой дом. Муха выходила навстречу, степенная после сна, важно шествовала на кухню, предвкушая ужин, на ходу потиралась о Машины ноги. Мария приветствовала кошку, громко сожалея о ее вынужденном долгом ожидании, хвалила за терпение, наполняла миску кормом, рассказывала, как прошел день, сообщала новости. Муха ела и, казалось, внимательно слушала. Когда ужинала Мария, кошка сидела рядом, тщательно себя вылизывая, и на душе у Маши было по-семейному тепло.

— Точно не знаю, но, очевидно, в ближайшие дни.

Работал телевизор. Она то поглядывала на экран, время от времени комментируя увиденное, то вслух принималась рассуждать по обычной своей склонности. «Знаешь, Муха, мне ведь уже пятьдесят шесть, – объявляла не без изумления, – а я по-прежнему чувствую себя девчонкой. Понимаешь, у меня такое впечатление, что взрослая рассудительная женщина я только снаружи, а внутри – совсем другая. Иногда молодая девушка, а иногда и вовсе ребенок! И неужели это у всех так? Там, внутри, я Маша. Машка. Манюша. Совсем не то, что ты видишь, Муха. Я все еще Машенька… Только глупо, если тебя называют Машенькой, когда ты весишь восемьдесят семь килограммов и выглядишь на все свои пятьдесят шесть… Снаружи-то я – Мария Егоровна, и с этим не поспоришь, но внутри… Как ты думаешь, Муха, неужели и другие чувствуют то же самое?..» Кошка щурилась, задремывая. А Мария спешила поделиться с ней и прочими соображениями. «Я вот думаю, – рассуждала она, – совсем не обязательно понимать смысл жизни, чтобы верить в то, что он существует. Можно верить, что есть смыслы, которые нам недоступны. Если хорошо это себе представить, Муха, то тоска в душе становится меньше. Как-то допускаешь, что все идет правильно, как должно идти…»

Всласть поговорив с кошкой, ободренная ее поддержкой, Мария звонила дочери. Ева язвительно откликалась на звонок – без всякого «алло!» объявляла:

– Да, мама, я все еще довольна жизнью. У меня по-прежнему все отлично. Все просто потрясающе!

— Вы приехали один?

– Слава богу, Евочка, слава богу, – бормотала Мария, не успев до того сказать и слова. – Ты здорова? Ешь хорошо?

– Я здорова, ем хорошо, – холодно отчитывалась дочка. – Что-то еще?

— Что? — Ногами смутился. — Что ты сказал?

– Хотелось бы услышать подробности, – взяв себя в руки, с достоинством отзывалась мать. – Что делаешь, где бываешь, как на работе. Ты же знаешь, у меня, кроме тебя, никого нет. Вот только Муха.

— Я спросил: вы приехали в Японию один?

– Ой, мам, ну что рассказывать? Говорю же, все нормально… Ну вчера гости были… На работе ничего нового… В общем, все по-прежнему.

– А может, нужно что? Ты скажи.

— Один, — решительно сказал Ногами, — конечно, один. Однако учти, день своего отъезда тебе не сообщу. Здесь мы встретились, здесь и простимся. Теперь я уеду отсюда так, что ни одна живая душа не узнает. А если я останусь здесь еще на какое-то время, могут произойти неприятности.

– Ничего не нужно. Неужели трудно понять, что у человека может быть все нормально и без твоих хлопот?

– Почему так получается, дочка, что ты меня вроде как за врага считаешь? Я же просто люблю тебя и просто волнуюсь.

— Неприятности? Какие? — допытывался Асимура.

– Но ты хочешь доказать, что ты права, а я нет, – запальчиво возражала Ева. – Ты моего Витю терпеть не можешь. Что? Скажешь, нет?

— Конкретно какие — сказать не могу, просто у меня такое предчувствие.

– Любить мне Витю не за что, – вздохнув, смиренно соглашалась мать. – Он дочку у меня увел, а со мной даже познакомиться не удосужился. Но тебе я желаю счастья, Ева, – хоть с Витей, хоть без Вити. И важнее этого для меня ничего нет.

Ева недоверчиво молчала. Потом говорила:

– Ну ладно, мам, все хорошо у меня. Ты там тоже держись… Не волнуйся. Ну приедем мы к тебе, приедем…

– Когда? – хваталась, как за соломинку, мать.

