Терпение у Питерсона лопнуло. Он протянул руку из-за моей спины так, чтобы не было видно окружающим, схватил Зигфрида за жилет и притянул его к нам вплотную, улыбаясь ему прямо в лицо.

– Сгинь! – прошипел он. – Понял? Убирайся отсюда! Мы уходим. Она идет с нами, и если поднимешь шум, то первым получишь пулю.

Питерсон с силой двинул Зигфрида в скулу, и тот с широко открытым ртом, задыхаясь, отпрянул назад.

Мы были уже у двери, когда Рошлер обернулся с выражением растерянности на волевом лице. Ничего не получилось. Нас не хотели выпускать. Мы стояли, не зная, что делать.

– Эти типы понимают по-английски? – спросил Питерсон.

Рошлер кивнул. Зигфрид стоял, прислонившись к стене, видимо, раздумывая, что делать дальше. Кроме Питерсона, никто толком не понимал, что происходит.

– Я переговорю с ними, – сказал он.

Мы сгрудились в кучку. Питерсон уставился на трех молодцов, застывших у выхода. Я слышал каждое его слово, поскольку он говорил медленно и отчетливо:

– Если мы сейчас же не выйдем через эту дверь, четверо умрут в течение двух секунд. Я прикончу вас троих, а мой друг, – указал на меня, – убьет фрау Брендель. Нам терять нечего. Вы же можете купить себе жизнь, выпустив нас отсюда. Если вздумаете нас преследовать, фрау Брендель придет конец. Решайте, дело ваше.

Питерсон жестом показал мне на выход. Я повел Лиз к двери, Рошлер распахнул ее перед нами. На улице было холодно, по-прежнему падал снег.

Лиз повернула ко мне лицо, заслонившись рукой от ветра. Было скользко, и мы шли мелкими, осторожными шажками. Я не знал, что происходило за нашей спиной, просто продолжал идти к стоянке. Где же, черт возьми, наша машина?

Наконец я оглянулся. Рошлер, Питерсон и трое охранников шли следом за нами – Рошлер впереди, Питерсон сзади, а трое молодцов между ними, точно под конвоем.

Служащие на стоянке двинулись было навстречу нашей процессии, но тут же остановились. Питерсон, подойдя к ним, потряс ключами и сказал:

– Наша машина – с краю.

Они повернули назад, в свою будку, к теплу и сигаретам, не обращая на нас больше никакого внимания, а Питерсон крикнул мне:

– Купер, она здесь, слева от вас, первая в переднем ряду!

Все семеро, включая трех легко одетых, дрожащих от холода охранников, стояли у машины, дожидаясь, пока Питерсон откроет передние и задние дверцы. Внутри вспыхнули лампочки. Когда он повернулся к нам, я увидел в его руке пистолет с насадкой на конце ствола.

– Рошлер, садитесь сзади, быстрее!

Рошлер, сгорбившись, неуклюже забрался на заднее сиденье.

– Купер, грузите ее рядом с ним! – Пистолет Питерсона был направлен в сторону мужчин, которые переступали с ноги на ногу, терли побелевшие руки.

– Если вы начнете преследовать нас или попытаетесь помешать нам, фрау Брендель умрет. Ясно?

Все трое согласно закивали.

– Возможно, вы думаете иначе, – продолжал Питерсон. – Поэтому, прежде чем совершить большую ошибку, разыщите герра Бренделя и спросите, что вам делать. Герр Брендель сам все вам объяснит. Усекли? А теперь давайте попрощаемся. Улыбнитесь нам широкой, открытой улыбкой. Ну что же вы стоите? Давайте улыбнемся все вместе! – Он повел пистолетом. – Улыбайтесь. Видите, я тоже улыбаюсь! – И он по-волчьи оскалил зубы.

Дрожа от холода, они попытались изобразить улыбку.

Питерсон по-приятельски хлопнул одного из них по плечу.

Держась за дверь, чтобы не упасть на обледенелом снегу, я залез в машину. Он захлопнул за мной дверцу. Нажав кнопку, я опустил стекло.

Питерсон, наслаждаясь своей властью, передал мне пистолет:

– Держите их под прицелом. Они должны помахать нам на прощание.

Он осторожно обошел машину спереди, быстро сел за руль и включил мотор. Перегнулся через мои колени, помахал им рукой.

Они пятились, махая в ответ.

– Проклятые недоноски! – выругался он. – Ничего, вам предстоят веселенькие минуты. – Он прыснул в темноте. – На заднем сиденье лежит бумажный пакет, Купер. Возьмите его и достаньте мне оттуда леденец. – Он тяжело вздохнул. – Не стесняйтесь, возьмите себе тоже. Отпразднуем удачу.

По пути в Мюнхен Рошлер рисовал нам картину ближайшего будущего. Во-первых, пройдет немало времени, прежде чем обнаружат труп Бренделя. За это время мы сумеем скрыться тем же маршрутом, каким в свое время уехал мой брат. То есть мы поедем на юг, затем через Альпы к затерянному в глуши старинному замку.

Во-вторых, ни тени подозрения не должно пасть на него самого, а посему он предложил такую версию: убив Бренделя, мы похитили его, чтобы беспрепятственно осуществить побег. Завтра утром экономка Рошлера найдет его привязанным к кровати.

В-третьих, нам предстоит остаться в замке до тех пор, пока мы не получим от него весточки.

– Что касается вашего дальнейшего передвижения, – продолжал Рошлер, – то мне нечего сказать. Смерть Бренделя вызовет у них замешательство, но лишь на короткое время. Они получали свои инструкции от него, но незаменимых людей нет, даже если они лидеры. Возможно, его место займет Альфред Котман или… сделает ход конем Зигфрид. – Он шмыгнул носом, высморкался. Лучи фар неуверенно прощупывали клубящиеся тучи снега. – Заранее предсказать поступки Зигфрида трудно. Он человек молодой, неуравновешенный, но мы не знаем, какая сила стоит за ним, какую финансовую поддержку он получает и откуда. Совершенно определенно – не из Мадрида. Я вообще сомневаюсь, не развалится ли его организация после смерти Бренделя. Без Бренделя жизнь с ее суровой действительностью покажется Зигфриду куда сложнее и труднее, чем он представлял себе. Меня не на шутку беспокоит, какую реакцию все эти события вызовут у него.

