Они вернулись в Потхефстром и выпили горячего шоколада в кафе. Он спрашивал ее об искусстве, она его — о работе. И вот под вечер в тот зимний день в Западном Трансваале он долго смотрел на нее, а потом сказал:

— Я хочу на тебе жениться.

Она кивнула, потому что это была вторая вещь, которую она точно поняла, когда увидела его в первый раз.

3

Женщина-адвокат посмотрела на папку и медленно вздохнула.

— 30 сентября прошлого года Йоханнес Якобус Смит погиб от огнестрельного ранения. Его застрелили грабители, которые проникли к нему в дом на Морелетта-стрит в Дурбанвиле. Пропало все содержимое встроенного сейфа, в том числе завещание, согласно которому он передает все свое имущество своей подруге, Вильгельмине Йоханне ван Ас. Если завещание не найдется, будет считаться, что мистер Смит скончался, не оставив завещания, и тогда все его имущество отойдет государству.

— Велико ли его состояние?

— На данный момент оно оценивается приблизительно в два миллиона.

Так он и подозревал.

— Ван Ас — ваша клиентка.

— Она прожила с мистером Смитом одиннадцать лет. Помогала в делах, готовила ему еду, убиралась в доме, следила за его одеждой и, по его настоянию, сделала несколько абортов.

— Он не… не делал ей предложения? Не собирался на ней жениться?

— Он не был сторонником брака.

— Где была она в тот вечер, когда…

— Тридцатого? В Виндхуке. Он сам и послал ее туда. По работе. Она вернулась 1 октября и нашла его мертвым. Его привязали к кухонному стулу.

Ван Герден развалился в кресле.

— Вы хотите, чтобы я отыскал завещание?

Адвокат кивнула.

— Все возможные законные отсрочки я уже использовала. Последнее заседание суда состоится через неделю. Если мы к тому времени не разыщем подлинник завещания, Вилна ван Ас не получит ни гроша.

— Через неделю?

Она кивнула.

— Смита убили… почти десять месяцев назад.

Адвокат снова кивнула.

— Значит, полиция зашла в тупик.

— Они старались как могли.

Ван Герден посмотрел на нее, а потом на два сертификата на стене. Ужасно болели ребра. Он недоверчиво хмыкнул. Стало еще больнее.

— Через неделю, значит?

— Я…

— Разве Кемп вам не сказал? Я больше не совершаю чудес.

— Мистер ван…

— Прошло десять месяцев после гибели человека. Ваша клиентка напрасно тратит свои деньги. Разумеется, для адвоката деньги клиента — не вопрос…

Адвокат прищурилась; ван Герден заметил, что на щеке у нее проступило маленькое розовое пятнышко в форме полумесяца.

— Мистер ван Герден, я профессионал и не намерена обсуждать свои нравственные принципы.

— Ну да, конечно, особенно если вы вселили надежду в миссис ван Ас! — съязвил ван Герден и подумал: интересно, надолго ли ее хватит.

— Мисс ван Ас, — первое слово было подчеркнуто, — всецело проинформирована о том, что, возможно, все усилия ни к чему не приведут. Но она готова заплатить вам, потому что вы — ее последняя надежда. Разве что вы сами, мистер ван Герден, не уверены в своих силах. Что ж, вы не единственный человек, обладающий нужными нам талантами.

Полумесяц на щеке был уже пунцовым, но голос оставался таким же ровным и спокойным.

— Ну да, поищите кого-нибудь, кто только обрадуется, узнав, что можно и дальше грабить вашу несчастную мисс ван Ас, — сказал ван Герден и подумал, покраснеет ли пятно еще больше. К его удивлению, адвокат улыбнулась.

— Не стану спрашивать, где вы получили ваши раны. — Она ткнула в него холеным, наманикюренным пальчиком. — Но я, кажется, начинаю понимать, как они вам достались.

Полумесяц на щеке бледнел. Разочарованный ван Герден задумался.

— Что еще, кроме завещания, находилось в сейфе?

— Она не знает.

— Не знает?! Спит с мужчиной одиннадцать лет и не знает, что лежит у него в сейфе?!

— Мистер ван Герден, вам известно, что находится в платяном шкафу вашей жены?

— Как вас зовут?

— Хоуп, — не сразу ответила адвокат.

— Хоуп? Надежда?

— Мои родители были людьми в чем-то романтичными.

Ван Герден несколько раз произнес ее имя и фамилию — «обкатал». Хоуп. Бенеке. Окинул ее внимательным взглядом. Как тридцатилетняя женщина может уживаться с таким именем? Хоуп, надо же! Потом посмотрел на ее короткие волосы. Стрижка как мужская. Вскользь подумал: боги, наверное, очень веселились, создавая ее лицо. Но то была старая, сейчас почти забытая игра.