— Послушайте, — начал Асимура, глядя в упор на рогами. — Художник Сасадзима, которому позировала Кумико, неожиданно скончался, причина смерти — неизвестна. Далее, когда Кумико находилась в Киото, в отеле стреляли в одного из постояльцев и тяжело его ранили…

– Ну… Ну я не знаю, не дави… Ты же знаешь, как Витя занят…

— А какое отношение все это имеет ко мне? — спокойно спросил Ногами. — Художника Сасадзиму я и в глаза не видел.

– Ев, а откуда мне это знать? Я с ним не знакома, ты ничего не рассказываешь. А мое дело материнское. Я по дочке скучаю. Вот и все.

— Но ведь с просьбой позировать обратился к Кумико господин Таки?

— Таки я знаю, но в Японии с ним не встречался. Виделся с ним лишь на службе в Европе.

Дочь вздыхала.

– Ладно, мам, не переживай… Вот почему ты, как ни позвонишь, всегда настроение испортишь?

«Потому что, пока я тебе не звоню, ты стараешься не думать о своей жизни», – мысленно ответила Маша.

— И еще. Только что вы сказали, будто Кумико поехала в Киото благодаря содействию знакомого вам человека. В то же время в Киото чуть не убили одного постояльца как раз в том отеле, где остановилась Кумико. В общем, слишком много странных совпадений, которые так или иначе связаны с Кумико. Нет, все это считать случайностью нельзя.

– Потому что ты совершенно напрасно думаешь, что я тебе враг, – проговорила вслух. – А я тебя просто люблю.

– Ну… ладно, сейчас не могу больше разговаривать, – смягчалась Ева. – Не обижайся, ма-ам…

— Ты-сейчас говоришь о другом. Я же имел в виду свое присутствие в Японии. Оно может доставить неприятности различным людям. Ведь официальное учреждение — министерство иностранных дел — известило о моей смерти. Кстати, я приехал в Японию еще и потому, что хотел посетить могилу посланника Тэрадзимы. Вчера мое желание исполнилось. Тэрадзима покоится близ Хакаты, там прекрасный вид на море. Я зажег поминальные палочки и долго молился. Кажется, только умерший человек никому не доставляет беспокойства.

– Я не обижаюсь, Евочка, храни тебя Бог, родная.

Асимура слушал, не перебивая собеседника.

И однажды дочь вернулась домой.

— Я многим обязан Тэрадзиме, — продолжал Ногами. — Даже ради одного того, чтобы помолиться на его могиле, стоило приехать в Японию. Я выполнил свой долг, и тут мне больше незачем задерживаться.

Был выходной, она открыла дверь своим ключом, с грохотом протащила по коридору багаж. Услышав шум, Муха забилась под Машину кровать и оттуда настороженно наблюдала за обстановкой.

— И все же…

Мария выбежала навстречу, всплеснула руками:

– Ева!.. Боже мой, доченька…

Та кивнула, не поднимая головы.

— Что еще?

– Вот только не надо ничего говорить, – выдохнула скороговоркой. – Я и сама все знаю. – Сказав это, она закрылась в своей комнате. А Мария так и застыла в коридоре, пытаясь собраться с мыслями. Раньше казалось, вернись только дочка – и счастье тоже вернется в дом. Оказалось – не так.

— Тэрадзима болел за границей, но умер на родине, в окружении родных и друзей…

Помедлив, Мария осторожно приоткрыла дверь в Евину комнату.

– Доча, есть будешь?

– Нет.

— …

Ева лежала на диване, уставившись в потолок.

– А может, пирог поставить? – робко предложила Мария.

— Вы же, согласно официальному сообщению, скончались в швейцарской больнице. Об этом, естественно, должны были знать лечившие вас врачи и медицинские сестры. Как же они согласились удостоверить вашу смерть? Может, вся история с этой больницей тоже была придумана?

Дочь отрицательно покрутила головой.

– Ну ладно. Полежи, если хочется. Я все-таки приготовлю. Надумаешь – поешь.

Вздохнув, она отправилась на кухню, мужественно решившись поменьше беспокоить Еву, как бы ни хотелось поговорить с ней, покормить, обнять… Но главное все-таки – поговорить. Выяснить, что там у них произошло с этим Витькой и насовсем или на время вернулась дочь.

— Ответа ты не получишь, — коротко сказал Ногами.

Закончив со стряпней, мать отважилась снова просунуть голову в комнату Евы. Та по-прежнему лежала на диване, не переодевшись, как была, в джинсах, только на бок перевернулась.

