“Сент-Клеру на этот раз тоже удалось ускользнуть”, – думал он, стоя под дождем на взлетном поле и глядя, как “Боинг” “Эйр Франс” уходит в низкое небо. Сент-Клер ускользнул потому что он, Дмитрий Морозов, промедлил вчера в гостинице “Украина”, как промедлил и в тот вечер в Большом театре. Он ничего не мог сделать, чтобы помешать Сент-Клеру.

– У тебя есть какие-то улики против него? – строго спросил Октябрь. – Без веских оснований никто не позволит тебе арестовать респектабельного канадского бизнесмена.

“Черт бы тебя побрал, Октябрь!” – подумал Дмитрий в бессильной ярости. Вне зависимости от наличия или отсутствия улик ему следовало схватить Сент-Клера еще вчера. Он не сомневался, что сумеет вырвать необходимые признания из этого надушенного плейбоя. Теперь момент был упущен. Для того чтобы арестовать канадца в аэропорту, необходимы были улики, веские доказательства его вины. Единственным человеком, который мог бы дать показания против Сент-Клера, был полковник Калинин, а Калинин бесследно исчез.

– Чтоб ты сдох, Калинин! – выругался Дмитрий про себя. С того самого дня, когда он столкнулся с полковником ГРУ в Париже, он заподозрил Калинина в измене. Он не ждал его появления в своей торгпредовской конторе, как и Калинин не ожидал встретить там Морозова.

Они встретились поздно вечером в здании Торгпредства на бульваре Перье, чтобы обсудить детали предстоящей операции – похищение курьера НАТО, который должен был выехать в Брюссель. Посреди разговора Дмитрий неожиданно спросил Калинина об их встрече в Большом театре, происшедшей четыре года назад. Этим вопросом он застал Калинина врасплох – тот принялся все отрицать. Оба знали, кто говорит неправду.

Как только Калинин вышел, Дмитрий взялся за телефон. Он был уверен, что Калинин готовится перебежать на Запад, чтобы сберечь свою шкуру, и приказал преградить ему все возможные пути к отступлению. Проклятый изменник был все равно что мертв, и Дмитрий считал, что ему ничего не остается, кроме отчаянных попыток спасти свою жизнь. Однако Калинин даже не попытался прорваться сквозь выставленные Дмитрием кордоны. Он сделал самый простой ход, о котором Дмитрий даже не подумал, вернувшись в Россию первым же самолетом. К тому времени, когда самолет Дмитрия тоже приземлился в Москве, Калинин уже ушел на дно.

Дмитрий отступил на шаг назад, под козырек над дверями, и закурил сигарету, глядя на оставленный “Боингом” дымный след. У него не было никакого выхода. Если бы он позвонил из Парижа в Москву и обвинил Калинина в измене, никто бы ему не поверил. Его самого бы привезли в Москву накачанного транквилизаторами и прикрученного к носилкам рукавами смирительной рубашки. Прямо из аэропорта его отвезли бы в психушку. Как-никак Калинин был сотрудником военной разведки в Кремле, и никто в Московском центре не осмелился бы обвинить его в измене без “железных” тому доказательств.

Впрочем, был один человек, которому Дмитрий мог довериться: Октябрь. Лишь только прилетев в Москву, Дмитрий ринулся в штаб-квартиру своего наставника, но тот только покачал седой головой.

– Без доказательств к Калинину не подойти и на пушечный выстрел, сынок, – проквакал он. – А у тебя нет никаких материалов ни на него, ни на этого Сент-Клера.

Дмитрий догадывался, что могло произойти. Вернувшись в Москву, Калинин либо затребовал срочную встречу с Сент-Клером, либо предупредил его через тайник. Прошлым вечером Дмитрий следил за канадцем, однако в двадцать часов две минуты он исчез из вестибюля гостиницы “Украина” и вернулся только в двадцать один десять. Вскоре после этого персональный водитель отвез Сент-Клера домой. В этот промежуток времени он, должно быть, и получил послание Калинина.

Некоторое время Дмитрий с горечью размышлял над двусмысленностью ситуации. Поспешный отъезд канадца был тем самым доказательством против Калинина, в котором Морозов столь отчаянно нуждался. Рано или поздно он найдет этого красавца полковника. Если вести себя с ним достаточно аккуратно и дальновидно, то он еще сможет использовать его в качестве приманки, чтобы заманить Сент-Клера в ловушку.

Его людям понадобилось три месяца для того, чтобы схватить Калинина, когда тот, тщательно загримированный и с чешским паспортом в кармане, пытался пересечь чехословацко-австрийскую границу. К тому времени Дмитрий уже вернулся во Францию. Дело Сент-Клера у него забрали. При других обстоятельствах он немедленно бы вылетел в Москву и потребовал бы возобновить расследование, однако от охоты за Калининым его отвлекло одно важное событие. Дмитрий сделал открытие, по сравнению с которым остальные события бледнели и теряли свою значимость.

Одной из задач Дмитрия было приглядывать за эмигрантскими организациями различного толка, которых в Париже было как рыбы в пруду. В некоторых группах, состоявших в основном из пожилых украинцев, прибалтов и армян, у него были свои информаторы и осведомители. Эти организации занимались тем, что время от времени собирались в холодных и сырых помещениях, пели забытые гимны и салютовали устаревшим флагам, произнося друг перед другом патетические речи. Иногда они заходили настолько далеко, что облачались в пропахшие нафталином мундиры, увешанные ржавыми медалями, и мрачными голосами приветствовали грядущее освобождение своей родины.

Среди всех этих свихнувшихся стариков, впавших в маразм, попадались, однако, немногочисленные руководители, способные и в самом деле организовать боеспособное движение сопротивления. На них-то и отрабатывал Тринадцатый отдел свои достижения в области разработки новейшего оружия: электрические пистолеты, отравленные пули и необнаружимые яды, весьма эффективно и своевременно ликвидируя как действующих, так и потенциальных врагов советского народа.

Дмитрию доставляло особое удовольствие просматривать газетенки и журнальчики, на издание которых уходила большая часть и без того скромных доходов эмигрантских организаций. Одно из таких изданий, оптимистично названное “Победа близка”, имело особый раздел, в котором рассказывалось о “преступлениях Советов” Там всегда было одно и то же – лагеря, массовые чистки, ликвидация кулачества и тому подобная дребедень. Закосневшие в своей ненависти авторы статей от выпуска к выпуску увеличивали число жертв коммунизма, как будто пара нулей, добавленных к спискам жертв, была в состоянии заставить мир немедленно ринуться в Россию новым крестовым походом. Товарищи Дмитрия шутили, что если и дальше пойдет такими темпами, то все население СССР через пару лет будет умерщвлено рьяными писаками. Возможно, именно поэтому журнальчик и получил свое помпезное название “Победа близка”.

В июньском номере журнала Дмитрий обнаружил статью о сталинской расправе над еврейскими писателями и рассеянно просмотрел абзац, касающийся расстрела на Лубянке его матери – это было лишь простым переложением старых газетных публикаций, и он не узнал ничего нового.

Зато на второй странице статьи помещалось обведенное рамочкой интервью с сыном Тони Гордон.

В статье сообщалось, что доктор Александр Гордон является блестящим молодым ученым, профессором Университета Брауна в Провиденсе, Род-Айленд. Сам доктор Гордон улыбался с крупнозернистой фотографии. В своем интервью он рассказывал о глубокой любви к матери и о безуспешных поисках своего сводного брата Дмитрия, которые он ведет вот уже двенадцать лет.

Дмитрий перечитал интервью несколько раз, прежде чем обратился к фотографии. При помощи сильного увеличительного стекла он внимательно изучил улыбающееся лицо светловолосого молодого человека, уверенно глядящего в объектив камеры. Он был одет в рубашку с расстегнутым воротом, и вокруг его шеи Дмитрий разглядел толстую цепочку со звездой Давида.

Дмитрий стиснул зубы. Еще один еврей. Впрочем, еврей или нет, но он был его братом.

Он не вставал из-за стола на протяжении целого часа, загипнотизированный улыбающимся лицом брата. Александр жив и чувствует себя хорошо. Александр разыскивал его чуть ли не с самого детства. Его брат помнил о нем.

Это было престранное ощущение. Впервые в своей жизни Дмитрий почувствовал, что он кому-то нужен, что кому-то не безразлична его судьба. Он и Александр принадлежали к одной семье, в их жилах текла одна кровь. Ему стало интересно, что за человек его брат: еще один горластый еврейский активист? Американский реакционер? В своем интервью он не высказал своего отношения к советской власти, лишь упомянул о своей глубокой любви к Родине.