— Хоуп, у меня нет жены.

— Я не удивлена. А вас как зовут?

— Мне и «мистер» сойдет.

— Так вы согласны, мистер ван Герден?



Вилна ван Ас оказалась женщиной неопределенно-среднего возраста. В ее фигуре не было ни одного острого угла; она была низкорослая, кругленькая и разговаривала тихим голосом. Они сидели в гостиной дурбанвильского дома, и Вилна рассказывала им с Хоуп о Яне Смите.

Хоуп Бенеке представила его так:

— Мистер ван Герден, наш следователь. — «Наш». Как будто он отныне принадлежал им.

Когда хозяйка предложила им что-нибудь выпить, он попросил кофе. Три совершенно чужих друг другу человека напряженно помолчали.

— Я понимаю, что разыскать завещание к сроку почти невозможно, — как бы извиняясь, сказала ван Ас, и ван Герден посмотрел на Хоуп Бенеке. Она не отвела взгляда, но выражение ее лица было непроницаемым.

Он кивнул.

— Вы уверены в том, что такой документ вообще существует в природе?

Хоуп Бенеке резко вздохнула, как будто собиралась возразить.

— Да, однажды вечером он принес его домой. — Хозяйка махнула рукой в сторону кухни. — Мы сидели за столом, и он зачитывал мне завещание пункт за пунктом. Оно оказалось недлинным.

— И главным его смыслом было то, что вы получаете все?

— Да.

— Кто составлял завещание?

— Он сам. Оно было написано от руки.

— Его кто-нибудь засвидетельствовал?

— Он засвидетельствовал его в полицейском участке здесь, в Дурбанвиле. Его подписали двое тамошних сотрудников.

— Завещание было только в одном экземпляре?

— Да, — покорно ответила Вилна ван Ас.

— Вам не показалось странным, что он не поручил составить завещание юристу?

— Ян вообще был такой.

— Какой?

— Скрытный.

Последнее слово повисло в воздухе. Ван Герден молча ждал, когда хозяйка заговорит снова.

— По-моему, он не очень-то доверял людям.

— Вот как?

— Он… мы с ним… жили просто. Работали, а вечером приезжали домой. Иногда он называл свой дом убежищем. Да и друзей у него в общем-то не было.

— Чем он занимался?

— Классической мебелью. Ее чаще называют старинной или антикварной. Ян говорил, что в Южной Африке настоящей старинной мебели нет, страна еще молода. Мы торговали оптом. Находили мебель и продавали ее посредникам, а иногда вели дела напрямую с коллекционерами.

— Чем занимались вы?

— Я начала работать на него лет двенадцать назад. Кем-то вроде секретарши. Он разъезжал по стране, выискивая нужную мебель. Заглядывал в глушь, на фермы. Я вела дела в конторе. Через полгода…

— Где находится контора?

— Здесь, — ответила Вилна ван Ас. — На Веллингтон-стрит. За магазином «Пик энд Пэй». Такой маленький старый домик…

— В конторе не было сейфа?

— Нет.

— Вы сказали: «через полгода», — напомнил ей ван Герден.

— Я быстро освоилась. Он был в Северной Капской провинции, когда вдруг позвонили из Свеллендама. У них был йонкманскас, то есть платяной шкаф, если я правильно запомнила, девятнадцатого века, хорошо сохранившийся, с инкрустацией. В общем, я перезвонила Яну. Он велел мне взглянуть на шкаф. Я поехала и купила его почти даром. Когда он вернулся, то очень обрадовался. Постепенно я все больше и больше втягивалась в бизнес.

— А кто же принимал звонки, вел бухгалтерию и так далее?

— Сначала мы делали это по очереди. Потом в конторе стал оставаться он один.

— Вы не возражали?

— Мне нравилось.

— Когда вы начали жить вместе?

Ван Ас смутилась.

— Мисс ван Ас… — Хоуп Бенеке подалась вперед, подыскивая нужные слова. — К сожалению, мистер ван Герден вынужден задавать вам вопросы, которые могут показаться вам неприличными, неудобными. Но ему очень важно узнать обо всем как можно больше.

Ван Ас кивнула:

— Да, конечно. Просто… Я не привыкла обсуждать свою личную жизнь. Ян был… Он говорил, что никому ничего не надо знать. Потому что люди обожают сплетничать.

Она поняла, что ван Герден по-прежнему ждет от нее ответа.

— Через год после того, как мы начали совместную работу.

— Одиннадцать лет. — Ван Герден не спрашивал — утверждал.

— Да.

— В этом доме.

— Да.