— Тогда позвольте задать еще один вопрос. В ту пору вместе с вами служили Мурао и другие работники представительства. Кроме того, в Швейцарии работал в качестве специального корреспондента Таки. Мурао и Таки знают о вашем приезде в Японию. По крайней мере вы не можете отрицать, что это известно Мурао — ведь это он дал вам возможность повидать жену и Кумико, пригласив их в театр. Судя по всему, Таки тоже знает, что вы в Японии. Значит, им обоим с самого начала было известно, что вы живы. Как все это можно объяснить?

– Поесть не надумала? – спросила Мария спокойным, даже веселым голосом.

— Ты проявляешь чрезмерное любопытство, без конца, словно ребенок, задаешь вопросы: почему да почему? Я же все равно тебе ничего не скажу.

– А что там у тебя? – вяло поинтересовалась дочка.

— Но это же чрезвычайно важно знать.

– Пирожочков напекла, рассольничек есть. Могу курочку быстренько, а ты пока пирожков с супчиком… Или чего тебе хочется, Евочка?

— Довольно! Я начинаю жалеть, что пошел на свидание с тобой. Видимо, я поступил легкомысленно.

– Пироги с чем?

— Но ведь я никому не расскажу о нашем разговоре. И все же, раз вы мне доверились и встретились со мной, вы должны дать всему разумное объяснение. В конце концов, вы обязаны это сделать.

– С капустой, с печенкой, с яблочком, – старательно-радостно перечисляла Мария Егоровна. – Плюшек накрутила с корицей, все как ты любишь.

— У призраков обязанностей не существует, — отрезал Ногами. — Ведь они же весьма своевольны: появляются там, где хотят, и исчезают тогда, когда им заблагорассудится. Моя привилегия в том и состоит, что я свободен от того, что ты называешь обязанностью. — Ногами поднялся. — Как красив тут пейзаж — чисто японский. Просто не верится, что я нахожусь в Японии и беседую с тобой. Когда я ехал сюда, я не мог даже представить, что все так будет. Я покину Японию, но всегда сохраню — в памяти и этот пейзаж, и твой голос, Реити.

– Я и так толстая, – пожаловалась дочь.

– Ха! Толстая! Ты, Евочка, такая, что лучше и не надо. Пойдем, покормлю, чайку попьешь.

Асимура тоже поднялся.

Ева села на диване, глядя в стену.

— Вам, должно быть, хотелось повидаться не со мной, а с Кумико, — сказал он. — Я приведу ее, только дайте свое согласие. Сделаю так, что она и не догадается.

– Мама, прости меня. Ничего у меня не получилось. – Личико скривилось, она глотала слезы, силясь скрепиться.

— …

– Господь с тобой, дочура! – всплеснула руками Мария. – Получится еще!

– Мам, ты на меня сердишься?

— Поручите это мне, я все сохраню в тайне, даже вашей жене и Сэцуко ничего не скажу. Я унесу с собой в могилу нашу встречу, и то, что Кумико повидалась со своим живым отцом, не зная об этом. Скажите только, как с вами связаться. Ведь вы очень недолго видели Кумико в театре, да и то просто издали глядели на нее. Правда, у вас есть рисунки художника Сасадзимы, но с живой Кумико вы не обмолвились и полусловом. Думаю, вы и сами не успокоитесь, пока не поговорите с ней, не услышите ее голос. Я же готов всячески помочь вам.

– Золото ты мое! Да за что?!

– Что не послушалась тебя. А теперь вот как вышло.

— Спасибо, Реити, — ответил Ногами, не оборачиваясь. — Я несказанно тебе благодарен. Ты растрогал меня до слез, но будет лучше, если я не приму твое предложение. Прошу, не думай обо мне плохо и не считай меня черствым — просто у меня нет выхода.

– А что вышло, доча?

— Но ведь вы, вероятно, больше в Японию не приедете?

– Да он… – Ева заплакала безудержно, пытаясь что-то выкрикивать между всхлипами.

— Да. Вернее, не смогу приехать.

Маша кинулась, обняла ее, зашептала, так и растекалась водой над огнем.

— Значит, это для вас единственная и последняя возможность повидаться с дочерью.

– С Витькой невозможно! – рыдая, выплескивала дочь. – Совсем озверел… орет постоянно… вчера даже замахнулся… Изменяет мне с каждой встречной… ы-ы-ы… – выла она, коверкая лицо судорожной гримасой. – Говорит, дура… достала… А чем я его достала?! Молчала, терпела… – Ей хотелось выговориться, облегчить сердце, но слезы мешали. Она давилась словами, выбрасывала их из себя по одному, по два, преодолевая взрывы плача. – Терпела всё… до последнего… Говорит: не держу… Говорит: не нравится – дверь вон там… Сколько я слез пролила, мама-а-ы-ы-ы… – Мария прижимала ее голову к себе, желая принять на себя хоть часть дочернего горя. – Ма-ам, – вскинулась вдруг Ева. – А может, он еще позвонит?