“Держись от него подальше! – подсказывала Дмитрию интуиция. – Брат-еврей, живущий в Америке, нужен тебе как прошлогодний снег. Менее тесные родственные связи положили конец не одной многообещающей карьере. В детском доме ты пошел на убийство только ради того, чтобы тебя не разоблачили. Забудь об Александре Гордоне. Не ищи с ним встречи, не звони, не пиши писем, а этот журнал – сожги!”

Дмитрий медленно пришел в себя и потянулся к телефону. Его голос слегка дрожал и, должно быть, прозвучал странно, так как ему пришлось дважды повторить приказ, прежде чем его поняли.

Глава 11

Письмо из Парижа пришло в августе, в пятницу, в самый разгар неистовой летней грозы. Нины не было дома, и Алекс сам спустился к дверям подъезда. Он был небрит, в наброшенном на плечи старом купальном халате. Снаружи сердито грохотал гром, а в окнах лестничной клетки вспыхивали ослепительно белые молнии.

– Будьте добры, распишитесь вот здесь – это заказное, – сказал почтальон, скептически разглядывая его. Только после того, как Алекс расписался на бланке, он вручил ему толстый конверт. Почтальон был в желтой пластиковой накидке, и с козырька его форменной фуражки упало на иностранные почтовые марки несколько капель воды.

Рассматривая конверт, Алекс увидел, что письмо было послано на адрес Университета Брауна и только оттуда переправлено к нему домой, в Нью-Йорк. Конверт был официальный, нанесенная типографским способом надпись на французском языке гласила: “Институт Восточной Европы – Исследовательский центр”. Не распечатывая конверта, он отнес его на кухню, где пил свой утренний кофе, хотя на самом деле было уже около полудня.

Тоскливый вой ветра и неяркий свет дождливого полдня как нельзя лучше соответствовали его мрачному настроению. Впервые за всю свою жизнь, насколько он мог припомнить, ему нечем было заняться; апатия овладела всем его существом. Будущее казалось неопределенным и туманным. В июне он закончил университет, и Нина с гордостью вывесила на стене его диплом доктора философии, заключенный в рамочку. Однако чувство удовлетворения, которое он испытывал поначалу, довольно скоро сменилось тупым безразличием. Преподавание в престижном учебном заведении представлялось ему скучным и непривлекательным. Размолвка с Клаудией в “Уолдорф-Астории” лишь усилила его подавленность.

Их будущая совместная жизнь была тем фундаментом, на котором он строил свои планы на будущее. Без нее ему не хотелось ни отправляться в Стэнфорд, ни преподавать в Брауне. Если он согласится на предложения Колумбийского или Бостонского университетов, то его жизнь превратится в сплошное ожидание ее свободных уик-эндов, которые Клаудия будет швырять ему как кость голодной собаке. Возможно, наилучшим выходом для обоих было ненадолго расстаться. Вот только куда ему уехать от Клаудии? В последнее время он возобновил свои попытки добиться советской визы, но ему даже перестали отвечать. Он списался с несколькими французскими и британскими университетами, однако результаты были неутешительны. Стремясь прервать полосу неудач, он оставил Браун и прилетел домой, чтобы увидеть Клаудию, но та уже отправилась в поездку, изредка звоня в Нью-Йорк то из Флориды, то из Монтаны. Захлебываясь от восторга, она описывала свои успехи, рассказывала о замечательных коллекциях одежды, которые она представляла, и о похвалах, расточаемых ей Ронни Гавермаером. Алексу казалось, что его планы Клаудию совершенно не интересуют. Впрочем, сегодня она должна была в любом случае вернуться на выходные, и он рассчитывал, что поездка в один из укромных уголков Новой Англии, который они открыли, еще будучи студентами, пойдет на пользу их отношениям.

Он нетерпеливо вскрыл конверт. Внутри оказалось письмо и глянцевый проспект, на обложке которого красовалась старинная усадьба восемнадцатого века с крутой черепичной крышей, короткими толстыми трубами и вымощенным булыжником уютным внутренним двориком. Кроме того, в брошюре оказались фотографии библиотек, просторных аудиторий, где проводились научные конференции и семинары, уютный лекционный зал и тенистый сад со старыми, раскидистыми деревьями. Заголовок на обложке проспекта был точно таким же, как и на конверте – Институт Восточной Европы. Ниже был дан его адрес в Четвертом округе французской столицы.

Письмо было написано по-английски.

* * *

Уважаемый доктор Гордон,

Позвольте поздравить Вас с блестящими успехами, которых Вы достигли в Университете Брауна, и выразить надежду, что Вы знакомы с нашим исследовательским институтом, пользующимся репутацией одного из ведущих научных центров, специализирующихся на странах Восточной Европы, в том числе на СССР.

В своей деятельности мы поддерживаем тесный контакт с Университетом Брауна, и нам было очень любопытно ознакомиться с содержанием Вашей работы на соискание ученой степени доктора философии – “Навязчивая идея Сталина – процессы писателей и врачей”. На наш взгляд, это одно из лучших исследований, касающихся столь интересного и важного вопроса, и мы рады уведомить Вас, что эта работа заняла свое место на полках нашей обширной библиотеки.

Кроме библиотеки, фонд которой составляет более 25 тысяч томов, мы располагаем огромными архивами, содержащими немалое количество интереснейших документов, в том числе – уникальных. Я уверен, что если Вы заинтересованы в дальнейших исследованиях по этой или любой другой смежной теме, то в нашем архиве Вы сумеете найти немало бесценных, подлинных материалов. Чтобы заинтересовать Вас, могу сообщить, что в свое время нашему Институту удалось получить в свое распоряжение документы, касающиеся секретных планов Сталина о депортации и высылке советских евреев после процесса над писателями. Как Вам, безусловно, известно, осуществить эти планы помешала смерть Сталина в 1953 году.

В настоящее время в нашем Институте работают двенадцать исследователей, в основном – из европейских стран, и один человек из Канады. Я имею честь предложить Вам одногодичный грант на работу в нашем Институте, которая начнется с 1 октября 1974 года. К нашему огромному сожалению, мы не можем предложить Вам заработную плату, сравнимую с той, которую Вы получали бы в США, однако большинство из исследователей, которые сотрудничают с нами, уверяли меня, что наши выплаты в размере семи с половиной тысяч французских франков (примерно 1500 американских долларов) вполне приемлемы, особенно если учесть что Исследовательский центр оплачивает 75 процентов расходов сотрудников на найм квартиры. Ваши расходы на перелет во Францию также будут оплачены Центром. В то же время Ваши обязанности будут заключаться в проведении двухчасового еженедельного семинара и обзорных ежемесячных лекций.

Если Вас заинтересовало наше предложение, уведомите нас не позднее конца августа. Надеюсь, что Ваш ответ будет положительным.

Искренне Ваш,

Рене Мартино, —

Генеральный директор Института Восточной Европы.

Алекс отложил письмо, затем снова взял в руки и перечитал. Он не верил своей удаче. Рука его сама собой протянулась к телефону, но ему некому было позвонить. Нина пошла к врачу, Джоуи уехал в Вашингтон, прилагая невероятные усилия к тому, чтобы стать репортером, а Клаудия как раз была на обратном пути из Джорджии. Что касается ее, то она, пожалуй, будет не особенно счастлива услышать эту новость.

За окнами продолжал завывать ветер, и тяжелые дождевые капли барабанили по стеклу, словно картечь. Алекс развернул плитку шоколада и стал медленно жевать, перечитывая рекламный проспект.

Итак, это был не сон, все это существовало на самом деле. В письме черным по белому было написано, что доктору Александру Гордону предлагают неплохую зарплату, да и момент для подобного предложения также оказался весьма подходящим.

Алекс откинулся на стуле, заложив руки за голову. В груди у него медленно закипала радость. Целый год в Париже! В оконном стекле, которое выходило на соседнее мрачное здание, Алекс заметил свое отражение. Он улыбался! Жизнь оказалась не такой уж безрадостной и серой, наконец-то удача ему улыбнулась. Год, проведенный в Париже, был лучшим из всего, что могло с ним случиться. Письмо с предложением, о котором он мог только молиться, несомненно было направлено ему рукою провидения.

* * *

– Это письмо послано самим провидением, – заметил Гримальди, снова бросив взгляд на фотокопию письма из Парижа, прежде чем передать ее начальнику советского отдела ЦРУ.

