Тасиро поразило, что звонит женщина.
— Да, — сказал я.
— Попросите её подождать, я сейчас выйду. — Тасиро вылез из бадьи и торопливо вытерся.
— Разумеется, — сказала она. — И когда улетаешь?
— Алло, Тасиро слушает.
— Завтра. Я вызову такси. Так что ты можешь спокойно спать. У меня ранний рейс. Я сам вскипячу себе чай, а попрощаться с тобой могу и сегодня.
Ответа сразу не последовало.
— По мне, так можешь вообще со мной не прощаться, — сказала Карин. — Как ее зовут?
— Алло, алло! — дважды или трижды повторил Тасиро.
— Кого?
На том конце трубку не положили, но продолжали молчать.
— Кого? Кого? — Она передразнила меня. — Я же не идиотка! Такой галстук ты никогда бы сам не выбрал! И костюм! И туфли! Знаю я твой пошлый вкус!
— Алло, алло! — повторил Тасиро с некоторым раздражением.
— Никого у меня там нет, — твердо сказал я. — Я все сам выбрал.
— Это Тасиро-сан? — впервые откликнулся собеседник.
Это была молодая женщина. Тасиро вспомнил её голос.
А мысленно говорил себе: «Подло все то, что ты делаешь, старина. Что значит «подло»? А вот что: через два года тебе стукнет полсотни. И ты нездоров. Более того: серьезно болен, старик. Claudicatio intermittens. Придется с этим смириться. Тяжко, но придется. Временная хромота. Сколько еще продлится, пока тебе не отнимут ногу? И ты станешь инвалидом. Сердце у тебя тоже барахлит. И Карин будет за тобой ухаживать. У тебя очень мало времени, дружище, совсем мало. So little time, my friend. Всю свою жизнь ты только и делал, что вкалывал. А теперь, внезапно, ты узнал, что такое любовь. Впервые в жизни действительно любишь. Впервые в жизни действительно счастлив. Каждый имеет право на счастье. Да, говорю я сам себе, конечно имеет — но счастье за счет других? Счастье за счет Карин?»
— Сегодня же вечером уезжайте из гостиницы, — продолжала она.
— Давай не будем ссориться, — сказал я ей. — Те несколько часов, что я пробуду здесь.
Неожиданный разговор.
— А тебя на самом деле здесь нет, — возразила она. — На самом деле ты у нее, у этой другой женщины.
— Что? — удивлённо переспросил Тасиро.
— Я же сказал, никакой другой женщины кет.
— Сегодня же вечером уезжайте из Касивабара. Я думаю, вам лучше вернуться в Токио.
— Говори, что хочешь, — ответила Карин. — Я иду спать. И в самом деле — не буди меня утром. Я плохо сплю. И принимаю снотворное. — Она больше не взглянула на меня и направилась в ванную.
— А кто вы?
— Имя я вам не скажу. Я уже дважды предупреждала вас.
Я уселся перед телевизором и думал о четырех аппаратах в квартире Анжелы, смотрел какую-то комедию и не понимал того, что видел. Около одиннадцати я пошел в ванную. В спальне Карин было темно. Оттуда не доносилось ни звука. Либо она очень крепко спала, либо еще не заснула. Я долго лежал в горячей воде. И пристально разглядывал пальцы на ногах. На левой они были совершенно нормальные, никакой синевы. Я не стал вытираться, голый и мокрый лег в постель и поставил будильник на семь часов. Стоило мне выключить свет, как я тут же заснул.
— Значит, это всё-таки вы? Зачем же мне надо сегодня вечером уехать отсюда?
Когда будильник зазвонил, я проснулся свежим, приготовил чай и прочел статью в утренней газете, сообщавшую о загадочном взрыве на яхте и гибели Хельмана. Последняя страница газеты была сплошь заполнена объявлениями о его смерти. Самое большое было подписано Хильдой, оплакивающей кончину любимого, незабвенного брата. Другие объявления поместили его банкирский дом, Промышленная и Торговая палаты и несколько компаний, в правление которых входил Хельман, в том числе две коммунально-бытовые. Конечно, сенсацией дня все еще было освобождение курса английского фунта и ожидаемое снижение его на восемь процентов.
— Не могу вам сказать. Но, так или иначе, сегодня же вечером садитесь на поезд.
Я оделся и вызвал такси. Послушав у двери Карин, я убедился, что она тихонько и равномерно похрапывает. Я вышел из квартиры, осторожно запер за собой дверь и поехал вниз на лифте.
В ответ Тасиро только закипятился.
Ветер разметал тучи. Было солнечно и прохладно.
— Спасибо за предупреждение. Но, видимо, я не смогу последовать вашим любезным увещеваниям.
Подъехало такси.