— Понимаю, и, если обстоятельства позволят, я приму твое предложение. Кумико я очень люблю. Там, на чужбине, я часто вижу ее во сне. И не взрослую, а в пору ее детства, когда она часто взбиралась ко мне на колени. Однажды утром, когда я проснулся, Кумико сидела у меня на груди. Ей тогда было всего два годика. Этот образ настолько живо сохранился у меня в памяти, что и во сне я часто вижу ее сидящей у меня на груди…

— Тем более вам нужно…

– Все может быть, – промямлила мать, всхлипывая и думая только о том, как она ненавидит этого чертова Витьку.

— Поговорить с ней теперь, ты хочешь сказать? — перебил его Ногами. — Встреча доставила бы мне счастливые мгновения, но потом они обернулись бы новыми страданиями. Даже тем, кто привык к страданиям, они невыносимы, если связаны с потерей детей. — Ногами закурил, затянулся и выпустил голубую струйку дыма. — Странный у нас получился разговор, — продолжал он. — Извини, что я тебя побеспокоил. Ты специально приехал по моей просьбе, а я поступаю не так, как тебе хочется.

– Нет! Не может! – закричала Ева, вырываясь. – Он вчера девку в дом привел! При мне! Смеялся надо мной!.. Мама!

— Не стоит извиняться. Мне-то вы никакого беспокойства не доставили, — сказал Асимура и тоже встал. — Мне просто очень жаль, что вы покинете Японию, не повидавшись с близкими. Вы будете жалеть об этом и печалиться во сто крат сильнее, чем они.

Но мама бормотала, что всякое бывает, но плохое сменяется хорошим и другую разную бессмыслицу, что плохое пройдет, и все еще будет хорошо, хорошо, хорошо…

— Естественно! Ведь им-то ничего не известно. Конечно, мне тяжелее, но встреча заставила бы меня страдать еще сильнее.

Ева жевала пирожки и снова принималась плакать. Вдруг замирала на секунду, что-то вспомнив, и содрогалась в слезных спазмах. Мать утешала. Дочка немножко успокаивалась и снова жевала.

— Куда вы намерены отправиться после того, как покинете Японию?

Поела, наплакалась, отупела от слез и еды, вздохнув, спросила:

— Еще не знаю.

– Мам, я дура?

– Ничего не дура! Ты моя красавица, – любуясь и ласково поправляя дочери волосы, убежденно возразила Мария.

— Если не секрет, подданство какой страны вы приняли?

– Да какое там… – отмахнулась Ева. – Красавицу нашла. Уродина я. И дура. Мам, ты меня презираешь?

— Это я мог бы сказать, но боюсь, что родственные чувства заставят вас потом разыскивать меня в этой стране. Поэтому, прости меня, я не отвечу на твой вопрос.

– Что ты, Евка! – взвилась Мария. – Я тебя люблю! И ты же ни в чем не виновата! Не повезло тебе, вот и все. Но ведь это временно, Евочка, это временно, жизнь то так повернется, то эдак…

Асимура глядел на Ногами, и ему показалось, что за время их беседы у него в волосах прибавилось седины. Но может быть, виной тому была игра света.

– Ты просто не представляешь, как я жила последнее время, – перебила дочь.

— Вы скончались в Швейцарии в сорок четвертом году, — сказал Асимура. — Тогда уже было ясно, что Япония проиграла войну. Следовательно, вы не могли принять подданство одной из стран оси. Значит, это была одна из-союзнических стран, причем их круг весьма ограничен. Это: Америка, Англия, Франция или Бельгия. Навряд ли вы приняли советское подданство. Итак, вы стали гражданином одной из упомянутых стран. Полагаю, что это произошло сразу же после сообщения о кончине дипломата Кэнъитиро Ногами.

«Еще бы я не представляла!» – подумала Ева.

Ногами бросил окурок и сунул руки в карманы. Его плечи приподнялись, словно он съежился от внезапного порыва ветра.

– Я сама себя презираю, – сказала дочь. – Знаешь, позови он обратно – я б вернулась. – Она опять заплакала. – Почему так? Почему я люблю его? Он же сволочь!