– Что вы хотите этим сказать?

– Я предполагаю, что, проанализировав сложившуюся обстановку, он поймет, что Брендель был его главной опорой и поддержкой. Сообразив это, он может прибегнуть к последнему средству – Лиз Брендель, вдове великого человека. Возможно, он любит ее, возможно, нет – он очень современный молодой человек, и я затрудняюсь сказать, способен ли он вообще на какие-либо чувства, – но он может воспользоваться ею, чтобы сделать из нее своего рода символ. Если он сумеет разыскать Лиз, то возомнит, будто с ее помощью сможет восстановить свой престиж. Конечно, он понимает, что Котману не до него, а старая хитрая лиса Сент-Джон принадлежит к лагерю Котмана. Не исключено, что они и сами попытаются избавиться от Зигфрида и Лиз, чтобы укрепить свое положение. Зачем, собственно, им Лиз и Зигфрид? У них свои планы, и пусть гибнут люди, а они все равно будут двигаться к намеченной цели. Может, Зигфрид догадывается, что они его естественные противники. Если это так, то он либо скроется, либо попытается заполучить Лиз и предстать в глазах единомышленников героем, новым Зигфридом, которого много лет ждала Германия. – Прикрыв рот рукой, Рошлер чихнул.

Питерсон отыскал узкую улочку, где жил Рошлер, и тот велел ему свернуть в переулок, пересекавший аллею позади дома.

Лиз шла нетвердой походкой, слегка покачиваясь, но все же одолела узкую заснеженную тропку и вошла в теплую кухню, где пахло чем-то сладким. Она что-то невнятно бормотала, в ее покрасневших глазах стояли слезы. Я провел рукой по ее волосам, надеясь утешить ее. Питерсон мрачно наблюдал за мной. Под носом у Лиз запеклась кровь, пятнышками застыла на белых меховых отворотах. Я сел, глядя на нее, голодный, усталый. В глаза будто песку насыпали.

Должно быть, я задремал, потому что вдруг почувствовал, что Питерсон трясет меня за плечо.

– Пора, Джон. Мы поменяли номера на машине. Надо двигаться. Здесь оставаться небезопасно. – Он стал натягивать перчатки. – Все вещи уже в машине.

Лиз без сил повалилась грудью на стол, Рошлер стал приводить ее в чувство. В комнате пахло кофе. Питерсон плеснул в кружку коньяк, протянул ее мне. Я глотнул – коньяк обжег язык.

– Прощайте, мистер Купер, – сказал Рошлер, крепко пожимая мне руку, и с достоинством поклонился.

Питерсон передал мне ключи от «мерседеса».

– Забирайте свою ненормальную сестрицу и садитесь в машину, – сказал он, скорчив мину, а сам вышел из кухни вслед за Рошлером, и я услышал, как они поднимались по лестнице.

Я усадил ее на заднее сиденье, завел машину, включил отопление, снова вылез и пересел к ней. Она беспомощно прильнула ко мне, и я обнял ее. Но стоило мне начать думать о ней, как перед глазами сразу возникал Рошлер с приставленным к виску Бренделя пистолетом.

Я слышал, как с крыльца спустился Питерсон. Сев за руль, он обернулся к нам:

– Все в порядке! Тронулись.

Около четырех утра мы сделали остановку в Бад-Тольце. Ветер гнал по пустынным, слабо освещенным улицам мелкий сухой снег. Мы вышли, чтобы размяться, оставив Лиз, устроившуюся на заднем сиденье. Питерсон сжимал и разжимал пальцы, занемевшие от длительного вождения.

Было прохладно, но прохлада бодрила. Мы укрылись в каком-то подъезде.

– Не представляю, как вам удалось вывести нас из дома Бренделя, – сказал я.

Он смахнул снежинки с усов, поднял воротник. Ветер мел снег вдоль улицы, вздымая вихри, похожие на призраков.

– Все дело в средстве, и ни в чем ином. Охранникам было велено нас задержать. Однако, когда мы сказали, что попытка задержать нас может стоить им жизни, этим верзилам пришлось выбирать. – Он шмыгнул носом, похлопал руками, чтобы разогнать кровь. – Когда человеку предоставляется выбор между жизнью и смертью, в большинстве случаев он предпочитает первое. Решающим средством было, конечно, оружие. Всегда необходимо чем-то подкреплять свои угрозы. Если бы мы просто сказали: выпустите нас, не то мы измордуем вас своими кулачишками, – тогда нам был бы каюк. Тогда они скормили бы нас собакам.

Он направил «мерседес» прямиком через город – мутное пятно позади вьюжной мглы.

– Судя по карте Рошлера, нам надо свернуть с шоссе, вернуться назад, подняться в горы и остановиться почти что у австрийской границы в Альпах. Там нас никто не найдет.

Мы находимся где-то на полпути. Замок, в который мы направляемся, принадлежит Бренделю, но сейчас там никто не живет. По словам Рошлера, рядом есть убогая деревушка, дальше проехать невозможно, и до замка нас поведет человек по имени Линдт.

Рассвет наступил быстро, и даже в такое мутно-серое утро, как это, все вокруг – и серо-белые глыбы скал, и бесконечные снежные вершины, устремленные ввысь, постепенно теряющиеся в метельной пурге, бушующей где-то на заоблачных горных перевалах, – сразу начало приобретать четкие очертания.

Теперь чаще попадались дорожные указатели. Едва различимые, они торчали над сугробами.