— Вам нельзя здесь оставаться. — Голос прозвучал с неожиданной яростью. — Я прошу вас. Не вникайте больше в это дело.
— В аэропорт, — сказал я.
— Почему вы меня предупреждаете? — спросил Тасиро, овладев собой.
— Наконец-то погода прояснилась! — заметил шофер.
Ответа не было.
Он очень быстро промчался по городу и выехал за его пределы. Дюссельдорф, который я так хорошо знал, вдруг показался мне совершенно чужим, словно я никогда здесь и не жил. Сердце мое пело, каждая жилочка в моем теле радостно вибрировала в ожидании встречи с Анжелой. Жизнь, заполненная работой и мучениями. Через два года пятьдесят. Уже сам поставил на себе крест. А теперь… А теперь… Казалось, я еду к воротам рая.
Лишь на минуту у меня сжалось сердце. На память пришли те четыре фразы, которыми мы с Анжелой обменялись по телефону накануне вечером, всего четыре фразы. Они вдруг так навалились на меня, что я усилием воли заставил себя больше о них не думать.
Анжела спросила меня:
ВРАГИ
— Роберт, вы женаты?
— Алло, алло, ну тогда ещё только один вопрос. Что стало с Кинами? Куда он делся?
Я ответил:
Она должна была это знать!
— Объясните мне, где Кинами?
— Нет, я не женат.
Ответа не было.
— Это замечательно, — ответила Анжела.
— Алло, алло! — кричал Тасиро. Но собеседница не откликалась. — Алло, алло! Где вы сейчас находитесь? Объясните мне, где вы живёте? Я сразу же буду у вас.
— Да, — сказал я, — не правда ли?
— Я не скажу вам, — наконец ответила женщина.
— Но мне нужно только раз встретиться с вами и поговорить.
Книга вторая
— Это сложно. Я хочу лишь, чтобы вы поскорее уехали из этого города. Для этого и позвонила. Больше ничего я вам сказать не могу. Прощайте.
Тасиро заволновался.
1
— Только одно скажите: где Кинами? И я сразу уеду.
На этот раз балкон был полон встречающими и провожающими, но я сразу увидел Анжелу. Ее рыжие волосы сверкали на ярком солнце. Наверняка она меня тоже углядела, потому что вскинула вверх обе руки и стала энергично махать. Я стоял рядом с самолетом, перед автобусом, тоже махал обеими руками в ответ, а сам думал: конечно, я скажу ей правду. Я должен сказать ей правду. Но не сейчас. Позже, когда мы будем так привязаны друг к другу, что Анжела не станет рвать эти отношения, едва начавшиеся, а будет готова вместе со мной искать выход. Мне придется какое-то время ее обманывать, потому что я боюсь ее потерять. Это было бы самым страшным, что только может со мной случиться. И я действительно не буду больше курить, чтобы нога и сердце как-то выправились. Но ты ведь уже солгал ей, сказал я себе, садясь в автобус. И теперь эта ложь уже стоит между нами, отделяет нас друг от друга. Ну, хорошо, сказал я себе, ладно. Я в самом деле не осмелился рассказать Анжеле о жене после всего, что ей пришлось пережить. Она поймет меня, она все понимает, и она простит меня, думал я, пока автобус подъезжал к зданию аэропорта. И опять вокруг был разлит этот чудодейственный свет, опять стояла жара, опять сверкало море, цвели цветы, высились пальмы, смеялись люди. И я сказал себе: ты вернулся домой, наконец-то ты дома. Твой дом здесь, у Анжелы, и нигде больше.
— Уезжайте скорее. Здесь вам угрожает опасность.
— Алло, алло! — занервничал Тасиро. Но в трубке раздались гудки.
В зале аэропорта мы помчались навстречу друг другу. Я налетал на людей, бежал дальше и наконец уже раскинул руки, чтобы обнять Анжелу, и она уже протянула ко мне руки — и тут произошло нечто странное. Нас обоих сковало какое-то непонятное смущение, руки сами собой опустились. Мы просто стояли и смотрели друг на друга.
Тасиро растерянно положил трубку, вышел из-за конторки и поднялся к себе в комнату. «Не последовать ли предостережению? — подумал он. — Нет, разве это не превосходный шанс? Вот теперь-то и можно ждать, что враги выступят из темноты…»
— Анжела, — только и мог выдавить я. — Анжела.
После телефонного разговора прошло уже полчаса. В коридоре послышались шаги.
— Да, — откликнулась она. — Да, Роберт. Я рада, что вы опять здесь. Очень рада.
— Простите, к вам кто-то пришёл, — доложила хозяйка.
— И я, — сказал я. — Я считал часы, минуты, секунды… — Она прикрыла мне рот прохладной ладонью.
