– Я бы не отказался от такого администратора, как ты. – Окончательно сраженный обходительностью, улыбнулся Валера. – Коган со мной сейчас не ездит. А Алов… – Валера сокрушенно махнул рукой.
Двое уселись на балконе под старым кленом, прильнувшим к зданию. Темно-зеленое дерево, слегка тронутое медным оттенком, диковинно отливало на солнце. Ободзинский расслабился, расстегнул концертную рубаху, поводя шеей, и перешел на откровения:
– Знаешь, вот ты говоришь, большой артист. А ведь большому артисту у нас везде дороги закрыты. Я метаюсь уже больше года. Не пускают в Россию. И, честно говоря, не знаю, чем кончится. Боюсь, как бы не пришлось уехать из страны. Я могу с тобой на «ты»?
– Конечно. – Фима энергично раскрыл руки, показав, что открыт к общению. Его выразительные глаза светились доброжелательностью. – Валер, я верю в жизнь. И верю, что, пока ты жив, нет сложных ситуаций, из которых нельзя выпутаться.
– И я с тобой согласен. Я одессит, унывать не имею права. Работы у меня много. Денег достаточно. Донецкая филармония даже квартиру выделила двухкомнатную.
– А потому и оставить нас права не имеешь. Это ж не так просто. Уехал и забыл… Надо еще оторвать от себя все, к чему прикипел. Я думаю, у тебя есть все шансы вернуться в Москву и продолжить работу. – Фима едва заметно прикрыл глаза, давая понять: мы что-нибудь придумаем.
Когда ударили первые заморозки и обрамили снегом дороги, Зуперману удалось организовать Валере передачу на Киевском телевидении.
– Вы просто прогуливайтесь с женой, – объяснял видеооператор, – общайтесь, а я подсниму вас с разных ракурсов.
– Просто ходить? – удивился Валера.
– Так точно. Забудьте обо мне. Потом мы наложим на видеоряд ваши песни и сделаем получасовую программу.
Валера с Нелей взялись за руки и пошли по Андреевскому спуску.
– Надо говорить о чем-то, – сконфузилась она, улыбаясь. – А когда надо о чем-то говорить, то ничего в голову не идет.
– Ты расскажи мне про какую-нибудь книжку умную.
Она задумалась и нерешительно произнесла:
– Недавно фильм выпустили. Булгаковский «Бег». Я уже говорила…
– Который про эмигрантов, что ли? – напрягся Валера.
– Не совсем. Он о революции. Люди вынуждены были покинуть страну. И физически-то они ее оставили… Валер, – она примирительно взяла его за руку, словно хотела усыпить бдительность. – Тебе обязательно стоит посмотреть. Ты все поймешь. Увидишь Серафиму, генерала Хлудова, Черноту. С какой болью он вспоминал в Константинополе о том, как пахнет сено на Днепре. Они все, эти эмигранты, бежали куда-то, как проклятые, из города в город. А Чернота говорит, все можно купить, и деньги, и славу, только не Родину.
– Это уж точно, – усмехнулся Валера, качая головой. – Родина сама кого хочешь купит. Ты вот начитаешься своих книжек и все за чистую монету держишь.
– Да куда мы без родины! – раскраснелась Неля, выходя из себя. – Ты первый не сможешь ее оставить. А лицо улыбчивого мальчика средь войны, как показали? Это же лицо России. Откуда, думаешь, ты такой маятный? Все русские такие. Ведь ты сам всегда говорил, что ты дитя уличное. А улица тоже родина!
Валера сел на лавку и водя ногой по снегу, сгребал его в кучу. Что-то билось в нем неясное, непознанное. Хотелось отшутиться, но отчего-то не мог улыбнуться.
– Теперь возьмите Нелю за руку еще раз и повернитесь ко мне. Мне надо, чтоб вы медленно прошлись еще раз до собора, – послышался баритон. Валера вздрогнул, обернулся на оператора, позируя. Затем поднялся с лавки и протянул Неле руку.
– Пойдем к храму и домой. А то ты совсем замерзнешь.
Они двинулись по Андреевскому спуску мимо невысоких, желтых, уютных зданий с лепниной и красавицы Андреевской церкви. Снег ложился на ее плечи, Валера всматривался в царские купола. Говорить не хотелось.
* * *
Зима искрилась калейдоскопом сибирских городов, а точнее – концертных залов, которые Валера знал уже лучше, чем свои пять пальцев. Под Новогодние праздники поздней ночью странствия привели в Свердловск. Дом Кучкильдиных на этот раз собрал под крышей всех родственников. Из Москвы прилетели и родители Валеры с Анжеликой.
Поутру Валерий проснулся с улыбкой. Под стрекотание дочери он слышал негромкие разговоры мамы с тещей. Доносился успокаивающий однообразный шум с улицы – это отец работал лопатой. Валера прикрыл веки, и снова Домна мела дворы, пока он верхом на ветке каштана осматривал окрестности.