Мы уже ехали где-то между Бад-Тольцем и Гармиш-Партенкирхеном. Здесь находились многочисленные лыжные базы. Глядя на эти места из машины, трудно было поверить, что кто-то отважится кататься тут на лыжах: казалось, стоит человеку лишь просто съехать по склону – и он навсегда исчезнет в снегу.

Небольшой приземистый замок внезапно возник впереди нас, и Питерсон, вздохнув с явным облегчением, заметил: «Вот он. Слава богу, приехали». Он выбросил в окно леденец и, резко затормозив, так что машина пошла юзом, остановился перед одним из строений, притулившихся у стен замка. Подбежав к дому, он постучался в дверь, украшенную резными пряничными завитушками по всей раме. Дверь тотчас открылась, и он нырнул внутрь.

Я разбудил Лиз. Она проснулась и, как ребенок, начала тереть кулачками глаза и тихонько хныкать тоненьким голоском. В первую секунду в глазах ее мелькнул ужас, потом она узнала меня.

– Джон, – произнесла она медленно, словно училась говорить заново, – пожалуйста, мне нужно в туалет.

Я помог ей дойти до дома и подтолкнул внутрь. Питерсон разговаривал с седым бородатым мужчиной лет пятидесяти в рубахе в красно-черную крупную клетку. Ветер свистел в большом закопченном камине с тлеющими углями.

– Герр Линдт согласен сопровождать нас до замка. Говорит, что у него есть взятые напрокат снегоходы, но в санях ехать удобней и теплее. Все равно мы не сможем везти эту чокнутую на снегоходе.

Вернулась Лиз, и в туалет отправился Питерсон. Лиз взяла мою руку и, улыбаясь, поднесла к своему лицу.

Линдт подбросил полено в кухонную печь и вышел, чтобы подготовить сани к поездке. Лиз пила кофе из огромной выщербленной глиняной кружки. Вернулся Питерсон, теперь в туалет отправился я. Интересно, помнила ли она, что ее муж мертв? Чудище вчерашнего вечера вновь превращалось в златокудрую красавицу.

– Вылезайте скорее! – загремел Питерсон, барабаня в дверь туалета. – Пора.

Он уселся впереди рядом с Линдтом. Мы с Лиз по уши зарылись в одеяла. До нас доносилось фырканье лошадей, шипение полозьев и шорохи ветра. Ее волосы касались моего лица. Она слегка приподняла голову. Щечки ее были свежие, темные очки скрывали синяк под глазом. Она улыбалась. Рот был широкий, дразнящий. Я поцеловал ее, но губы ее оставались неподвижными, и я понял, что совершаю ужасную ошибку.

Не знаю, сколько раз я прижимался ртом к ее губам, сколько раз мне хотелось, чтобы она ответила на мои поцелуи. Но она не отвечала, а я продолжал касаться губами ее лица, рассеченной губы, синяков, снежинок на лбу.

Но вот сани остановились. Линдт и Питерсон слезли и, отдуваясь и проваливаясь, стали пробираться по глубокому снегу. Мы тут же последовали за ними. Замок был опоясан балконом и выглядел как на фотографии в путеводителе. Я выпрямился, и глазам моим открылась потрясающая панорама за линией елей: далеко внизу лежало озеро, солнечные лучи играли на сером льду и снегу. Над озером, стиснутым горами, нависали огромные сугробы и ползли клочья тумана. Оно было прекрасно, как на картинке, и мне вдруг подумалось, что Гюнтер Брендель никогда больше не увидит его.

Я помог Лиз приподняться, чтобы и она могла полюбоваться, но она лишь пожала плечами и опустила глаза:

– Неужели я твоя сестра, Джон?

В огромном, на полстены, кирпичном камине полыхал огонь, согревая просторное помещение. Света не было. Линдт таскал дрова из сарая, а Питерсон тем временем открыл несколько банок с тушенкой и консервированным хлебом и теперь готовил еду на плите, работавшей от баллонов с газом. В комнате было тепло, и мы сбросили пальто. Лиз свернулась калачиком на диване возле камина, укрыв ноги дубленкой и держа в руке фужер с коньяком. Линдт принялся носить дрова наверх, в спальню. Трудно было поверить, что мы совершаем вовсе не увеселительную прогулку.

Питерсон услышал, как я вошел, и сказал, не оборачиваясь:

– Деликатность – это то, что мне совсем не свойственно, Купер. Вы уже могли убедиться в этом, не так ли? Правильно я говорю?

– Правильно. Вы человек бесчувственный, и я сожалею об этом. Но у вас есть и хорошие качества.

– В таком случае позвольте поговорить с вами начистоту. У этой дамочки, с которой вы всю дорогу обнимались и целовались, есть два больших недостатка, это совершенно ясно. Первый – она может оказаться вашей сестрой. Второй – она психически неполноценная. Вы согласны?

– Вопрос в том, какое вам до всего этого дело…

Он резко опустил деревянную ложку с длинной ручкой в кастрюлю с едой.

– Умников, которые суют нос в чужие дела, Купер, никто не любит. – Он бросил в кастрюлю щепотку перца. – Поэтому я советую вам как мужчина мужчине: подумайте хорошенько, прежде чем путаться с этой полоумной вдовой. Вот и все. – Он повернулся и посмотрел мне в лицо. – Это я говорю вам как друг. Вам надо оставить ее в покое. Обращайтесь с ней как со своей сестрой. В противном случае, Купер, быть беде, притом очень большой.

– Поймите, мне очень трудно справиться со своими чувствами… Я совсем не хотел этого.

– По ее милости вам будет еще хуже, поверьте мне.

– А если я скажу, что ничего не могу с собой поделать?

– Я вас пойму, но мне будет очень жаль, потому что в данный момент независимо от того, что она для вас значит, она стоит последним номером в моем перечне неотложных дел. – Он вздохнул, провел рукой по щетине на подбородке. – Вы хороший малый, Купер, но несколько наивный. Мне хочется, чтобы вы выпутались из этого кошмара. Что касается ее, мне безразлично, доживет она до завтра или нет.