Тасиро сразу пришло в голову: наверно, это она.
— Не надо. Слова могут все разрушить.
— Женщина? — невольно спросил он.
Я поцеловал ее ладонь, она быстро отдернула руку.
— Нет. — Хозяйка с улыбкой отодвинула раздвижную дверь. — К сожалению, мужчина.
И опять она сидела за рулем, а я рядом. У ее машины был откидной люк, он был открыт. Наши волосы летели по ветру. На Анжеле был голубой брючный костюм и голубые туфли. Она показалась мне во много раз красивее, чем прежде. Я просто сидел и не сводил с нее глаз, и мы ехали вдоль моря в Канны, а под зеркальцем заднего вида болтался тот потертый и уродливый медвежонок, которого я купил у девочки в ресторане «Феликс». Ослик Анжелы лежал у меня в номере. Она вела машину очень уверенно и ехала на большой скорости, так что мы не разговаривали. Только один раз Анжела сняла руку с руля и легонько сжала мою руку.
— Кто такой?
— Говорит, что вы виделись с ним в полдень на лесопилке.
Она не повезла меня в «Мажестик».
— Что ж, проводите его сюда.
— Куда мы едем?
— Извините, что потревожил… — Рабочий явно робел, очутившись в непривычной гостиничной обстановке. Выглядел он не так, как днём. И всё-таки это явно был человек бесхитростный.
— Мы приглашены к Трабо на восемь часов, — ответила Анжела. — Так что у нас еще есть время.
— Да ничего. — Тасиро пригласил его войти.
— Да, но куда…
— Честно говоря, я просто зашёл поинтересоваться, не уехали ли вы ещё.
— Тссс… — Она въехала в извилистые и круто взбирающиеся на гору переулки квартала Ля Калифорни, которые вывели нас на широкую, длинную и прямую как стрела улицу. Она была застроена старыми домами, ветхими и уродливыми, между которыми мелькали деревянные стенды, обклеенные плакатами, частично уже оборванными. Здесь не было баров со столиками на открытом воздухе и бисерными занавесями перед входом. Домики становились все более жалкими. Наконец, улица вывела нас в поле, сплошь покрытое красными цветами. То был не мак.
Тасиро попросил служанку принести чего-нибудь выпить. Но гость стал отказываться:
— Будьте любезны, не беспокойтесь. Я скоро уйду.
И вдруг Анжела свернула с проезжей части и въехала в совершенно одичавший большой сад. Ржавые ворота были сорваны с петель. Почва усеяна камнями. Сорняки здесь вымахали в метр высотой, между ними робко выглядывали анемоны и маргаритки. Я увидел несколько неумело вскопанных грядок. Анжела поставила машину под старыми деревьями, обступившими кучу песка. Выйдя из машины, я понял, куда мы приехали. Передо мной стояла маленькая церквушка. Построена она была в каком-то совершенно незнакомом мне стиле и выкрашена в желтый цвет. Колокольня у нее была открытая, я увидел внутри колокол. Колокольню венчала луковица лазоревого цвета с белыми звездами. А на самом верху поблескивал крест с тремя поперечинами — верхняя была короче остальных, а нижняя скошена.
— Это она, — сказала Анжела. — Это моя церковь. Я говорила вам, что рано или поздно я навещу священника, утешившего меня в ту ночь. Я сказала, что приеду сюда только, когда… — Она не договорила.
— Да что вы, посидите.
— Когда? — спросил я.
Тасиро неожиданно почувствовал расположение к этому случайному знакомому.
— Пошли, Роберт, — сказала Анжела. И уже зашагала к темной деревянной двери. Это и был вход в церковь. Дверь была заперта, кругом ни души. Мы застыли в нерешительности. Рядом со входом, в высокой траве, на двух деревянных стойках мы увидели доску объявлений. Их было много, но все они были написаны кириллицей, так что мы ни слова не поняли.
— Позади церкви еще какой-то домик, — сказала Анжела. — Может быть, найдем там кого-нибудь, кто скажет нам, где священник.
— Дело в том, что я зашёл к вам не просто так. Я расспросил друзей насчёт того, чем вы интересовались. И пришёл кое-что рассказать вам об этом.
— Вот так так! — Тасиро придвинулся поближе. — Значит, вы что-то узнали?
Домик буквально утопал в сорняках, нам пришлось с трудом пробираться сквозь высокую траву. Он совсем обветшал, почти все окошки были забиты досками. И тут дверь оказалась запертой. Мы постучались. Никакого отклика. Тогда Анжела заглянула в одно из окошек. Стекла во всех окнах были давно не мыты.
— Узнал. Один из моих приятелей видел человека, похожего на господина, про которого вы спрашивали.