— Вы скрылись в одной из этих стран не по своей воле. Ведь министерство иностранных дел Японии опубликовало сообщение о вашей кончине. Значит, надо полагать, вы поступили так с ведома и согласия японского правительства, и в первую очередь министерства иностранных дел. Следовательно, ваша смерть явилась не вашим личным делом, а была связана с судьбой тогдашней Японии…

– Ну а что тут удивительного? – Маша тихо водила рукой по Евиным волосам и так же тихо говорила, спокойно, задумчиво, как о деле для нее совершенно ясном: – Ну как бы ты не влюбилась? Знаешь, такие мужчины имеют дьявольскую силу против девушек. Я ж тебя о том и предупреждала, но уже, видно, поздно было… А этот – красивый, глазами так и прожигает… и голос такой, что прям в душу, и речи все сладкие… Как тут не влюбиться?

Ева удивленно посмотрела на маму:

— Реити, хватит об этом. Все это уже история.

– Откуда ты знаешь?

– А-а… – отмахнулась мать. – Догадываюсь.

— Позвольте мне все же закончить. Я по специальности врач и мало знаком с политикой. Однако, сопоставив ваши поступки с сообщением министерства иностранных дел о вашей смерти, волей-неволей пришел к выводу…

Но дочка уже опять была вся в своем горе.

– Почему мне так не повезло? – бубнила, обливаясь слезами.

— К какому же?

– Не в тебе дело, Евочка, – бормотала мама. – Так жизнь устроена, не можем мы идти только прямо. И без потерь не проживешь, и без боли не получится… Наверное, во всем есть смысл. И то, что мы не всегда его видим… Ну, может, это тоже имеет какой-то смысл.

— Япония принесла вас в жертву. Правда, это лишь мое предположение.

Ева всхлипывала, роняя слезы.

— Слишком высоко ты меня поставил. Не такой уж значительной я был фигурой.

– Мама, ну ты все не о том говоришь. Смысл какой-то… Что мне делать? Я без него жить не могу, а он меня знать не хочет. Мама, за что он так со мной? – И опять ревела в голос, поливая слезами материнское плечо. – Он самый лучший, он единственный… Как я без него буду…

— Не будем сейчас касаться вашей собственной оценки, — продолжал Асимура. — Скажем просто, что в интересах тогдашней Японии было необходимо, чтобы кто-нибудь из находившихся за границей дипломатов согласился умереть. Потсдамская декларация была опубликована в июле сорок пятого года, то есть спустя год после вашей смерти, но думаю, что ее текст был подготовлен значительно раньше…

– Не для жизни он, Ева.

— Не понимаю, куда ты клонишь, — раздраженно перебил его Ногами. — Я тебя сюда позвал не для того, чтобы выслушивать твои предположения. Я уже предупреждал тебя: не будем возвращаться к пришлому, ограничим разговор сегодняшним днем.

– А для чего? – прогундосила дочь.

— И все же…

— Довольно, я могу не на шутку разозлиться, если ты будешь продолжать свои настойчивые расспросы.

– Для вспышки. Такой уж человек тебе встретился. Идет по жизни, и везде от него короткие замыкания. Вспышка – и перегорают провода. С таким жить нельзя. Да и сам, как остановится, почти сразу бесится, места себе не находит.

Асимура замолчал.

– Да откуда ты знаешь?

— Извини за резкий тон, — смягчился Ногами. — Сейчас мы с тобой простимся, Реити.

– Живу давно. Видела таких. Сама была вспышкой. Всю душу пожег вот такой же мне, как твой Витька, – вздохнула мать.

— Извините, но я хотел бы еще сказать…

– С ним было так хорошо, – бесцветно проговорила Ева.

— Не будем больше разговаривать на эту тему.

– Ну и хорошо, что было хорошо, – кивнула Мария.

– А теперь плохо.

— А я все же скажу, — запальчиво воскликнул Асимура. — Да, Япония тогда принесла вас в жертву. Но меня беспокоит сейчас другое: почему та самая Япония отказывается теперь вас принять; убив вас, делает вид, будто ничего не произошло… Высшие государственные чиновники, ответственные за войну, наказаны как военные преступники, но не все. Есть и такие, которые после войны вновь вернулись на руководящие посты. Они не могут не знать о вашей судьбе, но даже пальцем не желают шевельнуть, чтобы ее изменить: мол, жертва принесена, и возвращать ее к жизни не надо.

– Это пройдет, доча, вот увидишь, это пройдет, – убежденно тряхнув головой, заявила мать.