— И вы ни разу не заглядывали в сейф.

— Ни разу.

Ван Герден смерил ее пытливым взглядом.

Ван Ас поморщилась:

— Ну да, так и было.

— Если бы Ян Смит умер при других обстоятельствах, как бы вы достали завещание из сейфа?

— Я знала комбинацию кодового замка.

Ван Герден ждал.

— Ян поменял ее. На дату моего рождения. После того как показал мне завещание.

— Он хранил в сейфе все важные документы?

— Не знаю, что еще там было. Ведь оттуда все пропало.

— Можно мне взглянуть на сейф?

Вилна ван Ас кивнула и встала. Он молча последовал за ней по коридору. Хоуп Бенеке пошла с ними. Между ванной и хозяйской спальней, справа, находилась массивная стальная дверь сейфа с вваренным кодовым замком. Дверь была открыта. Ван Ас щелкнула выключателем на стене, и загорелась лампа дневного света; она постепенно разгоралась все ярче. Ван Ас вошла внутрь.

— Я думаю, он сам его встроил. После того как купил дом.

— Вы так думаете?!

— Он никогда не рассказывал о том, как у него появился сейф.

— А вы никогда не спрашивали?

Ван Ас покачала головой. Ван Герден огляделся. Внутри комната-сейф была увешана деревянными полками — они были пусты.

— Значит, вы понятия не имеете о том, что здесь находилось?

Женщина снова покачала головой; рядом с ним, в тесной комнатке, она казалась еще меньше ростом.

— Вы никогда не проходили мимо, когда он что-то делал в сейфе?

— Он закрывал за собой дверь.

— И любопытство никогда вас не мучило?

Она посмотрела на него с почти детским выражением:

— Вы его не знали, мистер ван Ренсбург.

— Ван Герден.

— Извините. — Ван Герден заметил, что ван Ас покраснела. — Обычно я легко запоминаю имена.

Он кивнул.

— Ян Смит был… очень закрытым человеком.

— Вы прибирались здесь после…

— Да. Когда полицейские все здесь осмотрели.

Он повернулся и, пройдя мимо Хоуп Бенеке, стоявшей на пороге, вернулся в гостиную. Женщины последовали за ним. В гостиной все снова сели.

— Вы первая прибыли на место происшествия?

Адвокат подняла руки:

— Можно небольшую передышку?

Ван Ас кивнула. Ван Герден промолчал.

— Я бы выпила чаю, — сказала Бенеке. — Если, конечно, вам не трудно. — Она тепло и участливо улыбнулась хозяйке.

— С удовольствием. — Вилна ван Ас вышла на кухню.

— Мистер ван Герден, немного сочувствия не помешает…

— Называйте меня просто ван Герден.

Адвокат посмотрела на него в упор.

Он откинулся на спинку кресла. Глаз болел все сильнее, затмевая боль в ребрах. От похмелья тупо болела голова.

— Хоуп, у меня всего семь дней. На сочувствие времени не остается. — Когда он назвал свою собеседницу по имени, та дернулась: видимо, это ей не понравилось. Ван Герден с удовольствием это отметил.

— По-моему, для сочувствия не требуются ни время, ни усилия.

Он пожал плечами.

— Вы так с ней разговариваете, как будто подозреваете ее в чем-то.

Ван Герден ответил не сразу.

— Вы долго работаете адвокатом? — устало спросил он.

— Почти четыре года.

— И сколько дел об убийстве вам довелось вести?

— Решительно не понимаю, какое это имеет отношение к вам и отсутствию у вас элементарной порядочности.

— Как вы думаете, почему Кемп рекомендовал вам именно меня? Потому, что я — такой славный малый?

— Что-о?!

Он не обратил внимания на ее возглас.

— Бенеке, я знаю, что делаю. Я знаю, что делаю.

4

Много лет портрет отца висел на стене, напротив их двуспальной кровати — гибкий, стройный шахтер с волосами цвета меди и мускулистым торсом на фоне холма в Западном Трансваале. Поскольку тогда была зима, трава на холме побурела. Картина стала символом их необычного знакомства, необычного романа, любви с первого взгляда, которая, очевидно, гораздо чаще случалась в дни их молодости, чем в наше время.

Знакомство Эмиля и Джоан — не просто занимательный пролог к моей истории. Оно послужило одним из важных факторов, в значительной степени определивших всю мою жизнь.

В свете их романа я почти всю жизнь искал для себя той же ясной и внезапной любви с первого взгляда.

В конечном счете именно это и привело к моему падению.