— Там кто-то есть, — сказала Анжела. — Какая-то женщина. — Она стала делать знаки этой женщине, чтобы та вышла. Теперь я тоже ее увидел, она стояла посреди кухни. Прошло довольно много времени, пока та появилась. С виду она была похожа на душевнобольную: приземистая, в каких-то немыслимых выцветших лохмотьях, с нечесаными волосами и глазами, в которых читалось безумие и страх, главным образом страх. Руки ее дрожали. Она испуганно глядела на нас, и мне стало стыдно, что мы так ее перепугали. А может, у нее всегда был такой испуганный вид.
— Ну и ну! Как же это было?
— Мы хотели бы видеть священника, — сказала Анжела.
— Тот господин в сопровождении ещё одного человека поднимался на перевал Кунимитогэ. Было это три дня назад.
— А? — У женщины не было ни одного зуба.
— Кунимитогэ? А где это?
— Мы хотели бы…
— Прямо на север от городка Касивабара. Там проходит тракт, издревле соединяющий провинции Синано и Этидзэн. В тех краях никто, кроме местных, не ходит. Там ведь теперь построили железную дорогу, поэтому старинный тракт опустел.
— Я не понимаю по-французски, — сказала женщина хриплым надтреснутым голосом. — Вы говорите по-русски? Или по-немецки?
— Скажите, а что за мужчина сопровождал Кинами? Человека, которого я ищу, зовут Кинами.
— Как говорит мой знакомый, это был невысокий, коренастый мужчина лет тридцати пяти — тридцати шести.
— Нам нужен священник, — сказала Анжела по-немецки.
«Так оно и есть, — подумал Тасиро. — По приметам это Крепыш».
— Где он? — добавил я.
— Это очень важные сведения. Скажите, а в котором часу он их видел?
— Там, — ответила старуха и показала рукой в сторону ворот.
— Кажется, вечером. Мой знакомый как раз спускался с Кунимитогэ, когда они попались ему навстречу.
Из запущенного сада в этот момент как раз выезжал на мопеде молодой человек в длинной рясе и с волосами до плеч. На багажнике он вез корзину, полную овощей.
Тасиро задумался.
— Батюшка повезет на продажу наши овощи, — сказала старуха. Молодой священник сделал лихой поворот и укатил. — Община у нас маленькая и очень бедная.
— А какое они производили впечатление?
Анжела взглянула на меня и взглядом указала на левое запястье старухи: рукава у той были короткие, и я увидел на внутренней стороне запястья слегка выцветшие, но все еще отчетливо различимые — одну букву и длинный ряд цифр…
— Я тоже спросил об этом. Они поднимались в гору, о чём-то тихо переговариваясь. Моему знакомому показалось странным, что они отправились в горы на ночь глядя.
— Церковь заперта, — сказала Анжела.
— А что там на горе интересного?
— Я уже сказал вам, что там расположен старинный тракт. Для путников в горах открыт чайный домик, где подают разные сласти.
— Служба в восемь, — сказала старуха. — Вы придете, да?
— А по вечерам там кто-нибудь бывает? — спросил Тасиро.
— В восемь мы заняты, — сказал я.
— Нет. Кафе держат деревенские жители, вечером они запирают заведение и уходят домой.
— Все всегда заняты, — грустно сказала старуха с лагерным номером на руке. — Так мало народу приходит на службу…
— А что там дальше расположено?
— Не отопрете ли нам церковь? Нам хочется посмотреть ее изнутри.
— Кафе стоит на том же склоне, что и деревня. Затем — развилка, и от неё узкая дорожка к посёлку.
— С радостью, — отозвалась старуха.
— Посёлок? — У Тасиро сверкнули глаза. — Что за посёлок?
Она ушла в дом, вернулась со связкой ключей и пошла впереди нас к входу в церковь. Она сильно хромала, и я заметил, что на ногах у нее были ортопедические ботинки. Дверь бесшумно отворилась. Старуха сказала:
— Да как вам сказать. Дворов двадцать — тридцать. Там много дровосеков и угольщиков. Называют этот посёлок Тора-но Ки.
Тасиро попытался запомнить название.
— Я подожду вас и опять запру. Кроме того, мне самой нужно помолиться. Сегодня я еще не молилась. А я совершила ужасную несправедливость, и это мучает мою душу.
— А посёлок далеко от кафе?