Появилась Лиз, подошла к кухонному столу, мы уселись и молча принялись за еду, до донышка выскребая миски. Потом Лиз уснула на диване. Какое-то время я сидел в глубоком кресле, глядя на нее и вспоминая, как совсем недавно своими глазами видел, что случилось с ее мужем.

После обеда Питерсон поднялся наверх, а когда наконец спустился, лицо его было выбрито, усы аккуратно подстрижены, а сам он был облачен в толстый свитер с высоким воротом и джинсы – все эти вещи лежали в наших сумках, которые Линдт добросовестно перегрузил в сани из багажника «мерседеса». Выглядел Питерсон достаточно свежим. На его согнутом локте лежали две винтовки, вынутые из шкафа на балконе, обе с оптическим прицелом. В руке он держал коробку с патронами. Он сел за длинный стол на козлах рядом с диваном, где спала Лиз, положил винтовки поперек стола и начал проверять их. Я не стал спрашивать, зачем он это делает.

Потом я заснул, а когда проснулся, уже стемнело. Лиз все еще спала, лежа на боку, слегка приоткрыв рот и вытянув руку к огню. Я прошел в кухню. Питерсон поднял голову, взглянул на меня.

– Тушенка, – сказал он. – Должно быть, Брендель обожал тушенку. Ее тут такой запас, что хватит прокормить весь Четвертый рейх. – Он бросил мне штопор. – Открывайте вторую бутылку.

– А как же Лиз?

– Пусть спит.

Крайне утомленные, мы ужинали молча. У Питерсона начался сильный кашель, и он выложил перед собой на столе кучу таблеток.

– Как по-вашему, ничего, если я запью их вином? – Он взял пилюли, помешал в ладонях, как кости. – Рошлер дал их мне от ангины, простуды и начинающегося воспаления легких.

Немного позже мы отнесли миску тушенки Лиз, потом все втроем сидели при свете камина и беседовали. Питерсон держался с ней весьма корректно, и она вела себя вполне нормально. Мы не упоминали о прошедшем вечере, как будто его и не было вовсе.

Мы с Питерсоном курили сигары Бренделя и потягивали его портвейн, сонно глядя на огонь камина. Наконец Лиз взяла свечу, пожелала нам спокойной ночи, поднялась по лестнице и скрылась в одной из спален. Я смотрел ей вслед.

– Как по-вашему, долго нам придется ждать? – спросил я.

Питерсон пожал плечами:

– Кто знает. Может, до завтра, может, до послезавтра, если сюда вообще возможно добраться. Мне проще было бы ответить на ваш вопрос, если бы я знал, кому доверять.

– Что вы этим хотите сказать? Что мы – хорошие люди, а они – плохие?

– Кто «мы» и кто «они»? Все, что нам известно, мы знаем с чужих слов. Что-то рассказал вам Сент-Джон, что-то сообщили Котман, Алистер Кемпбелл, Айвор Стейнз, Рошлер, Лиз… Каждый рассказывал нам что-то свое. Но какой черт может сказать, кто из них говорит правду, а кто лжет? Мы только и слышим: какой-то план, близкий к завершению; деньги в Мадриде; загадочные подводные лодки; планы захвата мира; какая-то группа заговорщиков под названием «Шпинне».

Меня больше всего интересует одно: если это нацистское предприятие действительно настолько широкое, мощное и опасное, то почему никто – ни ЦРУ, ни русские, ни кто-либо другой – до сих пор не раскрыл его и не положил этому конец? Почему Сирил? Почему мы с вами? Мы же не разведчики, Купер, мы случайные люди. Ни вы, ни я ничего подобного не искали – мы натолкнулись на это ненароком. И самое большое мое желание – поскорее из всего этого выпутаться. Но нам этого не позволят. Пренеприятная ситуация. Вот что значит случайность.

– Именно случайность! Может, этим все и объясняется? Трудно заранее предусмотреть случайности.

– Разумеется. Но мы как раз и проникли к ним случайно. Но, черт меня дери, почему они не взяли и просто не убили вас? Или нас обоих? – Полено в камине рассыпалось, взметнулся целый сноп искр.

– Надо полагать, кому-то там наверху мы очень приглянулись.

В трубе завывал ветер.

– Сдается мне, ваша догадка правильна, – сказал Питерсон. – Кто-то оберегает нас.



Когда я проснулся, стояла кромешная тьма. Чей-то голос звал меня, но я ничего не соображал. Наконец окно в моих глазах приняло четкие очертания, языки пламени в камине обрели контуры, запах тлеющих головешек стал осязаемым, и это оживило мою память. Я взглянул на склоненную надо мной фигуру со свисающими прядями волос. Это оказалась Лиз. Она говорила по-немецки и была, похоже, на грани истерики. Полы ее дубленки распахнулись, и мех касался моего лица.

– Что случилось?

Она вся дрожала, стоя босиком на полу и зябко кутаясь в дубленку.

– Я проснулась, никого нет. Не знала, где я. Позвала Гюнтера, но потом поняла, что одна, и начала плакать. Мне показалось, что снаружи кто-то ходит. – Она всхлипнула. – Я думала о Гюнтере. С ним все в порядке? Кто-то сказал мне, что он умер, а может, мне это приснилось. В голове все перемешалось, я так устала. Проснулась и никак не могла вспомнить, как сюда попала. Кто-то ударил меня. Гюнтер, наверное… Затем мне сказали, что он убит. – Она пристально посмотрела на меня.

Я чиркнул спичку из коробка, что лежал на тумбочке у кровати, и зажег принесенный вечером из кухни огарок свечи.

– Где он? Пожалуйста, скажи… Джон.

– Он мертв, Лиз. Его убили у вас на вечере.