Мой отец был цельным человеком. Какое разочарование испытал бы он, узнав, каким стал его сын! Цельность характера да еще его великолепная фигура, наверное, и определили основу, фундамент, на котором был построен брак моих родителей, потому что у них не было ничего общего. Даже после свадьбы, которую сыграли через три года после той первой встречи, они переселились в Стилфонтейн, но жили как будто в разных мирах.

Откровенно говоря, я не очень хорошо помню первые четыре-пять лет жизни, но в памяти остались многочисленные богемные друзья, окружавшие мою мать, художницу: художники, скульпторы, актеры и музыканты, странные люди, которые приезжали к нам в гости из Йоханнесбурга и Претории. Спальня для гостей пустовала редко, а по выходным, бывало, кому-то приходилось ночевать в гостиной. Мама вела беседу, с сигаретой в руке; рядом с ней вечно лежала открытая книга, с запиленных пластинок лилась музыка. Маминым любимцем был Шуберт, но она часто ставила и Бетховена, и Гайдна (в Моцарте, говорила мама, недостаточно страсти). Она не любила заниматься хозяйством и готовить, но отца, который приходил домой после смены, всегда ждал ужин. Иногда мамины подруги готовили какие-нибудь экзотические блюда. Отец же не вписывался в мамину яркую и насыщенную жизнь. Он приходил домой с каской под мышкой, ставил на стол жестяную коробку для завтрака и уходил на тренировку по регби. А летом бегал трусцой. Он был настоящим фанатом фитнеса за много лет до того, как фитнес вошел в моду. Год за годом он участвовал в ультрамарафонском забеге «Друзья» и в других забегах, названия которых давно забылись. Он был тихий человек; его жизнь определялась любовью к маме и любовью к спорту — а позже и любовью ко мне.

Вот в каком доме поселила меня судьба 27 января 1960 года. У темноволосой и черноглазой женщины и молчаливого мужчины родился мальчик.

Именно отец предложил назвать меня Затопеком.

Он всегда восхищался чешским легкоатлетом Эмилем Затопеком; возможно, ему нравилось, что они с тем Эмилем тезки. Для мамы имя Затопек звучало необычно, экзотично, богемно. Ни один из них, обладателей обычных, заурядных имен, и представить не мог, что значит подобное имя для мальчишки, растущего в шахтерском городке. Нет, поддразнивание других детей не оставило шрама. Но они не предвидели и раздражения, которое будет преследовать меня всю жизнь всякий раз, как придется вписывать имя в анкету или называть себя в каком-нибудь учреждении. Всегда одно и то же. Недоуменно поднятые брови и просьба повторить.

Лишь два события за первые шесть лет моей жизни останутся в моей памяти навечно.

Первое — открытие женской красоты.

Открытие оказалось многогранным; вы уж потерпите, простите меня, если я собьюсь и нарушу хронологию. Но женская красота всегда влекла меня и в конечном счете стала кусочком мозаики моей психики.

Подробности сейчас уже забылись. Кажется, мне было лет пять. Наверное, я играл в гостиной среди богемных друзей матери, как вдруг я поднял голову и посмотрел на одну мамину подругу, актрису. И сразу же понял, насколько она красива, — конечно, бессознательно, но тем не менее я сразу, не рассуждая, понял, что она красавица, что у нее безупречные черты. Должен признать, что лица ее я не помню, только то, что она была невысокого роста, стройная. Волосы у нее, кажется, были каштановые. Но то переживание стало лишь первым в череде многих; я все больше восхищался и любовался женской красотой.

Разумеется, я был довольно необъективен. В конце концов, все мужчины восхищаются красивыми женщинами. Но мне казалось, что мое чувство прекрасного выше среднего уровня. Может быть, думал я тогда, когда у меня еще были силы думать о таких вещах, способность оценивать форму, рассматривать фигуру под разными углами, видеть отдельные частицы, которые в сумме создают красоту, — это единственное, что я унаследовал от матери с ее художническим чутьем. Не случайно ее в свое время заворожила фигура отца. Но разница заключалась в том, что ей захотелось нарисовать его, как рисовала она до него много других мужских лиц и торсов. Я же довольствовался меньшим — мне доставляло удовольствие просто любоваться красавицей. И размышлять о несправедливости богов, которые распределяли красоту случайно; о демонах старости, которые могли забрать красоту, и тогда оставалась только личность, характер, обрамленный прежде красивой внешностью. Я много размышлял о влиянии поразительной красоты на женский характер; о многогранности красоты, которая складывается из отдельных черточек — носа, губ, подбородка, скул, глаз. А еще я дивился чувству юмора богов, их коварству и злобе: какую-нибудь женщину они наделяют великолепной фигурой, но лишают красивого лица. Или, наоборот, приставляют безупречное лицо к уродливой фигуре. Или придают чуточку несовершенства, и в результате получается ни то ни се.