Я подумал, какая такая несправедливость может мучить душу этой старухи. Но она, опередив нас, уже вошла в церковь. Внутри было сумеречно и тихо. Скамей не было, лишь несколько десятков расшатанных стульев стояли, составленные в коротенькие ряды. Все стены церкви были сплошь увешаны чудеснейшими иконами, каких я никогда в жизни не видел, большими и маленькими, яркими и темными. Эта церковь была подлинной сокровищницей. С икон взирала на нас Богородица. Были здесь иконы, выгравированные по металлу, а были и живописные, под стеклом и без стекла. Старуха прошла вперед к самому иконостасу и опустилась там на колени, отставив в сторону изуродованную ногу. Она совершенно забыла о нас. Мы с Анжелой остановились перед огромной черной иконой. Она была из металла и изображала Богородицу, склонившуюся к младенцу Христу, лежащему у нее на коленях. Перед этой иконой стоял подсвечник для множества свечей.
— Порядочно. Полтора ри будет.
Мы вернулись в притвор, где заметили большую коробку со свечами. Над ней висел ящичек с надписью по-французски: «На нашу церковь». Я сунул в ящичек пятидесятифранковую банкноту, мы взяли из коробки две длинные тонкие свечки, и вернулись к черной иконе. Я не сумел, но Анжела ловко поставила свечи на подсвечник, а я зажег их огоньком зажигалки.
— Машиной можно доехать?
— По старому тракту машины ходят. Но в посёлок ведёт очень узкая дорожка. Машина не пройдёт, по ней можно только пешком.
После этого Анжела опустилась на один из твердых старых стульев, стоявших перед иконой, я сел рядом и посмотрел на Анжелу. Она положила ладони на колени и беззвучно шептала что-то одними губами, как ребенок. Я подумал, что и мне сейчас надо бы помолиться, и даже попытался, но ничего не вышло. Так что я просто сидел и смотрел на Анжелу и на черную Богоматерь, сверкавшую отсветами от пламени свечей. Я видел, как старуха проковыляла мимо нас к выходу. Анжела, видимо, не замечала ничего вокруг. Она неотрывно смотрела на пламя свечей, а ее губы все еще шевелились. Потом она вдруг встала и посмотрела на меня. Видно было, что мысли ее только что были где-то очень далеко отсюда. Мы с ней пошли рука об руку к выходу, где старуха ждала нас, чтобы запереть за нами дверь. Я попытался было дать ей денег, но она резко отклонила мою попытку.
«Если кто-то похитил Кинами, то свидетели вполне могут оказаться в этом посёлке Тора-но Ки», — размышлял Тасиро.
— А сколько идти до посёлка?
— Если хотите дать нам денег, положите их вон в тот ящик.
— Значит, так. До перевала — полри. Выходит, до посёлка ровно два ри.
— Это я уже сделал, — сказал я.
Тасиро обдумывал ситуацию. Два ри — это не так много. Впрочем, речь идёт о двух ри в представлении деревенского жителя. Вполне вероятно, что на самом деле там куда больше. И всё-таки, выслушав этот рассказ, Тасиро не мог оставаться безучастным. Шёл восьмой час.
— Вот и хорошо. — Старуха опять вгляделась в наши лица. Страх, вызванный всем пережитым, никогда не исчезал из ее глаз. — Вы — добрые люди, Бог любит добрых. Приходите к нам, когда вы счастливы, но особенно, когда вы в горе. Бог всегда вам поможет. Конечно, по-своему. Может быть, вы и не поймете, в чем Его помощь, или поймете не сразу. Но Он поможет. Если бы не Он и Его милосердие, земля погибла бы тысячи лет назад. Желаю вам счастливо прожить этот день, судари мои.
— Ну как, пригодился мой рассказ? — с улыбкой спросил рабочий.
— Спасибо, — сказала Анжела.
— Да, очень. — Тасиро встал.
Мы пошли через одичавший сад к машине, стоявшей в тени и теперь полной пыльцы какого-то цветущего дерева. Мы оглянулись. Старуха запирала дверь церкви.
— Вы собираетесь куда-то идти?
— Отныне эта церковь уже не только моя, она — наша, Роберт, — сказала Анжела.
— Да, хочу посмотреть, что там на перевале.
— Да, — сказал я. — Я очень хотел бы иметь ту черную икону.
Рабочий энергично вскочил:
— Мы будем часто приезжать сюда и смотреть на нее, — сказала Анжела.
— Тогда я составлю вам компанию.
В машине было очень жарко. А в нашей церкви царила приятная прохлада.
— Ну что вы? Мне неловко, ведь вместо этого вы могли бы отдохнуть после работы.
2
— Прошу вас, не беспокойтесь. Мне это совсем нетрудно, всё равно сегодня делать нечего. Я провожу вас, вы ведь не знаете дороги.