— Иначе они поступить не могут, — пробормотал Ногами и сразу же спохватился, почувствовав, что сказал лишнее. — Я это говорю на тот случай, если бы твоя версия совпала с действительностью, но, даже если бы она была верна, те люди никогда не признали бы, что совершили ошибку. Ведь тогдашняя великая японская империя официально заявила о моей смерти. Дело-то касалось не какого-то пропавшего без вести солдата, а официального дипломата.

– Мне так больно, мама.

— А я все же думаю, что при желании они могли бы признать свою ошибку. Нет и не может быть оправданий для столь жестокого поступка.

– Только немножко потерпеть – и все пройдет, следа даже не оставит, – уверенным тоном врала Мария Егоровна. – Вот точно знаю, и по жизни, и по собственному опыту.

Собственный ее опыт между тем принес такие разрушения, что след от них остался на всю жизнь.

— Ну, это дешевый сентиментализм! Наш разговор напоминает академический спор, а я тебе, кажется, ясно сказал: повернуть время вспять невозможно.

Теперь Маша вставала рано. Понимала, что пирожками горе дочки не вылечить, но что она могла еще сделать? Вернуть Еве прежнюю безмятежную душу было не в Машиной власти. И она стряпала с азартом, надеясь доставить девочке хоть каплю утешения. Но Ева только больше мрачнела, а ела совсем как птичка. И даже для матери, привыкшей во всем ее идеализировать, было очевидно, как похудела и подурнела дочь. Ева жила словно по инерции. Тянула свои дни точно приговоренная – без надежды и смысла, вечно угрюмая, вечно злая. Мало что видела вокруг, была сосредоточена на своей боли. Всё теперь либо не существовало для нее вовсе, либо раздражало. И мать раздражала. С этой своей вечной готовностью услужить, со своими однообразными приглашениями к столу.

— Вы опять за свое. Опасаетесь, что ваше возвращение к жизни может кое-кому сейчас повредить? Если вами движет лишь это чувство, вы не правы. Япония потерпела поражение в войне. Все у нас стало иначе, и что же может случиться, если один умерший дипломат окажется живым и вернется на родину?!

– Ты можешь думать о чем-нибудь другом, кроме еды? – брезгливо одергивала Марию.

– Так нельзя же без еды, Евочка, – оправдывалась та. – Да и радость это, когда вкусная еда.

— Верно, в твоих доводах есть логика. Вот ты только что сказал, что Япония потерпела поражение в войне, но… — На мгновение Ногами замялся, потом продолжал: — Но представляешь, что будет, если выяснится, что этот дипломат был причастен к поражению Японии? Его же все сочтут подколодной змеей, затаившейся на груди родины, — сказал Ногами, понижая голос до шепота.

– Радость – когда счастливая любовь, – тускло возражала дочь. – А еда – это просто еда. И больше ничего.

— Но ведь…

— Довольно, больше ни слова! И вообще уже поздно. Извини, что сорвал тебя с заседания конгресса.

— Это меня нисколько не волнует.

— Ты не прав, к науке следует относиться с уважением. Да и зачем нам с тобой без конца толочь воду в ступе? — Ногами сделал несколько шагов вперед. — Прощай, Реити, — сказал он.

– Ну поешь, детка, а то ног таскать не будешь.

Асимура поспешил за ним, он был очень взволнован.

— Будь здоров, еще раз прошу, позаботься о Кумико. Такако уже в годах, ей одной трудно. Ее тоже не забывай.

— Значит, мы больше не увидимся?

– Да не хочу я! – слезливо огрызалась Ева. – Оставьте уже меня все в покое! – И с плачем скрывалась в комнате.

— Наверно. Хотелось бы, чтобы ты передал привет Сэцуко, но, к сожалению, этого делать нельзя. Постарайся хранить мои чувства в своем сердце.

— И все же… И все же дайте ваше согласие на встречу с женой и Кумико. Я сделаю так, что они ни о чем не догадаются.

В самый еще первый день, увидав в квартире кошку, спросила:

— Благодарю тебя. Может быть, я извещу тебя письмом, если появится такая возможность. Но сейчас я этого делать не смею.

– А это что за чудовище?

Ногами поднял руку, давая Асимуре понять, что дальше провожать его не следует.

– Это Муха, – смутилась Мария. – Кошечка наша. Я тебе говорила.

— Дальше я пойду один, ты оставайся пока здесь.

– Что, страшнее не нашлось?

Он спустился по каменным ступеням вниз и, не оглядываясь, пошел через парк. Его чуть ссутулившаяся фигура вскоре смешалась с гуляющими и растаяла вдали.

– Ну что ты, Евочка, она просто немножко стесняется… – ненаходчиво заступилась мать.