– В самом деле? – собеседник Гримальди, разделивший с ним ужин у Фернана, отнюдь не отличался разговорчивостью. Обликом Винс Мортон напоминал медведя; у него было гладкое лицо борца, обрамленное чахлой растительностью белесого цвета, кое-как налепленной на лысую голову. В молодые годы этот ширококостный техасец был в Вене охотником за перебежчиками и предателями, поэтому относился к КГБ как к плохим парням из хорошего вестерна, в котором от них только клочья летят. План Гримальди, основанный на использовании Александра Гордона в качестве приманки, пришелся ему весьма по душе. Теперь настал его черед изучить письмо. Наконец он поднял свою массивную голову.

– Это отлично, Наполеон.

– Институт Восточной Европы был аванпостом КГБ на протяжении нескольких лет, – заметил Гримальди, наслаждаясь вкусом в меру поджаренных улиток-эскарго, одновременно обмакивая хрустящий хлебец в чесночную подливу. Восхищенно вздохнув, он сказал: – Знаешь, Вине, все время, что я был в Москве, я мечтал снова пообедать у Фернана.

Мортон оторвался от бифштекса из филейной части на косточке.

– Для чего они используют этот Центр? Гримальди слегка передернул плечами.

– Для прикрытия своих людей, которых они привозят в Париж. Одновременно это постоянная конспиративная квартира для их агентов, так сказать, окно в Европу. Все это тянется довольно давно и очень для них важно. Директор Института Мартино – старый волк. Сражался в Испании, потом два года учился в школе Первого Главного управления под Свердловском.

– Как ты подцепил Морозова?

– Я поместил одну статейку о еврейских писателях в эмигрантский журнал под названием “Победа близка”. Все равно он издается на наши деньги.

На другой стороне зала встал из-за столика и прошел к телефонной будке изящный черноволосый юноша, и Гримальди проводил его глазами.

– Как и большинство подобных изданий, – подтвердил Мортон, сосредоточенно пережевывая мясо. – Ты поместил там и интервью с Гордоном?

Он понизил голос, ожидая, пока пожилая пара продефилирует мимо их столика.

– Что касается финансирования, то это в большей или меньшей степени верно. Парень, который взял у него интервью, – независимый журналист. Мы заплатили и ему.

– Откуда ты знаешь, что Морозов прочитает статью?

– Он не мог ее не прочитать.

К черноволосому красавцу присоединился щегольски одетый господин среднего возраста. “Почему он, а не я?” – завистливо подумал Гримальди. Он во все глаза уставился на юношу, который ответил ему быстрой, серьезной улыбкой.

– Тринадцатый отдел, – продолжал Гримальди, – следит за всеми эмигрантскими организациями. Морозов – представитель отдела в Париже. Он просто обязан был прочитать эту статью. А если он не сделал этого...

Он замолчал, наполняя свой бокал легким белым вином из долин Луары.

– ...В таком случае я нашел бы другой способ заставить его встретиться с братом.

– Ты уверен, что это он стоит за предложением Института?

– Совершенно уверен, – Гримальди поднял глаза. – А вот и мое главное блюдо...

– Это для мосье, – объявил Фернан, ставя перед Гримальди изысканное блюдо.

Он сильно постарел с тех пор, как Гримальди видел его в последний раз, больше обычного напоминая собой продувную бестию. Суетливо обслужив Гримальди, он попытался налить мускат в бокал Мортона. Вине успел перехватить его руку, качая головой.

– Еще пива, – распорядился он, и Фернан попятился, сохраняя на лице выражение отвращения и наигранного отчаяния.

Гримальди взял нож и с наслаждением принялся за еду. Сегодня он был в приподнятом настроении. Мрачные предчувствия, одолевавшие его весь путь из Москвы, так и не сбылись. Он вернулся в Вашингтон как герой. Никто даже не попытался обвинить Гримальди в московском провале, а по коридорам управления даже стали циркулировать слухи о его возможном продвижении на одну из ключевых должностей в советском отделе. Пока же он снял элегантную квартирку в Уотергейте и получил в свое полное распоряжение машину с шофером из гаража Лэнгли. Его отчет о расходах был также воспринят без излишних придирок.

В туже ночь, когда он прилетел из Москвы, он затребовал досье Алекса Гордона из архивов конторы. Страницу за страницей он прочитывал материалы, накопленные ФБР за двадцать лет, начиная с того самого дня, когда мальчик прибыл в Нью-Йорк. Гримальди задумчиво перелистывал отчеты ФБР о слежке, меморандумы о прокоммунистической деятельности Нины Крамер. В пожелтевших газетных вырезках, приложенных к досье, говорилось о смерти Тони и Виктора Вульф. Все вырезки были датированы 1962-годом. Мальчику тогда было лет тринадцать.

В деле оказалась и фотокопия письма, которое вскоре после публикации в газетах разоблачительных материалов написал Алекс своему брату Дмитрию. Советские власти вернули письмо отправителю, тогда-то ФБР и перехватило его. В другом конверте оказались глянцевые фотографии Алекса Гордона, снятые в разные периоды. На первой фотографии был изображен обыкновенный мальчик лет семи или восьми, на последней – рослый и широкоплечий молодой человек привлекательной наружности, светловолосый, ясноглазый, с серьезно сжатым ртом. Юноша был одет в рубашку с глубоким воротом и выглядел очень по-американски.

Кроме того, в досье были сведения, касающиеся его учебы в Брауне, участия в митингах протеста против советского вторжения в Чехословакию, отличных успехов на научном поприще. Особенно большое впечатление произвела на Гримальди работа Гордона, написанная им на старшем курсе. В работе говорилось о “Мании преследования как образе мысли”.

“Американцы не всегда отчетливо представляют себе, что русские, в особенности их партийные лидеры, думают о некоторых вещах совершенно по-иному. Их обуревает параноидальная боязнь заговоров и конспирации. Повсюду им мерещатся заговоры – заговоры врагов режима, заговоры национальных меньшинств, прибалтов, мусульман, армян и азербайджанцев. Они боятся инакомыслящих, ученых, писателей, эмигрантов.

Именно из страха они приписывают этим небольшим группам людей внутри своего общества чуть ли не сверхъестественные возможности и могущество. Именно из страха они заполняют свои лагеря мыслителями и рассылают по всему свету команды профессиональных убийц, которые без жалости ликвидируют старых, беззубых эмигрантов, на последние гроши издающих смешные брошюры и клянущихся в верности лже-принцессам Анастасиям.

Но больше всего русские боятся заговора западных держав. За каждой газетной статьей, за каждой политической декларацией им видится дьявольский замысел, направленный против их страны. Они всерьез верят, что западная разведка может отравить продукты питания, которые экспортируются в Россию, или добавить химические вещества-галлюциногены в питьевую воду. Они не доверяют свободной прессе и набирают целые армии шпионов, чтобы проверять и перепроверять любую тривиальную информацию, появляющуюся в западных газетах. К примеру, обыкновенный пресс-релиз о строительстве нового моста через Рейн может всерьез переполошить агентов КГБ.

Русские все еще с осторожностью относятся к Германии, опасаясь, что она может снова напасть на них по указке Америки. Их резиденты в Лондоне, Париже и Бонне имеют постоянный приказ контролировать запасы консервированной крови в больницах и специальных банках-хранилищах. Если запасы начинают расти, это считается одним из показателей того, что Запад готов развязать третью мировую войну. Русские боятся и Израиля, считая, что политика Соединенных Штатов направляется тайным союзом капиталистов и сионистов...”

Гримальди закурил сигару и выдохнул дым в потолок. Алекс Гордон был тем самым человеком, в котором он так нуждался. Возможно, Морозов так же сильно желал встретиться со своим братом, как и Алекс, приложивший немалые усилия, чтобы отыскать Дмитрия. Дмитрий непременно должен испытывать любовь к брату или, по меньшей мере ощущать с ним кровную связь. Это может оказаться его слабым местом. Подобное сильное чувство вполне способно помутить трезвый разум русского, заставив его руководствоваться в своих поступках не разумом, а сердцем. Семейные связи могли быть смертельно опасным оружием, если правильно их использовать. В случае, если Гримальди удастся сделать Алекса Гордона своим орудием, он сумеет уничтожить Морозова и отомстить за Олега.

И все же, куда мог деваться Калинин? Может ли быть, что он все еще жив? Если он жив, то почему не пользуется крошечным радиопередатчиком, который вручил ему Гримальди? К тому же, кроме радио, существовали и другие способы выйти на связь.