Мы поехали вверх по Круазет к моему отелю. Пока я у себя в номере наскоро принимал душ и переодевался в льняные брюки, рубашку и босоножки, Анжела ждала меня внизу на террасе в «нашем» уголке. Перед тем, как подняться к себе, я заказал бутылку шампанского, и когда спустился, кельнер как раз откупоривал бутылку. Мы выпили. И опять терраса заполнялась людьми в этот час аперитива, и опять по Круазет катил нескончаемый поток машин. Анжела закурила, я нет. Так я решил. Я хотел еще долго жить рядом с Анжелой, не хотел заболеть или умереть. Я вынул из кармана слоника, взятого мною из моей коллекции в Дюссельдорфе, и поставил его на стол перед Анжелой.
Он был прав. Близилась ночь. Хотя Тасиро и считал самонадеянно, что не заблудится, но лучше всё-таки было идти с провожатым.
— Буду вам премного обязан, — поклонился Тасиро.
— Роберт!
— С удовольствием провожу вас. Я ведь родился здесь и поэтому хорошо знаю местность. Человеку нездешнему там трудно сориентироваться.
— Но вы тоже подарили мне одного слоника.
Порешив на этом, они стали собираться. Завидев, что постоялец уходит, хозяйка спросила:
Она долго разглядывала слоненка со всех сторон.
— Вы куда-то отправляетесь?
— Он очень хорош. Благодарю вас.
— Да, погулять немножко.
— Теперь у каждого из нас есть какая-то вещица, принадлежавшая другому, — сказал я.
— А вернётесь поздно?
— У меня есть еще ваш медвежонок, а у вас — мой ослик.
— Видимо, да, — поразмыслив, ответил Тасиро. — К десяти вернусь.
— У вас есть я, — сказал я. — Если хотите. Прошу вас, Анжела, захотите! — Ко мне под ноги закатился мячик, которым играл какой-то малыш. Я нагнулся и бросил его малышу в руки. Я сказал:
— Я хочу вам все рассказать…
— Но не все сразу — сказала Анжела.
Они шли по городку, приближаясь к окраине. Домов становилось всё меньше. Кое-где ещё слышались голоса. Рабочий был очень любезен, и Тасиро в его обществе чувствовал себя совершенно спокойно.
— Да, конечно. Но кое-что уже сейчас. Вы должны это знать. Когда я сюда прилетел и еще не успел познакомиться с вами, жизнь казалась мне настолько отвратительной, что я считал самой важной своей задачей раздобыть здесь сильный яд — на случай, если мне все окончательно осточертеет и я захочу покончить с этим.
— Вам, токийцу, с непривычки, наверно, будет довольно трудно идти по этому глухому тракту. Имейте в виду — вы здорово устанете. Зато потом будете сладко спать, — засмеялся рабочий.
Они стали подниматься на холм. Домов вокруг уже почти не было. Дорога, извиваясь, тянулась всё выше в горы. Чуть белея в темноте, она уходила вдаль.
Она только молча кивнула.
— Этот тракт ведёт к перевалу Кунимитогэ? — спросил Тасиро.
— Что значит этот кивок?
— Да. Минуешь по нему «семь поворотов» и окажешься на перевале. Сейчас, к сожалению, уже темно, а если вы взберётесь туда днём, то на вас, конечно, произведёт впечатление панорама горной гряды Этиго.
— Когда вы ко мне явились, я сразу подумала о чем-то таком.
Тасиро попытался представить себе этот пейзаж. По левую руку виднеются вершины Курохимэ и Мёко. Название «Кунимитогэ» («Взгляд на провинцию») потому и было дано, что оттуда открывается вид на провинцию Этиго.
— Что-о-о?
Тем временем дорога становилась всё круче, извиваясь по склону. Стало понятно, что означает «семь поворотов».
— Что пришел человек, вконец измотанный жизнью… Мне стало вас жаль. Вы были так подавлены…
— Как минуем последний поворот, с одной стороны будет гора, а с другой — обрыв. Ночью там надо идти очень осторожно, — предупредил рабочий.
— Поэтому и поехали со мной в город за покупками?
Услышав, что на седьмом повороте у дороги будет обрыв, Тасиро обомлел. Невольно он вспомнил о предостережении. Ведь однажды его уже сбрасывали с кручи на строительной площадке. Он исподтишка взглянул на шедшего рядом мужчину. Но не заметил в его облике ничего подозрительного. Вряд ли этот простодушный человек принадлежит к клану врагов. И всё-таки у него возникло какое-то недоброе предчувствие. Предостережение не шло из головы.
— Да, — просто сказала она. — Я подумала, может, я смогу вам помочь.
— И вы действительно помогли мне, необычайно помогли, сами знаете.
— Теперь вам уже не нужен яд.
Дорога была долгой. Впрочем, возможно, это только казалось, поскольку вокруг стояла кромешная тьма. На всём протяжении пути до чайного домика им не встретилось ни одного строения. Склон был крутой, и дорога неважная. Прошло не меньше часа. Наконец попутчик остановился.