Почувствовавшая неодобрение кошка жалась к стене и выглядела еще более тощей и чумазой, чем обычно. Однако Маша, смотревшая любящими глазами, находила свою зверушку чрезвычайно милой. Ева же, задумавшись о своем, тут же забыла о кошке. И потом если замечала ее – гнала прочь и сразу снова забывала.

Иногда Мария со страхом прислушивалась, как бормочет ее депрессивная дочь, собираясь на работу. «Хоть бы вы все провалились, – бубнила тихо и угрюмо, обувным рожком помогая себе надевать туфли в прихожей. – Как же меня от вас тошнит…» Время шло, а ей становилось только хуже. Теперь уже всякое предложение матери получало в ответ злобное «отстань!». Ева плакала и злилась постоянно. Дома было плохо, Машина предупредительность лишь подстегивала не проходивший негативизм дочери, она отрывисто хамила и сразу заливалась слезами.

21

Мария тоже страдала, но крепилась. Убалтывала себя как могла, старалась смотреть на житейские неприятности с философской отстраненностью, норовила выскочить из круга беспросветного быта в бесконечность абстракций. Очередная электричка везла ее на работу, и, всматриваясь в облака, Маша пыталась заразиться от них покоем и самодостаточностью. «На самом деле мне только кажется, что жизнь беспросветна. На самом деле я очень счастлива, – твердила себе Мария, надеясь расслабиться и укрепиться духом. – Счастье – оно во всем. Оно в этом небе, и в этой зелени, и в этом тепле… Отними у меня радость видеть и ощущать все это – и сразу станет ясно, что счастье действительно было, просто я не замечала…»

Возвратившись с конгресса домой, Асимура, не успев переодеться с дороги, сразу позвонил Такако.

— Удивительно! — воскликнула Сэцуко, видя, как муж набирает знакомый номер.

Женщина за спиной без умолку разговаривала по телефону, мешая сосредоточиться.

Бывало и прежде, что Асимура по возвращении из очередной поездки звонил Такако, но такая поспешность за ним наблюдалась впервые.

– …Нет, Андрей Егорыч, накладные я вам пришлю, вы не волнуйтесь… Не волнуйтесь… Да… Да… Не волнуйтесь…

— Здравствуйте, тетушка! Я только что вернулся из Фукуоки. Как ваше здоровье? Ничего в мое отсутствие не стряслось?

Маша ждала, что разговор вот-вот закончится и наступит короткая гармония. Но женщина все возрождала беседу, все уверяла в чем-то далекого Андрея Егорыча, и напрягавшие звуки так и стремились прямиком в измученные Машины уши. Она злилась, и злилась, что злится. Вздыхала и включала аутотренинг. «Ну хорошо, – пыталась быть терпеливой, – в этом следует разобраться. Почему безобидное жужжание совершенно посторонней дамы должно помешать мне испытывать счастье от неба и лета?.. Ну а если бы этот голос был первым, что слышишь после полной глухоты?.. Допустим, я глухая. Абсолютно никаких звуков, как в вакууме. И вдруг – о чудо! – слух возвращается! Внезапно! И первое, что слышу, – вот этот самый разговор за спиной. Разве не покажется он мне тогда лучшей музыкой? Эх, все на свете относительно…» Рассуждалки помогали мало. Что толку внушать себе, что ты счастлива, если дома тенью слоняется горемычная Евочка и помочь ей, как ни бейся, не получается.

Со стороны можно было подумать, что Асимура отсутствовал по меньшей мере год, и в тоне его чувствовалась не просто вежливость, с какой обычно задают подобные вопросы, а искренняя сердечность.

Время шло, а дочка от своей беды не отходила и прежней не становилась. Дико ее боявшаяся кошка Муха старалась держаться подальше. «Брысь!» – бушевала Ева, едва заметив животное где-то поблизости. Муха кидалась прочь, не разбирая дороги. И однажды так неловко рванулась наперерез младшей хозяйке, спасаясь от ее гнева, что та, споткнувшись, окончательно рассвирепела.

– Да что ж за дрянная зверюга! – взвизгнула, брызгая слезами и с силой отшвыривая кошку ногой. Муха отлетела к двери, стукнулась о косяк, попыталась отползти в сторону.

— Так, значит, все в порядке, а как себя чувствует Кумико?

– Мама! – крикнула Ева, сев на пол.

— Противный, — проворчала Сэцуко. Она решила, что муж просто подтрунивает над теткой.

Прибежала Мария.

— Знаешь, — тихо сказал Асимура, обернувшись к Сэцуко и одновременно слушая ответ Такако, — у меня появилась идея.