Долгими ночами Гримальди просиживал в комнатах связи и оперативного управления в Лэнгли, вызывая станции ЦРУ в Восточной Европе, прослушивая передачи советских секретных служб, просматривая разведывательные материалы, поступающие из стран Восточного блока. Внимательно и аккуратно исследовал он каждую тропинку, которая могла вывести его к Панаме.

Олег Калинин сильно рисковал, возвращаясь в Москву, чтобы предупредить его, и Гримальди пытался хоть чем-то отплатить ему за оказанную услугу. Увы, до сих пор все его усилия были тщетными Единственным известием, как-то связанным с судьбой его друга, было краткое сообщение о том, что вблизи чехословацко-австрийской границы офицеры службы безопасности в штатском ссадили с поезда мужчину среднего возраста. В принципе это мог оказаться кто угодно, однако...

Гримальди не мог не думать о Калинине. Что с ним? Бывало, что посреди ночи, когда комната оперативного управления погружалась в мягкий полумрак и повсюду дремали в своих креслах операторы связи, пришедшие на ночную вахту, Гримальди склонялся над мощными электронными аппаратами, выстроившимися вдоль светло-серой стены, и впивался взглядом в зеленоватые экраны компьютеров, голубые мониторы радаров и перемигивающиеся красным огоньки передатчиков, которые свидетельствовали об одном – кодированный сигнал вызова Олегу Калинину постоянно передается в эфир. Всего лишь одна фраза на секретной частоте, слишком короткая, чтобы ее перехватить, и слишком маленькая, чтобы расшифровать: “База вызывает “Панаму”. “Панама”, ответьте Базе”.

Очень часто Гримальди воображал себе, как радиоволны переваливают через берлинскую стену и несутся над унылыми равнинами Восточной Европы, над пшеничными полями Украины и зелеными холмами Белоруссии, над лесными массивами вокруг Москвы и вершинами Уральских гор, над сибирской тайгой и замерзшей тундрой. Он все еще надеялся, что где-то там, за Железным Занавесом, цел и невредим его друг, Олег Калинин, сумевший вырваться из когтей злых сил, преследовавших его. Он надеялся, что он услышит голос, шепчущий в его радиоприемнике, и откликнется.

“Панама”, ответь Базе! – молился он про себя. – Останься жив, мой Олег, не сдавайся, не позволяй им победить себя. Мы найдем тебя, мы вытащим тебя и привезем домой!”

* * *

То, как Клаудия отреагировала на его решение отправиться в Париж, удивило Алекса. Он не ожидал, что в ней проснутся столь сильные собственнические инстинкты.

– Я люблю тебя, Клаудия, но мне придется ненадолго уехать, – сказал он, пытаясь объяснить ей принятое решение. – Меня уже тошнит от того, что я неделями сижу на одном месте и не знаю, чем заняться в ожидании выходных, когда ты возвращаешься из своей очередной поездки.

Но она не желала ничего слушать. Как только он сообщил ей о том, что ему предлагают место и неплохую зарплату, она ответила ему его же собственными словами.

– Если ты любишь меня, то почему хочешь уехать? – сказала она ему вечером в пятницу в обеденном зале маленькой коннектикутской гостиницы, где они проводили уик-энд.

– Господи Иисусе, Клаудия! – возмутился он и тут же понизил голос. – Ты-то уезжаешь от меня каждое воскресенье!

– Это совсем другое дело! – вспыхнула она, и единственная парочка в обеденном зале, он – загорелый, привлекательный атлет, она – очень миловидная негритянка – покосилась в их сторону.

– Я и так все время с тобой, я звоню тебе по телефону, пишу тебе письма, в конце концов, я приезжаю к тебе каждую неделю!

– Я тоже буду с тобой, – попытался успокоить ее Алекс, и негритянка улыбнулась ему. – Я тоже буду тебе звонить, буду писать тебе письма, а через год мы опять будем вместе.

– Не рассчитывай на это, – отрезала Клаудия и обожгла его взглядом. – Не думай, что я раз и навсегда твоя собственность.

Она тряхнула головой.

– И вообще прекрати пялиться на эту черномазую! В конечном итоге им удалось заключить перемирие и добиться прекращения огня. По условиям соглашения ровно через девять месяцев – в июне будущего года, Клаудия должна была приехать к нему в Париж и провести с ним остаток лета. Тогда они серьезно поговорят о своем будущем. Алекс, однако, уже сейчас был уверен, что этот разговор так и не состоится.

Клаудия отдалялась от него. Уже сейчас она была слишком увлечена своей собственной, отдельной от него жизнью. Несколько раз они выезжали на прогулку с ее приятелями-манекенщиками и их подружками. Это были, безусловно, потрясающие девочки, однако довольно скоро Алекс почувствовал, что сыт по горло их непрекращающейся болтовней о “божественных” платьях, “божественном” макияже и “божественных” дизайнерах по имени Лоренцо, Витторио или Анджело, не говоря уже о “божественных” парикмахерах, гримерах и фотографах с такими же или весьма похожими именами.

– Тебе не нравятся мои друзья, – сказала ему Клаудия тем вечером в Коннектикуте, подбоченясь. Это был тот самый жест, который Алекс хорошо помнил со дня их первой встречи и который так нравился и волновал его. Но Клаудия даже не улыбалась.

– Нет, – признал он. – Не нравятся.

– Но вам придется по крайней мере привыкнуть к ним, профессор, потому что они нравятся мне и потому что я намерена проводить с ними немало времени.

– Поступай как знаешь, – резко возразил он. – Не мне придется терпеть этих нудных снобов, так же как не придется проводить время в их компании. Как, впрочем, и в твоей, потому что я уезжаю.

– Это так, – ответила она неожиданно задумчиво. – Ты уезжаешь. Но ты даже понятия не имеешь, насколько далеко...

Их ссора закончилась в постели. Секс стал лекарством, который позволил обоим на время позабыть о своей горечи и обидах, однако даже занятия любовью не принесли радости двоим людям, донельзя уставшим от попыток побольнее уязвить друг друга.

Так они ссорились и спорили каждый уик-энд, который они проводили вместе, до тех пор, пока летняя жара не растаяла и не унеслась прочь на прохладных крыльях наступившего сентября.

На следующий день после их последней стычки Нина и Клаудия отвезли Алекса в аэропорт имени Кеннеди. Перед тем как пройти контрольный пункт безопасности в новом корпусе аэровокзала ТВА, Алекс обернулся и крепко обнял Нину Пожилая женщина попыталась улыбнуться ему сквозь выступившие на глазах слезы.

“Она выглядит ужасно”, – внезапно подумал Алекс, крепко прижимая к груди ее высохшее, хрупкое тело. Волосы Нины стали совершенно белыми, щеки ввалились, а радужная оболочка глаз слегка помутнела. В последнее время она не очень хорошо себя чувствовала – застарелая язва беспокоила ее днем и ночью. После выхода на пенсию она почти не выходила из квартиры, разве что для посещений своего лечащего врача доктора Шапирштейна. Сегодня, однако, она сама настояла на том, чтобы проводить его в аэропорт, хотя ей и пришлось снова делить его с Клаудией, которую она по-прежнему недолюбливала.

– Честное слово, я очень рада за тебя, голубчик мой, – сказала она на прощание. – Тебе очень понравится в Париже. Ты правильно решил, – сказала она, целуя его в обе щеки. – Ты правильно решил, – с нажимом повторила она.

Старушка была безусловно довольна тем, что он будет достаточно далеко от своей Клаудии, ибо соперничество между двумя женщинами в последнее время разгорелось с новой силой. Возможно, это произошло из-за того, что Нина догадалась, какую сильную боль причинила Клаудия ее Алексу.

Затем Алекс повернулся к Клаудии.

Клаудия была бледной и хмурой, а с лица ее еще не успели изгладиться следы недавнего гнева. Не далее как сегодняшним утром она коротко подстриглась, и Алекс был уверен, что она сделала это в пику ему, ибо ей было известно, как сильно нравились ему ее длинные вьющиеся волосы. Может быть, она хотела ему что-то этим сказать, попытавшись стереть образ той Клаудии, какая существовала в представлении Алекса до настоящего времени. Он крепко обнял ее, однако ее тело осталось неотзывчивым и напряженным, почти враждебным.

– Я люблю тебя, – прошептал он ей на ухо, и Нина тактично отошла на несколько шагов в сторону, проявив неожиданный интерес к журналам, выложенным в длинный ряд на стойке газетного киоска.