— Теперь? Вы знаете, что мне теперь нужно, Анжела.
— Здесь. — Он указал куда-то в сторону от дороги.
Она прихлебывала шампанское, глядя в бокал.
Впереди возникли тёмные очертания какого-то строения. Неказистая маленькая хибарка оказалась чайным домиком. Ни единого лучика света не проникало оттуда.
— Вы спросили меня, когда я намеревалась пойти в эту церковь.
— Вашего друга видели у подножия этого холма, а значит, он непременно должен был пройти мимо этой хибарки. Перевал отсюда уже недалеко. Надо пройти чуть вперёд, и направо будет дорога к посёлку Тора-но Ки.
— Да, спросил. Ну, так когда?
— Я решила, что пойду туда, когда буду счастлива, бесконечно счастлива.
Тасиро захотелось наведаться в этот посёлок. Однако сначала он решил испытать своего проводника — попросить его дойти до посёлка. Если спутник начнёт отказываться, то хоть отчасти ему можно доверять.
Сердце у меня вдруг так бешено заколотилось, что я испугался приступа, но быстро понял, что колотилось оно совсем по-другому.
— Пройдём ещё вперёд, — предложил Тасиро.
— Значит, теперь вы счастливы?
— Как вы сказали? Ещё вперёд?
Она взглянула на меня своими все еще удивительно грустными глазами и кивнула.
— Возможно, это будет обременительно для вас, но Мне хотелось бы побывать в этом посёлке. Я не думаю, что мой друг прошёл через перевал и оказался в Этиго. Возможно, в районе посёлка Тора-но Ки мы найдём какой-нибудь след.
Рабочий ненадолго задумался.
— Отчего, Анжела?
— Но это ещё порядочный отрезок пути. К тому же там изрядная глухомань.
Она ответила:
— Не имеет значения. Раз уж мы оказались здесь, Мне необходимо раздобыть хоть какие-то сведения о Кирами. Вот только для вас это будет утомительно.
— Оттого, что я вырвалась из темницы моих воспоминаний.
— Обо мне не беспокойтесь. Но имейте в виду, вам тяжело придётся. Дорога там поуже, чем здесь. Да и поздно уже, большинство жителей посёлка уже будут спать.
Поток машин с тихим рокотом катился по Круазет. На террасе кто-то громко рассмеялся. Два американских эсминца стояли на рейде далеко в море.
— А который сейчас час?
— Вы избавились от ненависти? И от печали?
— Погодите.
— Да. Начисто. Все это сделали вы, Роберт. Я вам так благодарна.
Мужчина порылся в кармане и, достав фонарик, осветил циферблат часов. Это было полной неожиданностью. До сих пор Тасиро полагал, что у него нет фонарика, — ведь они двигались наугад в кромешной тьме.
— Пока что мы шли знакомой дорогой, и в фонарике не было нужды, — сказал мужчина, как бы угадав мысли Тасиро. — Я взял его на всякий случай. Сейчас десять минут девятого.
Мы обменялись быстрым взглядом, и потом оба долго смотрели на море. Оно было гладкое, как зеркало, и эсминцы высились над ним серыми громадами. На носу у каждого огромными цифрами были написаны их номера. Однако невооруженным взглядом невозможно было их разглядеть.
— Сколько нам потребуется, чтобы дойти до Тора-но Ки?
— Ну, минут тридцать.
3
— Значит, мы будем там без двадцати девять, — размышлял Тасиро. — Хоть кто-нибудь в посёлке ещё не ляжет спать. Вы сказали, что там больше десяти домов! Достаточно будет спросить в одном из них, чтобы узнать! побывал ли там мой друг.
— Мы живем практически в постоянном страхе, что нас прикончат, — сказала Мелина Тенедос. Супруга греческого судовладельца была миниатюрна и смазлива, как куколка. И щебетала она тоже как-то по-кукольному. Облачена она была в платье из красной парчи. Супруг Мелины был коренаст, наверняка лет на тридцать старше ее, черноволос, смугл и широкоплеч, на носу — толстые очки в черной роговой оправе. — Нашего камердинера зовут Витторио. Он родом с Эльбы. И маоист.
— Что ж, — сказал мужчина, — вы так решительно настроены, что мне приходится подчиниться. Я провожу вас.
— Очень опасный маоист, — добавил ее супруг. Он оторвал один артишок, обмакнул каждый листик в отдельности в соус и обсосал их. Он проделывал все это до такой степени неаппетитно, что было противно смотреть. За столом он вел себя почище моего шефа Густава Бранденбурга.