Да, и еще я восхищался талантом, которым от природы обладают женщины, — улучшать то, что скупо даровано природой, при помощи одежды, макияжа, помады, кисти и мелких движений пальцев, в результате чего получается гораздо более соблазнительный товар.

С того мига, в гостиной в Стилфонтейне, я стал рабом красоты.

Второе незабываемое событие моего детства — землетрясение.

5

— Я вернулась из Виндхука; Ян должен был встретить меня в аэропорту. Но его там не оказалось. Я позвонила домой. Трубку никто не снял. Я прождала его два часа, а потом поймала такси. Было поздно, часов десять вечера. В доме все окна были темные. Я забеспокоилась, потому что он всегда рано возвращался. И на кухне всегда горел свет. Ну вот, я отперла парадную дверь, вошла — и увидела его на кухне. Сразу. Это было первое, что я увидела. И сразу поняла, что он мертв. Столько крови… Голова у него упала на грудь. Его привязали к спинке стула, кухонного стула. Я потом продала все стулья, не могла оставить их у себя. Руки были заведены за спину и замотаны проволокой, как сказали полицейские. Ближе подойти я не смела, просто стояла на пороге, а потом побежала к соседям. Они позвонили в полицию. Увидев, в каком я состоянии, они вызвали и врача.

Ван Герден понял, что Вилна ван Ас повторяла эту историю не однажды: она говорила ровно, как бывает после нескольких повторений и после того, как притупится первая боль.

— Потом полицейские попросили вас пройти по дому и посмотреть, что пропало.

— Да. Они засыпали меня вопросами. Как убийцы проникли в дом, что украли…

— Вам удалось им помочь?

— Как они попали в дом, так и не установили. Полицейские считают, что они подкараулили Яна, когда он возвращался. Но соседи ничего подозрительного не заметили.

Ричард Матесон

Путешественник

Профессор Пол Иаир шагал в сумраке прохода, ведущего в безлюдный кампус колледжа Форт. Просвет арки застилала ажурная занавесь бесшумно падающего снега. Под галошами хлюпала мелкая слякоть. Профессор поднял воротник тяжелого пальто почти до самых полей шерстяной шляпы. Затем сунул озябшие кулаки в карманы пальто.

Профессор шел так быстро, как только мог, стараясь при этом не забрызгать ботинки и брюки. Он постепенно ускорял шаг, и облачка пара вырывались изо рта все чаще. На мгновение профессор поднял взгляд на гранитный фасад Центра физико-биологических наук, стоящего на дальней стороне кампуса. Спасаясь от пронизывающего ветра, он быстро опустил почти белое лицо и заспешил по извилистой дорожке. Ноги несли его мимо выстроенных рядами скелетоподобных деревьев, их ветви смотрелись черными и колючими на фоне ледяных небес.

Ветер отталкивал профессора назад, словно не желая подпустить того к цели. Иаир чувствовал, будто сражается со стихией. Но это, разумеется, всего лишь его воображение. Жгучее желание поскорее приступить к делу слегка туманило разум. Профессор был по-настоящему взволнован. Несмотря на бесконечные самопроверки и отличную подготовку, его тревожила мысль о том, что он увидит так скоро. Она вгоняла его в озноб сильнее холодного ветра и делала его лицо белее снега.

А временами эта мысль совсем заглушала предостережения внутреннего голоса.

Наконец профессор обогнул угол массивного здания. Оно закрыло Иаира от ветра, и он смог поднять темные глаза. Кулаки в карманах от нетерпения сжимались все сильнее, хотелось не идти, а бежать. Но надо держать себя в руках. Если он выкажет излишнее возбуждение, они могут передумать и не пустить его. Ведь в случае чего ответственность нести им. Профессор глубоко вдохнул, наполнив легкие зимним холодом. После того как прошло очарование новизны, Иаир превратился в прежнего рационалиста. Однако уникальность ситуации то и дело выводила его из равновесия. Но это просто нелепо, настолько волноваться.

Он протолкнулся в здание через вращающуюся дверь и едва не ахнул от счастья, когда его окутал теплый воздух. Профессор снял шляпу и отряхнул ее на мраморный пол. Затем расстегнул пальто, повернул направо и зашагал по длинному коридору. Резиновые подошвы скрипели по полу.

Если подсчитать, получится, что мысль о грядущем событии вторгалась в его разум по меньшей мере каждые полчаса. Он помотал головой, в очередной раз осознав невыразимую важность того… Все равно, сказал ему внутренний голос, держи себя в руках, больше от тебя ничего не требуется. Нельзя отдаваться во власть глупых сантиментов.