– Если ты действительно меня любишь, то не должен уезжать, – упрямо возразила Клаудия.

Он поцеловал ее и помахал Нине рукой. Миновав пост безопасности, он сразу прошел к выходу на посадку, так ни разу и не обернувшись. Горло его перехватило от ощущения огромной потери. Он старался не думать о Клаудии и сосредоточился на том, что ждало его впереди.

На его рейс уже была объявлена посадка. Алекс поднялся на борт “Боинга-707” и сел на свое место у прохода. Рассеянно перелистывая попавший ему под руки журнал, он продолжал думать о Клаудии, перечитывая некоторые фразы по два раза, чтобы понять их смысл. Алексу казалось, что сегодня он потерял Клаудию навсегда.

Пытаясь отвлечься от грустных размышлений, Алекс огляделся по сторонам. В салоне было довольно мало пассажиров, однако соседнее с ним кресло оказалось занятым. Попутчик Алекса был человеком лет пятидесяти с небольшим, щегольски одетым в голубую спортивную куртку поверх цветастого жилета, шелковую рубашку и шейный платок в крупный белый горошек. От него хорошо пахло дорогим одеколоном, а на загорелом лице, украшенном усами а-ля Кларк Гейбл, блестели лукавые зеленые глаза. Наманикюренные пальцы были унизаны золотыми перстнями.

– Будем путешествовать вместе, – вежливо сказал незнакомец. – Мое имя – Гримальди, Франко Гримальди.

На протяжении долгого перелета во Францию Алекс успел убедиться, что, несмотря на очевидную склонность к излишне ярким нарядам, его попутчик – человек удивительный и незаурядный. За короткое время Гримальди сумел рассказать ему историю своей жизни. Он работал на информационную службу Соединенных Штатов и объехал почти весь мир. Он жил в Берлине, Лондоне, Париже, а совсем недавно вернулся из Москвы, где находился в служебной командировке.

Упоминание города, в котором он родился, возбудило любопытство Алекса, и он засыпал собеседника вопросами. Гримальди с удовольствием отвечал ему, то и дело задавая Алексу встречные вопросы. Только когда их самолет стал снижаться над аэропортом Шарля де Голля, Алекс сообразил, что он, пожалуй, говорил намного больше, чем сам Гримальди, рассказывая ему о своих родителях, о своем пропавшем брате, о должности, которую ему предложили в Институте Восточной Европы, даже о Нине и Клаудии. Свою чрезмерную общительность он, впрочем, легко объяснил себе изрядным количеством выпитого. Гримальди постоянно заказывал для обоих двойные порции водки, которые он поглощал по-русски, одним лихим глотком. Вскоре Алекс уже хлопал его по плечу и восклицал вместе с ним: “На здоровье!” Это продолжалось на протяжении всего полета, и Гримальди казался ему прекрасным парнем, настоящим гражданином мира, к тому же он даже немного говорил по-русски!

Они расстались в аэропорту, однако лишь после того как Гримальди всучил ему свой адрес в отеле “Интерконтиненталь” на Вандомской площади и телефон в посольстве США. Сам он записал в свою телефонную книжку телефоны Института Восточной Европы. Да, конечно же, он слышал о нем – прекрасное место.

Гримальди предложил Алексу вместе добраться до Парижа на такси, но Алекс вежливо, но твердо отклонил это предложение. Он так много слышал о Городе Огней, что уже давно решил въехать в Париж в одиночестве, чтобы как можно полнее насладиться его легендарной красотой.

Он остановил такси – крошечный “пежо”, казавшийся очень маленьким снаружи, и бывший удивительно просторным внутри. Стояло раннее утро. Небо было безоблачным и чистым, а в первых лучах солнца сказочный город подернулся золотистой дымкой. Водителем у него оказался тучный парижанин с красным лицом и усталыми мутными глазами, который всю дорогу не переставал ворчать и жаловаться. Свой гневный монолог он адресовал огромной немецкой овчарке, как на троне восседающей на пассажирском сиденье, с подозрением рассматривая Алекса и угрожающе облизываясь.

В Париж они въехали через Порт де ля Шапель. По пути Алекс с любопытством рассматривал приземистые старинные дома, оживленные рынки на уютных площадях, которые иногда растекались и по примыкающим улицам Осень была в самом разгаре, в высшей точке своей золотисто-желтой красы, она уже успела раскрасить листву деревьев на бульварах охрой, золотом и багрянцем. Утренний ветер срывал эти листья и устилал ими тротуары, швыряя их под ноги прохожим, укрывая землю золотым ковром. Парижане, впрочем, отнюдь не выглядели приветливыми: лица мужчин были мрачны, замкнуты, что еще сильнее подчеркивалось строгими, консервативными костюмами. Женщины, худощавые и грациозные, одевались по последней моде и с пренебрежением взирали на все окружающее.

По мере того, как такси оказывалось все ближе к центру Парижа, архитектура зданий заметно изменилась. Повсюду засверкали никель и стекло, замелькали неоновые вывески над переполненными кафе и бистро. Алекс разглядел несколько роскошных мебельных магазинов и изысканных лавок, торгующих женским бельем. Улицы заполнились маленькими юркими автомобилями, в основном “пежо”, “рено” и “ситроенами”, стремительно мчавшимися в самых разных направлениях, ибо галльское пренебрежение к правилам уличного движения было в крови у большинства водителей. Не раз и не два Алекс наблюдал, как темпераментные французы на ходу высовывают головы из окошек и, сверля друг друга глазами и сопровождая свою речь соответствующими жестами, обмениваются сочными эпитетами, относящимися к добродетелям матерей и сестер своих визави.

На вершине одного из холмов парил белый собор Сакре-Кёр, а холм именовался Монмартром. Здесь располагались известные на весь мир мастерские художников. В утренней дымке плыла ажурная Эйфелева башня.

Затем они проехали церковь святой Мадлен из серого камня, выстроенную по образцу греческих храмов, в середине которой высился тонкий египетский обелиск, испещренный золотыми иероглифами-письменами. Справа Алекс успел увидеть Елисейские поля и Триумфальную арку.

Затем такси свернуло налево и поехало вдоль Сены. Через грязные воды знаменитой реки во многих местах были переброшены чудные мосты, каждый из которых отличался собственным, неповторимым стилем. У парапета на набережной целовалась парочка, а справа от нее показалась из-под изогнутой арки моста длинная баржа, и в памяти Алекса немедленно ожили болезненные воспоминания о ночи, проведенной с Клаудией в номере отеля “Уолдорф-Астория”. Там на стене висела акварель с изображением баржи на Сене.

Но такси уже свернуло с набережной в лабиринт узких улочек, проложенных между совсем древними зданиями. То и дело им встречались необычные памятники, церкви и небольшие дворцы. Алекс был поражен, когда ему на глаза попалась вывеска с изображением золотой конской головы – символом скотобойни, откуда конину поставляли в самые изысканные рестораны.

Тем временем такси повернуло еще несколько раз и въехало во внутренний двор старинной усадьбы, каменные стены которой сияли первозданной белизной. Широкая терраса, вымощенная прямоугольными плитками, вела к двойным деревянным дверям, выкрашенным в светло-коричневый цвет. Это место Алекс уже видел на страницах присланной ему брошюры, перечитанной им бесчисленное количество раз. Это и был Институт Восточной Европы.

Держа в руке чемодан, Алекс вошел в здание. В вестибюле он миновал двух молодых людей в просторных рубашках-поло и джинсах, оживленно обсуждающих по-французски отношения между Лениным и его женой Крупской.

Кабинет директора располагался на первом этаже, однако путь туда преграждали сразу две секретарши, сосредоточенно мучившие свои пишущие машинки. Алекс представился, и одна из секретарш – пожилая женщина с седыми волосами и скошенным подбородком, уставилась на него с каменным выражением на лице. Алекс еще раз повторил свое имя.

– Ах да, мосье Гордон, – сказала она наконец. – Мы не ждали вас так рано.

Она оставила в покое машинку и исчезла за внутренней дверью. До Алекса донесся приглушенный разговор, причем, кроме секретарши, он расслышал сразу два мужских голоса, которые что-то говорили напряженным шепотом. Скрипнула и с грохотом захлопнулась какая-то дверь – скорее всего вторая дверь, ведущая из кабинета директора. В следующий момент секретарша вернулась. На ее верхней губе выступили крошечные капельки пота.