Тасиро был тронут таким участием. И вправду, если бы не появился этот человек, пребывание Тасиро в Касивабара оказалось бы бессмысленным.
— Этот Витторио — просто бандит с большой дороги, — сказал Тенедос, брызгая слюной.
Они отправились дальше и вскоре незаметно свернули со старинного тракта на узкую боковую тропу. Ширина её едва хватало на то, чтобы обоим путникам идти рядом бок о бок. Рабочий достал фонарик. Его одинокий свет не рассеивал тьму, а лишь создавал какое-то зловещее настроение.
— Он натравливает на нас всех слуг, — подхватила хорошенькая куколка. — Я часто заставала его за этим занятием: он вел просто-напросто поджигательские речи. Вы знаете, что наш дом в Каннах так же просторен, как этот, мадам Трабо. И знаете, почему мы не устраиваем у себя приемов?
— Честно говоря, меня удивила ваша решимость, — сказал мужчина, уйдя чуть вперёд. — По правде сказать, хоть я и веду вас в Тора-но Ки, но сам я туда вечером никогда не хаживал.
— Знаю, — ответила изящная Паскаль Трабо.
— Ну уж простите меня, если так, — с благодарностью сказал Тасиро.
— А я нет, — вмешался в разговор я. — Почему же?
Лес как будто стал ещё гуще. В узком просвете межи деревьями виднелись звёзды. Кроны лесных великанов вздымались высоко в небо. Сильно дохнуло ароматами ночного леса. Вдали пропела какая-то странная птица. Заухал филин. Под ноги всё время попадались толстые корни ни деревьев. Зазевавшись, можно было споткнуться о них и упасть. Тьма была такая, что если даже дорога и шла по краю обрыва, то всё равно этого было не разглядеть.
— Ну, чтобы не провоцировать слуг, мсье Лукас! Если бы нашим слугам — постоянно науськиваемым Витторио — пришлось готовить и сервировать такой ужин, — к сожалению, у нас здесь нет других приборов и другой посуды, кроме золотых, — не знаю, не дошло ли бы до открытого бунта. Атанасиос, ложась спать, всегда кладет на ночной столик пистолет, снятый с предохранителя.
— Осторожно! — Мужчина светил под ноги фонариком.
— Приходится, — пробурчал ее супруг, чавкая и вытирая жирные губы тыльной стороной ладони, прежде чем обмакнуть в соус и обсосать очередной листик артишока. — Другое дело в Греции. Там спокойствие и порядок. Зато здесь, на Лазурном берегу, — не слуги, а банда преступников. Сплошь заражены маоизмом. — Я почувствовал, как носок анжелиной туфли постучал по моей. А лицо при этом было с неподдельным интересом обращено к греку. — Я всегда говорю: у нас такие молодцы давно сидели бы за решеткой на каком-нибудь острове. Знаете, здесь, в Каннах, я могу держать драгоценности моей жены только в сейфе, она надела их только, когда мы уже ехали к вам. Только из-за того, чтобы слуги их не видели.
— Ну как, долго ещё? — спросил Тасиро, которому показалось, что тридцать минут уже точно прошло.
— Вы просто не представляете себе, до какой степени испорчены эти люди, — при том, что им так хорошо живется у нас, мсье Лукас. — Мелина похлопала приклеенными ресницами. Драгоценностями она была просто обвешана. Шоферу наверняка пришлось долго возить ее кругами, чтобы она успела нацепить на себя все свои побрякушки.
— Нет, ещё немного. Потерпите чуток. Днём мы дошли бы быстрее, а сейчас приходится плестись.
— Так наймите себе других слуг, — предложил я.
Дорога петляла. Она то шла на подъём, то неожиданно спускалась вниз. И так без конца. В какую сторону они шли — было неясно. У Тасиро возникло впечатление, что они кружатся на одном месте.
— Вы просто не знаете здешних обстоятельств, мсье Лукас, — ответил мне Атанасий Тенедос. — Здесь они все такие. Сплошь красные. Мы с женой носим дома самое простое платье и едим самую простую пищу — только для того, чтобы Витторио не науськал остальных. А он все равно подбивает их на бунт. Убежден, что он пытается выяснить комбинацию цифр сейфа, пока мы находимся в Афинах. Но тут ему придется потрудиться в поте лица. Сейфовый замок сделан по особому заказу — специально для Канн. — Тенедос засопел и злобно расхохотался, причем кусочек артишока выпал у него изо рта. Он ел, низко нагнувшись над тарелкой.
— А-а, пришли наконец, — сказал рабочий.
— Мы из кожи лезем вон, только чтобы не испортить настроение Витторио и остальным слугам, — сказала его жена. — Мы даже предложили Витторио садиться с нами за стол. Знаете, что он сказал в ответ?