– Твой брат тоже убит. Да?

– Да, и он тоже.

– Что же нам делать?

– Не знаю.

Она снова всхлипнула, дотронулась до губы:

– Впрочем, людям, по-видимому, все безразлично. Как по-твоему?

– Мне было совсем не безразлично, когда я нашел брата мертвым. Теперь боль утраты немного утихла… Мне очень хотелось найти тебя.

Она смотрела на меня широко открытыми глазами, взгляд ее казался отрешенным.

– Я должен был найти тебя, – продолжал я. – Если ты моя сестра, ты мне дороже всех на свете, и я не остановился бы ни перед чем, пока не нашел бы тебя. – Я потянулся и взял Лиз за руку. Боже, кто же все-таки она?

– Зачем? – вяло спросила она. Ее холодная, безжизненная рука лежала в моей. – Я не знаю, кто я, не знаю, почему я здесь, а мой муж убит. – Она словно осела внутри своей тяжелой дубленки. – Ты целовал меня в санях… Стоило ли?

– Не знаю.

– Ты рад, что нашел меня?

– Не знаю.

– Зачем ты разыскивал меня? Был ли смысл?

– Моего брата убили. И у него была твоя фотография.

– Значит, какой-то смысл все-таки был…

– Ты моя сестра?

Слезы повисли у нее на щеках, точно сосульки.

– Наверное, этого я никогда так и не узнаю…

– Если ты моя сестра, все было не зря…

– Почему ты мог целовать свою сестру… так? – Она, не отрываясь, следила за пляшущим язычком пламени свечи.

– Я ничего не мог с собой поделать, только и всего.

– Значит, ты хочешь меня?

– Да… не знаю, Лиз.

Она откинула плед, забралась в постель и вытянулась рядом со мной, холодная как лед, трясущаяся, оцепенелая. Во мне не было желания. Я смотрел ей в лицо, бледное, неподвижное. Глаза ее были устремлены в потолок – широко открытые, застывшие, точно на мраморной статуе. Она лежала как труп, обессилевшая, безжизненная. Я нагнулся над ней, почувствовал прикосновение ее обнаженной ноги, ее дыхание на своей шее. Задул свечу. Все было напрасно. Я поцеловал ее в холодные, мертвые губы, провел рукой по бедрам – кожа была нежной, бархатистой. По ее телу пробежала дрожь.

– Ты была права, – сказал я наконец.

– Что ты имеешь в виду? – Она говорила со мной точно откуда-то издалека.

– Это не имеет никакого смысла.

Мы спали, не касаясь друг друга. Будто мы уже умерли и понимали это, лежа в полном сознании в гробу и слыша, как лопатами бросают на нас землю. Я слишком устал, чтобы звать на помощь.

Когда я проснулся, еще стояла глубокая ночь. Лиз уже не было. Я поднялся с постели, натянул брюки и рубашку и сел у огня, закутавшись в плед. Потом подошел к окну. Над горами в появившихся между облаками просветах висела луна, похожая на медную монету. Снег ложился на землю ровным белым покрывалом. Внизу, за деревьями, виднелось озеро, похожее, как и луна, на монету.

Мой «ролекс» показывал пять часов утра. Я попытался мысленно как можно точнее в хронологическом порядке восстановить события последних тридцати шести часов. Мы выехали из Мюнхена в горы ровно сутки назад, ночью. Экономка Рошлера должна была найти его в то же самое утро несколько позже, то есть часов двадцать назад. Как они поступили потом? Сообщили полиции о насильственной смерти Бренделя? Или нацисты предпочли замять это, сославшись на естественные причины, получив свидетельство о смерти от одного из собственных врачей… может, даже от самого Рошлера? Какая была бы ирония судьбы! Я глупо улыбался в темноту, глядя в заледенелое окно. Подумать только, Рошлер все это время работал на Стейнза! Все было не таким, каким казалось с самого начала. Даже моя маленькая сестренка Ли…

Но что же происходит в Мюнхене сейчас? Я пошуровал кочергой в камине, подняв целый сноп искр, и подбросил еще одно полено. Даже если нас пока не разыскивает мюнхенская полиция, сообщники Бренделя наверняка нас ищут. Ведь они считают, что именно мы убили их лидера и похитили Лиз… проникли в их организацию и теперь находимся в безопасном месте, а они ничего не знают о наших намерениях. А пока они нас не найдут, мы все время будем представлять для них угрозу.

Послышался какой-то странный звук. Сначала я решил, что это трещит пожираемая пламенем кора. Звук не прекращался. Он исходил снаружи, с балкона. Это было какое-то шарканье, всхлипывание… Я подошел к двери, прислушался. Было тихо. Стоило мне прикрыть балконную дверь, как ее в тот же миг сильно толкнули прямо на меня. Ручка ударила меня в живот, а плоская деревянная поверхность стукнула по лицу, расквасив нос. Кровь полилась по губам. От неожиданности я отпрянул назад, не удержался и навзничь рухнул на дубовый пол, больно ударившись спиной об угол стула.

В дверях стоял Зигфрид Гауптман. Его серебристый костюм для езды на снегоходе блестел в лунном свете, а на золотистых волосах лежали тускловатые блики. Одной рукой он крепко держал Лиз, одетую в поношенные джинсы и блузу из грубой ткани. Другой рукой, чуть согнутой в локте, держал автомат с торчащим снизу продолговатым магазином и металлическим приспособлением наподобие приклада. Я зажал нос рукой, пытаясь остановить кровотечение.

– Вставай! – приказал он мне шепотом, поводя стволом автомата. – Вставай, и ни звука! – Лиз застонала, он прижал ее к себе. – Прошу тебя… Прошу тебя, Лиз, тише…

Она всхлипнула, втянула воздух. Губы у нее дрожали, как у ребенка, готового вот-вот снова заплакать. Я поднялся. Ноги были точно резиновые.