– Господин Мартино вас примет, – холодно сказала она.

Алекс постучался и вошел в кабинет. Еще до того как пожать руку директору Института, он окинул комнату быстрым взглядом. Разумеется, в дальней стене была еще одна дверь, а в пепельнице на столе лежали две недокуренных сигареты разных марок. Одна была американской, вторая – французской; вонючие сигареты марки “Голуаз” сами французы вежливо относили к сорту “брюн” – черные. Рядом с пепельницей валялась пачка “Кента” и зажигалка, и Алекс сообразил, что “Голуаз” курил посетитель, выскочивший из кабинета в такой спешке.

– Добро пожаловать в Париж и в наш Институт, мосье Гордон!

Мартино оказался худым человеком с бледным узким лицом. Карие глаза, казавшиеся особенно большими из-за сильных очков в тонкой оправе, постоянно моргали, выдавая странное волнение директора. Двубортный пиджак свободно болтался на его узких плечах.

Мартино пожал Алексу руку, и на губах его наконец появилась улыбка.

– Мы не ожидали, что вы приедете так рано, – сказал он и снова моргнул.

– Я вылетел вечерним рейсом, – пояснил Алекс.

– Да, да, я понимаю.

Мартино сидел за столом совершенно прямо, словно аршин проглотил. На столе перед ним аккуратными стопками были разложены бумаги, папки с документами и журналы. В узком деревянном стакане торчали заточенные карандаши, второй стакан был заполнен канцелярскими скрепками, а за его спиной висела на стене большая карта Восточной Европы и Советского Союза.

Беседуя с Алексом, директор понемногу пришел в себя и расслабился. Он рассказал Алексу о распорядке рабочего дня и правилах Института, а также просветил относительно практических вопросов его пребывания в Париже. В частности, директор предложил ему арендовать одну из квартир, в которых жили предшественники Алекса, заверив, что все они располагаются в тихих живописных районах и находятся в отличном состоянии. Алекс согласился и вышел, пообещав на прощание пообедать с Мартино в конце недели.

Через полчаса он снова был в такси, намереваясь подыскать себе подходящее жилье. Он осмотрел несколько квартир в разных частях города, одна из которых была рядом с Оперой, а две другие – почти что на Елисейских полях. Свой выбор он остановил на четвертой квартире и сделал это, во-первых, потому, что она находилась на Левобережье, в самом центре Студенческого квартала, а во-вторых, потому что она находилась в мансарде высокого семиэтажного дома, и из окон ее открывались потрясающий вид на Нотр-Дам и захватывающая дух панорама башенок, бастионов и острых, как иглы, шпилей Иль де ля Ситэ.

Он пообедал в знаменитом “Брассери Липп” на бульваре Сен-Жермен, сев за столик на открытой веранде, откуда была хорошо видна старая церковь и толпа знаменитых писателей, фотомоделей и кинозвезд, которые собрались на противоположной стороне улицы вокруг “Кафе де Маго”.

Он заказал шукрут – свинину с картофелем и кислой капустой – блюдо, на котором специализировалось заведение.

Через несколько минут официант посадил за соседний столик двух пожилых французов – Алекс оценил их возраст примерно между шестьюдесятью пятью и семидесятые годами. Он не мог не слышать их разговора, а его докторская степень подразумевала хорошее знание французского, поэтому ему не составило никакого труда следить за развитием беседы двух стариков.

– Знаешь, Пьер, – обратился один к другому, и его красивое лицо просияло. – Я влюблен.

Его приятель, седой старик с красным лицом, наклонился к нему.

– Расскажи мне о ней, – попросил он.

Счастливый влюбленный принялся описывать свою возлюбленную, особо остановившись на том, как сверкают по утрам ее глаза, какого цвета у нее волосы, какая мягкая и бархатистая у нее кожа. Со страстью в голосе он рассказывал о ее манере говорить, о том, какую гамму цветов она предпочитает в одежде, какие книги и стихи любит. Затем старик яркими красками описал их прогулку в парке и то, как солнце падало на ее лицо, как ветер играл ее волосами, отметив мягкость ее голоса и не забью про волшебную нежность ее прикосновений.

– Иногда, глядя на нее, я вспоминаю стихи Бодлера, – закончил он и процитировал по памяти соответствующий отрывок. Приятель возразил ему, продекламировав стихотворение другого известного поэта. Старик – пылкий влюбленный – говорил больше часа, а его товарищ с увлечением слушал, изредка вставляя в страстный монолог друга свои вопросы.

“Да, это Париж”, – подумал Алекс, глядя, как два столь пожилых человека с искренней страстью обсуждают любовную историю. Ему вспомнился другой разговор, который он случайно подслушал в ресторане на Манхэттене не далее, как две недели назад. Разговаривали два мужчины, обоим было не больше тридцати.

– Послушай-ка, – сказал один из них, в дорогом костюме и шелковом галстуке. – Вчера вечером я снял одну девицу в баре “Рандеву”. Это было что-то потрясающее.

– Хороша в постели? – деловито поинтересовался его приятель.

Затем оба расхохотались и заговорили о бирже и ценных бумагах.

“Наверное, в этом и заключается разница между нами, американцами, и французами, – решил Алекс, потягивая маленькими глотками свой кофе. – Они до последнего вздоха остаются неизлечимыми романтиками, в то время как мы черствеем и превращаемся в заскорузлых циников. Возможно, поначалу мы просто стыдимся своих чувств, а потом становится поздно”.

Алекс заплатил по счету, добавив чаевые, по-видимому, слишком щедрые, так как официант любезно проводил его до дверей, отчаянно стремясь добиться заверений в том, что мосье непременно заглянет сюда еще раз.

Воздух был прозрачен и чист, и Алекс решил, что первый день в Париже очень ему понравился. Он приехал сюда в лучшее время года, нашел великолепную квартиру и воочию увидел, что такое французский культ любви, первый урок которого преподнесли ему два пожилых – и вечно молодых – парижанина.

Древний лифт Института Восточной Европы пыхтел, стонал и скрипел, поднимая его на самый верхний этаж, где располагалась библиотека. Там он чувствовал себя как дома, бродя между прогибающимися полками и вдыхая душный, пыльный запах старых книг. Время от времени он вынимал из шкафа и пролистывал какой-нибудь древний том, касающийся российской истории. Мартино не солгал – это было действительно уникальное собрание книг и документов.

На одной из боковых полок ему под руку попалась книга, о существовании которой он даже не подозревал. Это был отчет о процессе над писателями 1949 года, о процессе над его отцом. Алекс взял тяжелый том под мышку, намереваясь пройти к одному из столиков, когда какой-то шорох заставил его обернуться.

Алекс судорожно вздохнул и остолбенел. Перед ним стояла одна из прекраснейших женщин, каких он когда-либо видел.

Пригвожденный к полу, Алекс впитывал ее красоту и не мог напиться, не мог даже отвести глаз от ее лица. Оно было очень красивым и одновременно исполненным какой-то неземной печали. Высокие скулы, чистый лоб, рельефные и страстные губы – такое лицо могло принадлежать греческой богине. Верхняя губа была слегка изогнута вверх нежнейшим овалом. Этот рот мог принадлежать юной княгине Болконской, как описывал ее Толстой в “Войне и мире”. Кожа у девушки была белой, почти прозрачной, отчего овальное лицо незнакомки и точеная шея слегка мерцали словно нечто бесплотное, принадлежащее сверхъестественному порождению эфира.

С этого чистого лица глядели на Алекса огромные, глубокие голубые глаза, лучащиеся невинностью и невообразимой печалью. Из-за этих глаз незнакомка выглядела столь уязвимой и легко ранимой, что Алекс почувствовал непреодолимое желание немедленно сделать все возможное и невозможное, чтобы рассеять эту глубокую тоску, хотя были в этих глазах и какая-то загадка, и некое потаенное знание, отчего девушка казалась ему недосягаемо далекой.

Светлые волосы незнакомки были собраны в прическу, венчавшую ее голову словно корона древнего золота. Стройное тело с высокой грудью и узкими бедрами, туго обтянутое черной блузкой и брюками, вызывало восхищение. Зрелая красота девушки, в соединении с невинностью и кажущейся беззащитностью, производили странное, ни с чем не сравнимое, почти волшебное впечатление.

“Так могла выглядеть моя мать, – внезапно подумал Алекс. – Светловолосая, голубоглазая, “...сердца чистого мечта”, романтичная и невинная как дитя, заблудившееся в жестоком и грубом мире”.