В конце коридора он остановился перед белой дверью с матовым стеклом. Прежде чем толкнуть дверь, профессор пробежался взглядом по словам на стекле.

«Доктор Филипс. Доктор Рэндалл». Видно, что написано недавно, И ниже аккуратными красными буквами: «Отделение хронотранспозиции».



— Значит, вы ясно понимаете, — нажимал на каждое слово доктор Филипс, — что никоим образом не должны воздействовать на окружающую среду.

Иаир утвердительно качнул головой.

— Мы вынуждены делать на этом упор, — произнес со своего стула доктор Рэндалл. — Это ключевой момент. Любое физическое взаимодействие со средой может оказаться фатальным для вас. И… — он сделал неопределенный жест рукой, — для нашей программы.

— Я отчетливо это понимаю, — заверил Иаир, — и буду проявлять крайнюю осторожность.

Рэндалл кивнул. Он вытянул руки и нервно хрустнул пальцами.

— Полагаю, вы осведомлены об Уэйде, — сказал он.

— До меня доходили кое-какие слухи, — отозвался Иаир. — Но ничего внятного.

— Профессор Уэйд пропал без вести при последнем перемещении, — скорбно промолвил доктор Филипс. — Кабина вернулась без него. Мы вынуждены заключить, что он погиб.

— Это было в начале сентября, — сказал Рэндалл, — Потребовалось больше двух месяцев на то, чтобы совет разрешил новую попытку. Если и на этот раз нас постигнет неудача… н-да, это будет означать конец всего проекта.

— Понимаю, — снова качнул головой Иаир.

— Надеюсь, что это так, профессор, очень надеюсь, — встрял доктор Филипс, — На карту поставлено слишком много.

— Ладно, хватит уже на него давить, — с усталой улыбкой произнес Рэндалл. — Полагаю, вы также сознаете, что вам предоставляется возможность, за которую многие люди отдали бы жизнь.

— Это я знаю, — сказал Иаир.

«А еще я знаю, что многие люди дураки», — подумал он про себя.

— Что ж, тогда приступим? — спросил Рэндалл.

Они шли к аппаратной лаборатории, и эхо от их шагов разносилось по коридору. Иаир держал руки в карманах пальто и ничего не говорил, если не считать коротких ответов на вопросы. Рэндалл рассказывал ему о временном экране:

— Мы отказались от кабины для перемещений во времени как от опасного устройства. На этот раз мы используем экран зацикленной энергии. Он сделает вас невидимым для людей, которых увидите вы. Вы можете пройти сквозь экран, однако, думаю, мы подробно разъяснили, насколько это опасно.

— Мы настойчиво просим вас оставаться в границах экрана, — многозначительно произнес Филипс. — Думаю, это вы понимаете.

— Да, — подтвердил Иаир. — Это я понимаю.

— В качестве дополнительной меры безопасности тем не менее, — сообщил Рэндалл, — вы будете поддерживать с нами связь через нагрудный микрофон. Вам придется описывать нам все, что увидите. И еще. Если вы вдруг в чем-то засомневаетесь, если вас охватит нехорошее предчувствие, только скажите нам, и мы сейчас же вернем вас обратно. В любом случае, ваш, э… назовем его визитом… продлится максимум час.

«Час», — подумал Иаир. Более чем достаточно, чтобы развеять вековые заблуждения.

— При вашем здоровье, образовании, вашем опыте, — говорил Рэндалл, — у вас не должно возникнуть особых трудностей.

— Я хочу задать только один вопрос, — сказал Иаир. — Почему из множества событий вы выбрали именно это?

Рэндалл пожал плечами.

— Может быть, потому, что скоро Рождество.

«Сентиментальная чушь», — подумал Иаир.

Они миновали тяжелые металлические двери и оказались в лаборатории. Профессор Иаир увидел установленную на направляющих планках платформу, по ней сновали облаченные в белые халаты студенты-старшекурсники. Они закрепляли и настраивали какие-то цветные фонарики, лучи от которых соединялись в одной точке на платформе.

Филипс пошел к комнате управления, а Рэндалл поднялся вместе с Иаиром на платформу и представил того студентам. После чего лично проверил оборудование. Иаир в это время стоял рядом и, хотя ему удавалось сохранять внешнее спокойствие, чувствовал, как удары сердца сотрясают все его худое тело.

«Следи за собой, — твердил ему разум, — никаких эмоций. Вот, вот так уже лучше. Конечно, все это будоражит, но помни: тебя происходящее интересует с сугубо научной точки зрения. Чудо — это сам факт путешествия, а не момент, в который ты отправляешься. Годы работы доказывают это совершенно ясно. Нет там ничего такого».