– Вниз! – приказал он. – В гостиную!

Пошатываясь, я вышел из комнаты. Они спустились следом за мной по лестнице и подошли к камину.

– Садись, – сказал он.

Я сел на диван, а Лиз съежилась в большом кресле. Она долго возилась с коробком спичек, прежде чем ей удалось наконец зажечь свечу на столе рядом с собой.

– Где твой друг? – Руки у Зигфрида дрожали, и ствол автомата устрашающе прыгал.

– Не знаю. – Я опустил окровавленные руки на колени и запрокинул голову, как некогда учила меня моя няня. И действительно, кровь перестала хлестать из носу и текла теперь тоненькой струйкой.

Он положил автомат на каминную полку, вынул из внутреннего кармана пачку сигарет, щелкнул зажигалкой и, вдохнув дым, несколько расслабился.

– Я так и думал, что она приведет вас сюда. Пока позволяла дорога, я ехал на машине, а снегоход тащил на прицепе. Потом пересел на него, а сюда добрался уже пешком. – Он театрально нахмурился, выпустил дым, раздувая ноздри.

Лиз встала и прошла в кухню. Он следил за ней, но не сделал попытки остановить.

– Что вы собираетесь делать? – Мне хотелось, чтобы он продолжал говорить. Куда это, черт его побери, запропастился Питерсон?

– Вы даже не представляете, сколько мне пришлось перенести после того, как вы уехали. Они обнаружили тело Гюнтера рано утром, когда я все еще находился там. Это было ужасно… – Незаметно для себя он разговорился. Все-таки было в нем что-то женственное. – Мне здорово досталось. Они ясно дали мне понять, что я – лишний…

– Кто «они»?

– Да все эти старики – Котман, Сент-Джон и другие. Болваны, увешанные орденами, дряхлые генералы, которые проиграли войну… упустили господство над миром тридцать лет назад. – Он весь кипел, в горле клокотала ненависть. – Эти сальные латиноамериканские ничтожества, нафиксатуаренные брюнеты с золотыми аксельбантами… Они-то вдруг оказались наверху. А я? Ничто.

Он стряхнул пепел на пол и для уверенности потрогал автомат. Вернулась Лиз, принялась хлопотать надо мной, приложила ко лбу мокрое полотенце.

– Ну и зачем ты притащился сюда? – грубо спросила она.

– Чтобы забрать тебя обратно. Они будут со мной считаться, если я привезу тебя. – Голос выдавал его растерянность.

– Ты просто идиот! – отрезала она. – На что я им нужна? Что я для них значу без Гюнтера? Ничего! Так что зря ты перся в такую даль, болван!

– Ошибаешься, Лиз, – ответил он, сдерживаясь. – Вот увидишь, когда я привезу тебя, им придется задуматься. Мои люди имеют кое-какое влияние. Они поймут, что мы можем значительно усилить движение. Вот увидишь… – Он закурил еще одну сигарету.

Лиз склонилась надо мной, взяла за плечи. Он следил за ее руками. Глаза его сузились.

– Почему ты решил, что я с тобой поеду? Что мне делать в Мюнхене? Мой муж мертв, а ты – смехотворный позер, педераст, пустышка, насмешка природы…

– Поедешь, все равно поедешь!

– Нет, я остаюсь с Джоном. – Ее голос делался все более резким. Она перехватила инициативу, начала новую игру, теперь уже используя меня.

Зигфрид подошел к камину и остановился, глядя на огонь. Лиз обошла диван и встала позади него.

– Убирайся отсюда! Оставь нас в покое, – сказала она, перейдя на немецкий, и вцепилась ему в спину. – Сам возись со своими педерастами!

Не сказав ни слова, он повернулся и двинул ее автоматом в бок. У нее перехватило дыхание, она упала на пол, ловя воздух широко открытым ртом. Он смотрел на нее с каменным лицом и никак не мог нащупать спусковой крючок. Этот негодяй собирался пристрелить ее! Я бросился вперед, схватил его сзади за ноги. Он брякнулся на колени и вскрикнул от боли, ударившись ногой об острый угол камина. Автомат резко крутанулся, задев меня по носу. Слезы застлали мои глаза, я ничего не видел. Мы продолжали возиться у камина, как вдруг дверь распахнулась и я услышал хохот Питерсона.

Я лежал на спине, прикрыв собой Зигфрида. Лиз, рыдая, корчилась на полу неподалеку. Питерсон с любопытством смотрел на нас.

– Ночь дилетантов, – произнес он.

Зигфрид попробовал выпрямиться. Питерсон пнул его в пах. Зигфрид свернулся, как креветка, на губах у него выступила пена. Питерсон пнул его снова. Глаза у Зигфрида закатились, стали видны только белки, потом глаза закрылись совсем, а голова бессильно поникла.

Питерсон наклонился и поднял меня на ноги.

– Этот негодяй расквасил вам нос, – сказал он, потом повернулся к Лиз и жестко спросил: – Как вы?

Она попыталась сесть, но сморщилась от боли. Лицо у нее было серым, а в уголках глаз собрались морщинки.

– Больно.

Я опустился рядом с ней на колени.

– Оставьте ее! – резко сказал Питерсон. – Возможно, этот подонок сломал ей ребро. Пусть пока полежит, не трогайте ее. – Он поднял мокрое полотенце и бросил ей.

– Спасибо, – простонала она.

Но Питерсон уже отвернулся от нее.

– Где вы были? – спросил я.

– На улице мерз. Я видел, как этот идиот топал из лесу. Нес автомат, как бутылку с шампанским. Тогда-то я и вышел из дома и стал ждать. Хотел узнать, что он задумал… Стоял у двери и слушал. Боже, какой же он болтун! – Питерсон обратил взор на медленно приходящего в себя Зигфрида. – Гаденыш, – пробормотал он.

Зигфрид, держась за пах, с трудом сел. Питерсон подошел к нему, и он, отпрянув, съежился у камина.