– Добрый день, – приветствовал он ее по-французски и улыбнулся. Голос его слегка дрожал. Девушка без улыбки посмотрела на него.

– Бонжур, мосье.

– Меня зовут Алекс Гордон, – представился Алекс. Сегодня утром я прилетел из Нью-Йорка и буду некоторое время работать в этом Центре – проводить исследования.

Она кивнула ему серьезно, словно маленькая девочка. Мимо прошел бородатый студент, который приветствовал ее улыбкой и кивком головы.

– А вы? – спросил Алекс, ломая голову в поисках какой-нибудь остроумной шутки или замечания. – А как вас зовут?

– Татьяна.

Ее голос был приятным и чистым.

– Вы русская? Я тоже русский.

Мимолетная улыбка осветила ее лицо.

– Я родилась в Париже. Мои родители эмигрировали из России очень давно.

– Как ваша фамилия?

– Романова.

Алекс слегка приподнял брови.

– Вы принадлежите к царской династии?

Ему было известно, что Романовы правили в России до революции 1917 года, после которой вся царская семья была уничтожена большевиками.

– Дальняя родственница, – ответила Татьяна, и губы ее слегка дрогнули. Судя по всему, ей не хотелось говорить на эту тему.

– Значит, вы – настоящая принцесса! – вырвалось у Алекса, и она не смогла сдержать улыбки.

Еще один студент в очках и пестром свитере попытался протиснуться мимо них, и Татьяна отступила в сторону, давая ему дорогу. Одновременно она сделала знак Алексу последовать за ней. Оба отошли к окну, выходившему на задний двор. Татьяна слегка приволакивала ногу, однако это делало ее лишь еще более уязвимой.

– Вы работаете в Институте? – Алекс перешел на русский.

Татьяна покачала головой, прижимая книги к груди.

– Я пишу тезисы по гражданской войне в России. Это нужно мне для моего диплома в Школе восточных языков. Здесь я только пользуюсь библиотекой.

Она рассказала ему, что ее исследование касалось Белого движения, финансируемого западными державами, которые пытались задушить Октябрьскую революцию после 1917 года. В библиотеке Татьяна работала ежедневно, начиная с четырех часов вечера и до самого закрытия в восемь. Часть ее времени занимала работа переводчицей для некоторых советских учреждений, чьи представительства открылись в Париже.

– И что, русские взяли на работу Романову? – удивился Алекс. – Неужели их не смущает, что вы – родственница последнего русского царя?

Она снова улыбнулась и пожала плечами.

– По-моему, им это нравится. Им, наверное, очень приятно рассказывать всем и каждому, что русская...

– Аристократка? – подсказал Алекс.

– ...Да, – похоже, ей не очень понравилось это слово. – ...Что внучатая племянница царя Николая теперь работает на них. Это ли не лучшее доказательство их победы?

В ее голосе послышалась саркастическая нотка, и Алекс почел за благо переменить тему.

– Я только что нашел прекрасную квартиру в Латинском квартале, – сказал он. – А где вы живете?

– Недалеко, – загадочно ответила она.

– Мне хотелось бы... – начал Алекс, но его прервал служитель библиотеки, появившийся рядом с ними словно из-под земли.

– Будьте так добры, ведите себя немного потише! – кипя от возмущения, предупредил невысокий, похожий на мышонка человечек со скверными зубами. – Здесь библиотека, а не кафе!

– Прощу прощения, – ответил Алекс, слегка поклонившись. Затем он снова обернулся к девушке. Ее лицо залилось краской стыда. – Не хотите ли выпить со мной чашечку кофе? – предложил он.

– Да, я не против, – серьезно ответила она. Они нашли свободный столик в укромном уголке старомодного бистро на противоположной стороне улицы, и пожилой официант подал им два кофе со сливками. Татьяна говорила очень мало. В основном рассказывал о своей жизни Алекс, особенно подробно остановившись на своих поисках брата. Когда он упомянул о смерти своих родителей, она побледнела.

– Многие мои родственники были расстреляны коммунистами.

Мимо них сновал пожилой официант, расставляя на столики бокалы для вина, раскладывая приборы и кольца с бумажными салфетками. Алекс спохватился и посмотрел на часы. Было почти восемь.

– Давайте вместе поужинаем? – предложил он. В глазах ее промелькнуло странное выражение.

– Я не моту, – сказала она. – Я должна идти.

Она исчезла так тихо, что Алекс еще долго раздумывал над тем, была ли она на самом деле, или все это ему только привиделось.

Всю ночь в своей новой квартире Алекс без сна ворочался с боку на бок, обливался потом и в конце концов сбросил на пол длинную французскую подушку. Завтра он купит себе нормальную подушку, решил он. Завтра... Может быть, завтра он снова увидит Татьяну.

Затем он припомнил бессонницу, которая мучила его давным-давно, в Америке. Тогда он тоже не мог уснуть, потому что думал о Клаудии. Цветом кожи и волос, тонким телом и своей незащищенностью Татьяна во всех отношениях была полной противоположностью жгучей итальянке. Клаудия всегда была самостоятельной, уверенной в своем чувственном обаянии женщиной, однако ее красота казалась теперь Алексу слишком чувственной, не одухотворенной. Она была способна постоять за себя в любой ситуации и обладала достаточной силой воли, чтобы настоять на своем. Она не нуждалась в мужской защите.

Иное дело – Татьяна. Она казалась такой хрупкой, что Алексу хотелось постоянно находиться с нею рядом и ограждать ее от реальных и вымышленных опасностей. Он пытался представить себе лицо Клаудии, когда он скажет ей, что в Париже ему вскружила голову узкобедрая русская девчонка с золотыми волосами, однако черты лица Клаудии очень быстро померкли в его памяти. В душной парижской ночи перед его глазами плыло лишь зыбкое, мучительно прекрасное лицо Татьяны.

Когда на следующий день ровно в четыре часа Татьяна вошла в библиотеку, Алекс уже ждал ее. На улице шел дождь, типичная парижская изморось, и Татьяна была одета в черный блестящий от воды плащ полувоенного покроя, наброшенный поверх белой блузки и черной узкой юбки. Ему показалось, что Татьяна рада видеть его, однако когда он снова заговорил об ужине, она отвергла его предложение.

– Может быть, завтра, – сказала она неуверенно, – когда библиотека закроется.

На третий день, в среду, Алекс снова пришел в библиотеку. Увидев Татьяну за столиком у окна, он помахал ей рукой, но сам сел в дальнем конце комнаты и принялся за работу. Он не хотел слишком ей надоедать. Он решил пройти мимо ее столика только после того, как библиотекарь объявит о том, что библиотека закрывается.

Без пяти минут восемь Татьяна неожиданно сама подошла к его столику.

– Помнится, кто-то приглашал меня на ужин, – приветливо сказала она. – Предложение все еще остается в силе?

Алекс озадаченно уставился на нее. Ее веселость показалась ему искусственной, наигранной, а улыбка – вымученной. Однако он тут же забыл обо всем этом, обрадованный тем, что она приняла его предложение.

– Предложение остается в силе, – кивнул он и вскочил. – Куда бы вы хотели пойти?

– Если вы не возражаете, я хотела бы немного пройтись. Сегодня чудесный вечер.

Выйдя на улицу, Алекс посмотрел на звездное небо. Дождь давно кончился, воздух был прозрачным и благоухающим.

– Я уверена, что вы еще ни разу в жизни не гуляли по Парижу, – негромко сказала Татьяна. – Это самый волшебный город в мире.

– Не слишком ли я злоупотребляю... – начал Алекс, невольно бросив взгляд на ее левую ногу, которую она чуть заметно приволакивала.

– Вы имеете в виду мою хромоту? – переспросила она.

Алекс покраснел от смущения. “Черт бы побрал твой длинный язык, Александр Гордон”, – подумал он.

Однако Татьяна нисколько не обиделась на его вопрос.

– Все в порядке, – объяснила она. – Я в состоянии гулять по этому городу часами. Я родилась с деформацией левой ноги, и врачи до сих пор утверждают, что мне нужна лишь маленькая операция, чтобы этот дефект устранить.

– Отчего вы не сделаете ее? – спросил Алекс, стараясь, чтобы его вопрос прозвучал небрежно.

Они шли по улице, и их обогнали две монахини, которые семенили по тротуару, низко опустив головы.

– Деньги, – ответила Татьяна. – Операция стоит денег, а в наши дни даже Романова не может многого себе позволить.