Он все повторял себе эти слова и боролся с дрожью, пока лаборатория исчезала на глазах, словно кто-то закрашивал ее малярным валиком. Тяжко колотилось сердце, которое не убеждали рациональные доводы. Пустые слова: ничего такого, ничего такого. Это всего лишь казнь, просто казнь, всего лишь…



Я на Голгофе.

Судя по всему, около девяти утра. Небо ясное. Нет ни облачка, солнце сияет вовсю. Это место, так называемая Гора Черепа, — голая, лишенная растительности возвышенность примерно в километре от стен города. Холм находится на северо-западе от Иерусалима, на высокой равнине, расположенной между городом и двумя долинами, Кедрон и Енном.

Весьма убогая картина. Похоже на какой-нибудь пустырь в современном городе. Оттуда, где я нахожусь, видны кучи мусора, испражнения животных. В отбросах роются собаки. Крайне убогая картина.

На горе никого, за исключением двух римских солдат. Они устанавливают на вершине столбы, забивают их большими колотушками в заранее выкопанные ямы. Оглянувшись, я вижу, как несколько человек с трудом поднимаются в гору. Скорее всего, это зеваки, которые хотят занять место получше. Наверное, подобные люди находились во все времена.

Здесь жарко. Я чувствую это даже через экран. И еще запах. Он докучает больше всего. Жужжат огромные мухи. Они пролетают сквозь экран, вроде бы не встречая никакого препятствия. Полагаю, это значит, что люди могут делать то же самое.

СОВЕРШЕННО ВЕРНО, ПРОФЕССОР ИАИР[1].

Погодите. Я вижу облако пыли. Сюда движется процессия. Примерно десять-пятнадцать солдат, как мне кажется. И среди них трое осужденных. Двое, с виду очень сильные, идут впереди. А сзади идет… это он, он. Он… о, его скрыло облако пыли.

Те двое солдат закончили вкапывать столбы. Они надели доспехи и теперь стоят, опершись на мечи. Какой-то зевака спрашивает, когда все начнется. Один из солдат говорит, что уже скоро. Сейчас они…

ЧТО-ТО СЛУЧИЛОСЬ?

Нет-нет, я просто отвлекся. Прошу прошения. Еще не привык к тому, что нужно проговаривать все, что видишь.

Так вот, похоже, легенда о Симоне Киринеянине правда. Человек в хвосте процессии… он упал на колени. Этот крест… он, должно быть, весит килограммов сто. Человек не мог подняться, и солдаты начали его избивать. Но он все равно не встал. Очевидно, слишком ослаб. Солдаты заставляют кого-то из толпы снять крест с плеч человека. Тот поднялся и пошел вслед за Симоном. Я уверен, что это Симон Киренский. Хотя, конечно, доказать это невозможно.

Теперь процессия совсем близко. Я уже вижу двух осужденных. Крупные парни с волосатыми руками, одеты в грязные хитоны. Они, кажется, не испытывают никаких трудностей со своей ношей. Один вроде бы даже смеется. Да, так и есть. Он только что сказал что-то одному из солдат, и тот засмеялся в ответ.

Они почти подошли. Я могу…

Я вижу Иисуса.

Он идет, согнувшись, но видно, что он довольно высокий. Думаю, за метр восемьдесят. И худой. Он, похоже, постился. Лицо и руки почти белые от пыли. Он бредет, спотыкаясь. Только что закашлялся от пыли, набившейся в легкие. Его хитон тоже в пыли. И в пятнах. Судя по всему… в него швыряли навозом.

Лицо без какого-либо выражения. Совершенно пустое. Глаза безжизненные. Он смотрит прямо перед собой. Борода вся спутанная, волосы — тоже. Он выглядит так, словно уже наполовину мертв. Честно говоря, внешность у него… совершенно заурядная. Да, он…

ПРОФЕССОР ИАИР?

Они уже здесь. Я метрах в шести от столбов. Отсюда прекрасно видно всех троих. Видно даже раны на голове Иисуса. Опять же можно только предполагать, но, вероятно, это раны от тернового венца. Из царапин, похоже, до сих пор сочится кровь. Запекшаяся кровь на лбу и в волосах. Одна струйка стекает по левой щеке. Он выглядит ужасно, просто ужасно. Хотел бы я знать, понимает ли этот человек, каково быть распятым.

С него сдирают одежду.

Также сдирают одежду и с двух… разбойников, возможно, они воры. А может быть, убийцы, нельзя сказать наверняка. Все трое теперь обнажены.

Он худой, господи, какой он худой! Что же это за дурацкая вера, которая заставляет человека морить себя голодом?

Прошу прощения за подобные комментарии, господа. Я сказал, не подумав. Просто у меня были совсем иные представления и об этом моменте, и об этом человеке.