– Мама, – едва просипела дочь, – я Муху убила.

— Что еще?

Ева наклонилась к кошке.

– Она жива, – сказала, как могла, спокойно.

— Давай пригласим Такако и Кумико в ресторан. Давно мы не ели мясо на вертеле.

– Что случилось?

— Я не против, но…

– Я сошла с ума, – все так же сипло поведала Ева.

Предложение было неожиданным, оно привело Сэцуко даже в замешательство. Муж так скоропалительно никогда ничего не решал.

– Ты не в форме, Ева. Что с Мухой?

— Алло, — заговорил в трубку Асимура. — Вы завтра вечером свободны? Мы хотели бы пригласить вас с Кумико в ресторан. — Очевидно, Такако дала согласие, и Асимура добавил: — В таком случае встречаемся в половине седьмого.

– Я ее ногой… Она побежала, я споткнулась и…

— Тетя, здравствуйте, это я! — Сэцуко отобрала у мужа трубку. — Реити ведет себя не слишком вежливо. Не успел приехать — и сразу в ресторан.

– Это случайность, – перебила Мария. – Муха, Мушенька, это нечаянно, вот мы сейчас… сейчас, моя маленькая… – Маша старалась нагнуться пониже, чтобы рассмотреть кошкины травмы, но полнота и одышка мешали. Наконец она подняла пискнувшую Муху с пола. Поднялась и Ева. – Надо в больничку, – пробормотала Маша озабоченно.

— Но это очень приятно, хотя и неожиданно, — ответила Такако.

– Куда? – прошептала дочь.

— Для меня тоже, — со смехом сказала Сэцуко. — Только переступил порог — и сразу звонить! Похоже, в Фукуоке случилось что-то необычайное.

– Тут недалеко. Вызови, пожалуйста, такси.

Последние слова жены заставили Асимуру перемениться в лице.

– Я с тобой, – решительно заявила Ева.

— Тетя, мы в самом деле не нарушаем ваших планов?

— Что вы! Вот только Кумико нет дома, но, думаю, она тоже с удовольствием пойдет.

В ветеринарке диагностировали вывих и шок, поставили капельницу, вправили лапу, укололи в бедро и холку. Наконец отпустили, и они быстро добрались обратно. Ева робко улыбалась, время от времени протягивая руку, чтобы осторожно погладить сонную кошку.

— Вот и прекрасно! Раз Реити так настойчиво приглашает, надо пойти ему навстречу.

Дома проснувшуюся Муху тошнило от наркоза. Зато у Евочки прорезался аппетит, и она сметала со стола все без разбора. Наконец кошка опять заснула на кухонном диванчике возле Марии, и та поглядывала с любовью то на нее, то на оттаявшую и разохотившуюся к еде свою дочку.

– Ой… объелась, – выдохнула Ева, держась за живот.

— Значит, завтра в половине седьмого?

– Ничего, тебе не повредит, – улыбалась мама. – Пойди приляг, доченька, устала, наволновалась…

– Мам, – Ева поджала губы, нахмурившись, – я ведь чуть Муху не угробила, а ты меня еще жалеешь.

— Предупреди, что мы пошлем за ними машину, — сказал жене Асимура.

– Да как тебя не жалеть, доча, – тихо и грустно отозвалась Мария. – Разве я не вижу, что тебе тяжело? Ну ничего, полегчает. Все пройдет, Евочка, все пройдет, точно говорю. И останется от всего этого только полезный опыт. – «И вечный шрам на душе», – невольно подумала.

— Тетя очень удивилась, — сказала Сэцуко, повесив трубку.

Но после этого случая Еве действительно легче стало. Во всяком случае, клубок злости и отчаяния, гудевший в ней осиным роем и руководивший ее поступками, затих. И внутренний стержень, который она совсем было утратила, живя с Виктором, снова поддерживал ее. Теперь, когда она чувствовала, что вот-вот сорвется, невольно вспоминала, как отшвырнула кошку. Тот глухой звук, с которым Муха шмякнулась о косяк. Как мать потом ничуть ее не осудила и как мучительно было чувство стыда по дороге в ветеринарку и обратно…

— Чему тут удивляться? Обыкновенное приглашение на ужин.

Потихоньку Ева становилась похожей на себя прежнюю. «Боже мой, как же непросто быть мамой такой красотки! – пугаясь и восхищаясь одновременно, сетовала Мария. – Создал же Господь этакую красоту! И подумать только – выбрал меня! Я родила эту невозможную красавицу…»