– Не пинайте его больше, – взмолилась Лиз.

– Закройте пасть! У вас хватает своих проблем. Об этом дерьме уже поздно беспокоиться.

Он наклонился и одним рывком поставил Зигфрида на ноги – так штангист поднимает штангу. Зигфрид согнулся пополам, прикрывая пах. Питерсон схватил его за волосы, потащил и бросил на диван. По безвольному смазливому лицу Зигфрида катились слезы. Красавчик старел буквально на глазах.

– Что тебе здесь нужно? – спросил Питерсон.

– Лиз, – выдохнул тот. – Я готов пойти на сделку. Отдайте мне Лиз, и я не скажу им, что вы здесь. Вы сможете уехать…

– Какую еще сделку? Это не я, а ты сидишь здесь, дрожа от страха. Ты, видать, совсем рехнулся. Слушай внимательно. Ты расскажешь нам, что происходит там, в Мюнхене, и, может быть, я тебя не убью… Ну как, устраивает тебя такая сделка?

Питерсон ушел на кухню. Мы ждали. Спустя какое-то время он вернулся:

– Они ищут нас?

– Не знаю.

– Они послали людей на поиски?

– Не знаю.

Питерсон взял руку Зигфрида в свою, повернул ее ладонью кверху. Его другая рука скользнула по ладони Зигфрида, и тот отпрянул, со свистом втянув в себя воздух. Кухонный резак оставил глубокий порез на ладони, который тут же побагровел от крови. Я поднялся, держась за подлокотник дивана.

Лиз наблюдала за происходящим полными ужаса глазами. Кровь потекла по руке Зигфрида.

– Они послали людей разыскивать нас? Они шли по твоему следу, Зигфрид? – терпеливо допрашивал Питерсон.

Я испытывал такую боль, что мне было не до сломанного ребра Лиз, не до раны Зигфрида. В конце концов, так и должно было случиться.

– Ну так как же? – продолжал Питерсон. – Кто займет место Бренделя?

– Котман, я думаю, – прохрипел Зигфрид. Кровь из пореза уже капала на пол. Подойдя к ним, я даже ощутил ее запах.

– А как твоя бравая команда?..

– Котман и его люди хотят нас вытеснить.

– Надо признаться, вполне разумное решение.

– Вы не понимаете…

– И ты хотел притащить фрау Брендель назад как трофей, чтобы доказать, какие вы серьезные ребята. – Он покачал головой. – Боже, какая скука! – И снова отправился на кухню.

Я последовал за ним. Он начал готовить кофе.

– Все это так отвратительно, – сказал он. – Невозможно остаться чистым, когда всюду такая грязь. – Он поставил чашки на кухонный стол – Люди – такие хрупкие существа.

– За исключением вас, – заметил я.

– О да… я – хищник.

Питерсон связал Зигфриду руки за спиной и завалил его на диван. Выпив кофе, все мы улеглись спать. Было начало восьмого.

Разбудил меня какой-то звук. Питерсон не спал. Лежа с открытыми глазами, он следил за Зигфридом, который встал и пытался открыть наружную дверь. Руки его были связаны за спиной, на серебристом костюме запеклась кровь.

Питерсон приложил палец к губам. Зигфрид кое-как все же открыл дверь и нетвердой походкой вышел. Мы встали и подошли к двери. Он удалялся, увязая в глубоком снегу, неуклюже продираясь по корке наста, с трудом удерживая равновесие. Сквозь серые тучи кое-где пробивались лучи солнца, и серебристый костюм Зигфрида отражал этот скудный свет, сочившийся сквозь них. В этом костюме он сиял, точно новенький оловянный солдатик или астронавт, бредущий по поверхности иной планеты. Он приближался к кромке леса, под покров деревьев. Несколько раз он падал, как раненый зверь, раскачивался, стоя на коленях, потом снова с усилием поднимался. Мы следили за ним, пока он не добрался до опушки, где его поглотили тени и гонимый ветром снег, нависавший над землей ватной куделью.

– Пусть идет. Как ушел, так и назад приплетется. Все равно руки ему, ублюдку несчастному, не распутать. – Питерсон зевнул, потянулся. – Я чертовски устал, чтобы бежать за ним вдогонку. – Он вошел в дом, посмотрел на Лиз.

– Ей немало досталось, – заметил я.

– Ничего, она живет этим, – произнес он ядовито. – Ей это нравится. Бейте ее, ломайте ей ребра, проявляя самый изощренный садизм. Это отвлекает ее. Режьте ее на куски, и она будет стонать от восторга.

– Может, вы все-таки заткнетесь наконец?

– Вы с ней переспали?

– Какое это имеет значение?

– Теперь уже, пожалуй, трудно сказать. – Он отошел к противоположной стене, оглядывая громадный, встроенный в стену книжный шкаф, провел пальцем по полке, собирая пыль. Потом достал толстый, потрепанный том, сдул пыль с корешка. – Фрейд. Фрейд бы просто влюбился в вас с Лиз. То-то был бы праздник старичку!

– Глупости, – сказал я.

– Боже, вы просто чудовище.

Мы разбудили Лиз.

– О, взгляните, кто проснулся. Как дела, чокнутая?

– Джон, заставь его замолчать. – Она выпрямилась, превозмогая боль.

– Какая у нас теперь игра? – спросил он. – Будем играть – Джон против Олафа? Вы надоели мне, фрау. Вы – нудная неврастеничка, которая, возможно, доводится сестрой моему другу Куперу, а возможно, и нет. В любом случае мне начхать на это. – Он подошел и бросил книгу ей на колени. – Мне просто хочется от вас избавиться. – Он ткнул пальцем в книгу. – Прочтите. Хоть время убьете. – И поднялся наверх.

– Мерзкое чудовище, – сказала Лиз и заплакала. – Мой муж убит. Зигфрида он изрезал ножом. Мне больно, Джон, у меня болит бок и что-то внутри.