Иисус совершенно изможден. Хотя и мускулист. Очень хорошо сложен. Еще бы немного мяса на кости, и он выглядел бы… просто блестяще. Теперь я немного лучше вижу его лицо. Оно… весьма красивое. Да, при определенных условиях этот человек мог бы быть невероятно красив. В таком случае становится понятна его магическая власть над людьми, он как будто обладает… аурой сверхъестественного существа.

А ЧТО ТАМ ПРОИСХОДИТ, ПРОФЕССОР?

Солдаты заставляют всех троих лечь на кресты и растягивают их руки вдоль перекладин. Их будут привязывать или же…

Так и есть, я хочу сказать, их руки… Боже! Господи, вы слышите это? О боже мой! Прямо в ладони! Кошмарный обычай. Эти древние, конечно, умели причинять боль.

Все эти мучения на распятии… просто жуть! Человек может протянуть еще дня три-четыре, если окажется достаточно крепким и переживет застой кровообращения, мигрень, голод, болезненные спазмы, потерю крови, сердечный приступ. В конце концов его прикончит либо голод, либо жажда, скорее — жажда, конечно.

Ради всего святого, надеюсь, они не станут применять крурифрагиум — раздробление голеней тяжелым молотом. Историки ничего на этот счет не пишут, но откуда им знать? Только я — надо же! — только я могу знать наверняка.

ЧТО СЕЙЧАС ПРОИСХОДИТ?

Их начали поднимать. Солдаты поднимают их на крестах. Воры стараются тянуться вверх, чтобы не разорвалась плоть на ладонях. Они стонут от страха и боли.

У него нет сил тянуться. Они… о господи!.. его поднимают прямо на пробитых гвоздями руках! Лицо у него абсолютно белое. Но он не издает ни звука. Губы плотно сжаты, совершенно обескровлены. Он не желает кричать. Этот человек просто фанатик.

А НАРОДУ ТАМ МНОГО, ПРОФЕССОР?

Нет, нет, совсем мало. Солдаты то и дело отгоняют зевак. Несколько человек стоят метрах в тридцати отсюда. Среди них немного женщин. Три держатся вместе. Возможно, это те три, о которых пишут Матфей и Марк.

Но больше никого. Не вижу ни одного человека, который мог бы оказаться Иоанном. Нет и женщины, которая была бы похожа на мать Иисуса. И разумеется, я узнал бы Марию Магдалину. Лишь те три женщины. И вроде бы всем плевать. Они явно пришли сюда ради… зрелища. Господи боже мой, как же эта сцена искажена и ханжески приукрашена. Я едва ли могу выразить, насколько все это мрачно, прозаично и обыденно. Заурядно, конечно, не то, что человека убивают таким способом, просто… ну… где же знак, чудо, предзнаменование?

Библейская чушь!

ЧТО ТАМ ПРОИСХОДИТ, ИАИР?

Да, так вот, его подняли. Крест, разумеется, совершенно не такой, какой описан в религиозных канонах. На самом деле это невысокая деревянная конструкция в форме буквы «Т». Основание, как я уже говорил, было вкопано в землю заранее, а крест насажен на него, прибит гвоздями и привязан. Ноги всех троих находятся лишь в нескольких сантиметрах над землей. Результат ведь все равно точно такой же, как если бы они были на высоте в несколько метров.

Кстати, раз уж речь зашла о ногах, то они привязаны, а не прибиты к кресту. И между ногами имеется… э… брус, перекладина. Она поддерживает их тела. Я ожидал увидеть точно такую у них под ногами. Надо признать, что на этот счет я ошибался.

Это же просто смешно, что люди в наше время верят, будто человек весом, должно быть, без малого восемьдесят килограммов сможет висеть на кресте на одних только гвоздях, вбитых в ладони и ступни. Они приписывают человеческой плоти гораздо большую прочность, чем есть на самом деле.

Теперь солдаты…

А ЧТО ТАМ С НАДПИСЬЮ НА ТАБЛИЧКЕ, ПРОФЕССОР?

Ах да, да. Она сделана на трех языках. Греческий, древнееврейский и латынь. Дайте-ка присмотреться… ага… Иисус из… Назарета, да, так и есть, Иисус из Назарета. Царь… царь иудейский. Вот так выглядит надпись целиком. Вы поняли? Иисус из Назарета. Царь иудейский. Видимо, Иоанн все же знал о подробностях распятия. Хотя лично он здесь не присутствовал, несмотря на его заверения.

Солдаты подносят Иисусу питье. Полагаю, это то самое снотворное зелье, которое, как известно, иерусалимские женщины готовили специально для обреченных на смерть преступников.