Они шагали по тихим улочкам совсем рядом, и Алекс вообразил себе, что они – двое парижских влюбленных, которые вышли на свою ежедневную прогулку. Одеждой они не отличались от молодых парижан – он во фланелевой рубашке и яркой куртке, и Татьяна в джинсах и туфлях на низком каблуке.

Они ненадолго задержались на прекрасной Плас де Вогез, и Алекс принялся с интересом разглядывать тридцать шесть старинных усадеб, окружающих сад с четырьмя фонтанами. Некоторое время они стояли под статуей Людовика Тринадцатого, и Татьяна рассказывала ему историю площади.

– Сюда, – сказала она, закончив описывать стычку двух дворянских группировок, происходившую под окнами резиденции кардинала Ришелье в семнадцатом столетии. Они прошли мимо дома Виктора Гюго, вышли к Сене и перешли через реку по узкому мосту. Внизу тускло поблескивала вода, и по ее неспокойной поверхности проскользнула бесшумная тень баржи.

– Мы теперь на Иль Сент-Луис, – пояснила Татьяна, ведя его через лабиринт живописных бульваров и аллей.

По дороге им попалось несколько ресторанчиков с огромными витражами вместо окон, сквозь которые они видели посетителей ресторана за массивными деревянными столами, уставленными холодными мясными закусками, блюдами из овощей и бутылками с вином. Один из ужинавших приподнял свой бокал и кивнул Татьяне. У афиши с изображением Жака Бреля целовалась парочка.

Алекс взял Татьяну за руку. Она не возражала, однако ее пальцы остались холодны и неподвижны, никак не отозвавшись на его прикосновение. И все же радость переполняла Алекса. Его окружала волшебная парижская ночь, и он бродил по улицам города мечты рука об руку с красивейшей из женщин.

Незаметно они перешли на русский, и так же легко ста-то обращаться друг к другу на “ты”. Татьяна говорила по-русски с еле уловимым французским акцентом, отчего родной язык Алекса зазвучал в его ушах как музыка. Она рассказала ему, что ей двадцать два года, что она – единственная дочь Владимира Романова и внучка Великого князя Евгения Романова, который еще в юности уехал из царского дворца и тем самым избежал судьбы, постигшей его кузена Николая. Мать ее была серьезно больна и почти весь год пролежала в Американском госпитале в Нейи.

Вдруг она замолчала. Алекс обернулся к ней и увидел, что она остановилась, неподвижно глядя перед собой. Незаметно для Алекса они очутились на темной, вымощенной булыжником улочке, параллельной реке. Насколько Алекс успел заметить, здесь не было ни магазинчиков, ни кафе, и все вокруг казалось очень тихим и спокойным. Он, однако, ощутил легкую тревогу. Что им тут делать? Зачем они пришли сюда? Здесь не на что было смотреть, кроме темноты.

– Татьяна... – заговорил Алекс, но она продолжала всматриваться во мрак. Неожиданно она с силой сжала его пальцы, словно в последний момент стараясь что-то сообщить ему, затем выпустила его руку и попятилась назад, не отрывая взгляда от чего-то такого, что она сумела рассмотреть в темноте.

Алекс проследил за ее взглядом. Из темного подъезда одного из домов появился силуэт. Человек стоял напротив Алекса, по всей вероятности разглядывая его, хотя Алекс и недоумевал, что можно увидеть в такой темноте.

Как раз в этот самый момент по Сене проплыл речной трамвай, битком набитый туристами. Его яркие ходовые огни и фонари на пассажирской палубе на мгновение осветили темную улочку, и Алекс успел рассмотреть незнакомца в этом неверном голубоватом освещении.

Мужчина был черноволос и примерно одного с Алексом роста, глубоко посаженные темные глаза горели на бледном, с резкими чертами, лице. Незнакомец был одет в темный костюм, а на плечи небрежно набросил темный плащ.

“Кто это? Вор? Грабитель? – подумал Алекс. – Неужели Татьяна намеренно завлекла меня в ловушку?”

У него не было ничего такого, что представляло бы какую-то ценность. Татьяна могла бы подцепить добычу пожирнее, если бы захотела.

Алекс в нерешительности стоял на середине улицы. Обернувшись к Татьяне, он увидел, что девушка прислонилась к стене здания, крепко обхватив плечи руками и наклонив голову. В доме слева от Алекса громко крикнула женщина, ей откликнулся мужской голос. Совсем близко, хрипло кашляя двигателем, проехала машина, затем снова наступила тишина.

Незнакомец медленно приближался, звук его шагов по мостовой гулко раздавался в ночи. Наконец он подошел почти вплотную и остановился. Лицо его было странно напряжено, а сжатые в кулаки руки слегка дрожали.

– Александр... Саша... Я твой брат.

Глава 12

Алекс рассматривал темную фигуру перед собой Его разум едва способен был понять единственную фразу, произнесенную отчетливо, на чистом русском языке. “Я твой брат”. Странный холод заставил его вздрогнуть, он хотел что-то сказать и не смог. Бледный молодой человек перед ним также выглядел крайне взволнованным. Вот он пошевелился, вынул из кармана пачку “Голуаз” и сломал несколько спичек прежде, чем смог закурить. Во вспыхивающих и гаснущих огоньках было заметно, как сильно у него дрожат руки. Он протянул пачку Алексу, но тот покачал головой.

– Дмитрий?.. – наконец выговорил Алекс, судорожно сглотнув.

Незнакомец кивнул.

– Дмитрий Морозов.

– Дмитрий, Димка... Не может быть.

Выйдя из оцепенения, Алекс сделал два маленьких шага и неловко обнял брата. Жест казался ему неверным, надуманным, картинным, он как будто обнимал совершенно постороннего ему человека. Грудь и плечи Дмитрия были твердыми, неподатливыми. На лице его появилось беспомощное выражение, и он слабо похлопал Алекса по плечу.

В своих сновидениях Алекс переживал этот момент тысячу раз, снова и снова проигрывая в своем воображении сцену воссоединения двух братьев, представляя себе горячие мужские объятья, братский поцелуй и невероятную радость.

Встреча произошла не совсем так, как он ее себе представлял, однако в любом случае его поиски были закончены. У него есть брат, он нашел Дмитрия! Тут же он подумал о том, что на самом деле это Дмитрий нашел его.

– Как ты отыскал меня? – спросил Алекс. Он обернулся в надежде увидеть Татьяну, но ее нигде не было видно. Он снова повернулся к Дмитрию.

– Через Татьяну Романову, – ответил Дмитрий. – Мы вместе работаем.

Он затянулся горьким сигаретным дымом.

– Вчера она рассказала мне про тебя. Я не поверил своим ушам! Всю ночь я не мог уснуть, а утром попросил ее устроить нашу встречу. Я хотел сделать тебе сюрприз, – он коротко и сухо рассмеялся.

– Где она? Куда она пошла?

Дмитрий пожал плечами, выпуская изо рта струйку голубоватого, едкого дыма.

– Наверное, она решила оставить нас одних. Нам нужно о многом поговорить, Александр.

– Что ты делаешь в Париже? – спросил Алекс. – Почему ты не отвечал на мои письма?

Обретя способность говорить, он вспомнил и все вопросы, которые хотел задать Дмитрию. Схватив брата за руки, он торопливо и сбивчиво заговорил:

– Ты знаешь, что у тебя есть тетя в Америке? Тетя Нина? Она сестра нашей мамы. А ты знаешь, что мне отказали в советской визе?..

Он замолчал, качая головой.

– Я просто не могу поверить. Я прилетел в Париж три дня назад, и вот – стою на темной улице с... с моим братом! Знаешь, ведь я пытался отыскать тебя на протяжении пятнадцати лет!

“Хорошо бы Тоня Гордон смогла видеть сейчас своих сыновей, – подумал он неожиданно. – Живых, здоровых, встретившихся наконец после невероятно долгой разлуки. Что бы она сказала? А что бы сказал его отец?”

Алекс припомнил строки из поэмы Виктора Вульфа, посвященной героям Сталинградской битвы. Виктор Вульф называл в ней братьями солдат Красной Армии.

Готов погибнуть брат за брата. И жизнь свою ему отдать, Чтоб злой свинец и град осколков В последний миг в себя принять.

Как братство то чисто и свято, Поймет не каждый человек, Все ради брата, жизнь за брата, Едины братия вовек!

“Отец! – подумал Алекс. – Если бы ты мог быть сейчас рядом со мной, ты понял бы, что я чувствую! Братья едины вовек!”