Днем снова пошел снег, поднялся ветер, налетая с горных вершин. Лиз сидела на кухне у камина, курила и безучастно смотрела на огонь.

– Пожалуй, надо пойти поискать его, – сказал Питерсон. – Если он останется там до темноты, то вряд ли сумеет вернуться назад.

Мы натянули свитеры Бренделя, поверх надели свои пальто, замотали шарфы, прикрыв нос и рот, и вышли. Снег слепил глаза, мороз обжигал лицо. Я слышал, как Питерсон ругался. Мы упрямо вспарывали наст в направлении опушки, где видели Зигфрида, пока он не исчез среди деревьев. Быстро сгущались сумерки, и мы ускорили шаг, а потому, когда наконец добрались до леса, пыхтели как паровозы и обливались потом. Снегоход мы нашли без труда, но Зигфрида рядом с ним не оказалось. Снегоход почти полностью занесло снегом, на поверхности торчал только руль. Если Зигфрид и был здесь, то его следы давно уже замело.

Следующая наша находка поразила нас.

Ярдах в двадцати в глубине леса стояли в ряд еще три снегохода, только слегка припорошенные снежной крупой. Солнце уже скрылось за горами, наступила почти полная темнота, но мы заметили в лесу каких-то людей.

Питерсон рванул шарф, освобождая рот.

– Я думаю, мы проиграли нашу игру, – сказал он. – Я их не слышал. – Он напряженно смотрел на снегоходы, будто ожидая, что они объяснят ему, как такое могло случиться, потом пнул ближайшую машину и, расстроенный, повернулся к ней спиной.

Двигаясь между черными деревьями, мы обнаружили Зигфрида. Питерсон буквально натолкнулся на него. Руки у Зигфрида по-прежнему были связаны. Он замерз, стоя на коленях. Питерсон легонько толкнул труп, похожий на чучело большого зверя, и тот опрокинулся, окоченелый, – обледенелая глыба, некогда бывшая человеком. Питерсон зажег спичку и, прикрыв ладонью пламя, поднес ее к голове Зигфрида. На затылке зияла страшная рана.

– Казнили, – заметил Питерсон.

В замке нас ждали. Снегозащитные комбинезоны были брошены поперек длинного стола, а на полу стоял огромный, цвета хаки, брезентовый рюкзак. Их было трое. Все крепкие, светловолосые, с квадратными челюстями. Они негромко переговаривались. Лиз сидела в своем большом кресле бледная, отрешенная и выглядела совсем больной. Когда мы вошли, один из мужчин, голубоглазый, с короткой стрижкой, поднялся и стоял, пока мы снимали пальто.

– Добрый вечер, – сказал он. – Вам необходимо выпить немного коньяка.

Другой дал нам по большому бокалу:

– Присаживайтесь, пожалуйста.

Мы сели. Первый мужчина, который выглядел несколько старше остальных, вынул из кармана брюк трубку, положил на стол непромокаемый кисет с табаком. Неторопливо набил трубку, чиркнул спичкой, раскурил. Все они походили на роботов: одинаковые, стандартные лица, без всякого выражения, лишенные индивидуальности.

– Господа, – сказал он, сложив руки на груди и цедя слова сквозь зубы, сжимавшие черенок трубки. – Мы прибыли сюда, чтобы доставить вас и фрау Брендель в Мюнхен. Мы привезли вам соответствующее снаряжение для половины пути. Затем мы поедем в лимузине, который будет ожидать нас на дороге. – Он вынул изо рта трубку. – Вам придется довериться нам.

– Кто вас послал? – спросил Питерсон.

– Никаких вопросов, сэр.

– Вы не немцы, не так ли?

– Никаких вопросов, сэр, – повторил он. – Извините. – Он снова зажег спичку и поднес ее к вересковой чашке трубки. – А теперь выпейте на дорожку коньячку – и в путь.

– Вылей этот коньяк себе на голову! – Питерсон встал, подошел к камину, протянул руки к огню.

– Нет оснований для оскорблений, мистер Питерсон. Мы всего лишь выполняем свою работу. – На вид, казалось, ему едва за тридцать, если не считать выражения глаз. Люди с такими глазами еще две тысячи лет назад бросали игральные кости у подножия креста, на котором распяли Христа, всего-навсего неукоснительно подчиняясь приказам, выполняя лишь свою работу. Такие, как они, загружали печи в Дахау и поднимали людей на дыбу в недобрые старые времена.

– В таком случае я тебе скажу: ты выполняешь свою работу весьма посредственно, если не сказать – чертовски халтурно. Мы нашли в лесу большой кусок падали. В апреле, когда наступит оттепель, он превратится в гниль и начнет смердить.

– О нет… – Лиз повернулась ко мне, задохнувшись. – О нет…

Трое незнакомцев не изменились в лице. Питерсон обернулся к Лиз.

– О да… О да… чокнутая. Ты лишилась не только мужа, но и своего дружка.

Она снова заплакала, прижимая руки к больному месту в боку. Я залпом осушил бокал.

Один из прибывших расстегнул «молнию» на рюкзаке и вынул синий снегозащитный комбинезон. Я взял его. Второй он передал Лиз. Питерсон тем временем рассматривал свой.

– Отправляемся через полчаса. – Старший положил на стол трубку, и все трое сверили часы. Питерсон пошел наверх, и двое последовали за ним.

– Помоги мне, – попросила Лиз.

Мы остались одни. В камине, дымя, догорал огонь. Она стала натягивать комбинезон, смахивая при этом слезы с лица и тяжело дыша.

– Джон, – прошептала она, – кто они? Что теперь со мной будет?

– Не знаю.

– Нас будут бить?

– Не думаю.

– Ты видел Зигфрида?

– Да.

– Они убили его? – Щека у нее начала подергиваться.

– Видимо, да.