Тихо, чтоб не разбудить жену, надел тапочки и сел за стол начеркать бабушке пару слов в поздравительной открытке.
– Как же хорошо дышится здесь, – потянулась Неля на кровати.
– Знаешь, о чем я думаю? – Валера мечтательно поднял взгляд и указал на репродукцию Поленова «Московский дворик», что висела справа от окна. – Вот бы нам такой дом. Жили бы с родителями. У нас появились бы еще дети.
Неля радостно выскользнула из кровати и обняла мужа:
– Я с детства в таком жила. Мама забрала к себе сестру, папину родню. Бабушке было восемьдесят, когда она лазала на деревья за яблоками для меня. Это чудо, а не жизнь. И никакой эмиграции не надо!
Валера обернулся к ней, сдвинул брови, и убрав открытку в стол, поспешил на завтрак.
При дневном свете просторная гостиная заставила замереть от изумления. Гирлянды маленькими бумажными арлекинами бежали по потолку. На оконных рамах еловые ветки с шишками и бусинами. Над дверьми огоньки. Повсюду игрушки и мишура.
– Ну что, Валерка? Гоголь-моголь тебе? – Утерев белые от муки руки о длинный цветастый фартук, теща похлопала его мягкой рукой по щеке.
Мама за столом продолжала лепить пельмени. Валера сел рядом.
– Как дела с работой? – вырвал из сказки Иван Васильевич, показавшись из тени комнаты. – Неля говорила, в Москве запретили выступать?
– Да не только в Москве. Во многих крупных городах, – скривился, показывая, что говорить о работе желания нет. Тесть поглядел участливо:
– Отчего ж так?
Что ответить? Может, песни не те. Может, все-таки дело в левых концертах. Сейчас Фурцева распинает всех и каждого за то, что приказы министерства игнорируют. Ходил слух, что она хочет не только администраторов, но и артистов, как соучастников, судить за нарушение трудового законодательства. А какой внушительный аргумент представить отцу Нели?
– Получаем слишком много, – шутливо отмахнулся певец. Хотел сказать скромно, а вышло грубо. Однако казалось, что сам ответ говорил в его пользу. Хорошо получает – значит, может семью содержать. Но тесть недоверчиво нахмурился:
– Прежде известные люди нашей страны свои сбережения передавали на народные нужды. Шолохов вон, не польстился на деньги, всю Сталинскую премию отдал. Школы строил.
– Иван Васильевич, мы вовсе не имеем таких средств. Придраться можно ко всему. Им и фамилия моя поперек горла. Евреи в Союзе не в чести.
– Валера, у власти не самодуры, – спокойно рассуждал Иван Васильевич. – Еще со времен Российской империи евреи только прославятся, – сразу бегут за кордон. Вот и отношение. К полякам, к евреям нет доверия. И не без основания. Лучше награждать тех, кто останется петь для нашей страны.
– Вообще-то я не еврей. И не считаю еврейство преступлением.
Иван Васильевич не отреагировал на выпад, отвернулся и зашуршал в ящике шкафа. Порывшись в каких-то бумагах, достал газету:
– Вот, про поэта вашего читал. Плохие о нем отзывы. Примитивные, пошлые, бездуховные стихи, говорят, пишет.
Валера мельком взглянул на «Советскую культуру».
Уже через минуту звонил Онегину:
– Я статью про тебя видел. Ты читал?
– Да. – отстраненно, словно чужому, ответил поэт.
Валера запнулся:
– Ну… И как сам?
– С работы уволили. Но я в порядке, – снова отрезал Онегин. – И, кстати, ты знаешь, что печать пластинок твоих запретили? А те записи, что на мои стихи подлежат размагничиванию.
Эти слова, прозвучавшие грубо, нырнули в глубину, жахнув под дых. Валера сглотнул. Нечто поднималось в нем волной, заполняло череп, распирая голову.
– Ладно. У тебя есть что-то еще? – лениво отозвался Гаджикасимов.
– Нет. Больше ничего.
В смятении Валера вышел на двор. Отец стоял на площадке и протягивал Анжелике детскую лопатку:
– Анжевочка, ты хватай этот снежок и туда его, вон в ту кучку кидай.
Анжелика кивнула. Загребла, как показали, снег в лопату и, бросив им в дедушку, расхохоталась.
Размагнитить. Его, Валеру, уничтожить. Он пытался свыкнуться с этой мыслью, но она не укладывалась, не вмещалась.
На вечерний концерт в Свердловскую область ехали всей семьей. Выйдя на сцену, певец, словно прощаясь, обнял глазами родителей, тещу, тестя. Затем остановил взгляд на Неле и через силу улыбнулся:
– В Свердловске родилась моя жена. И этот город я считаю своей второй Родиной.
И нежно, почти шепотом:
Поле… русское поле,Светит луна или падает снег,Счастьем и болью связан с тобою,Нет, не забыть тебя сердцу вовек.
Размагнитить – то же, что убить. Убить то, что ты сотворил, во что душу вложил. И Родина его не желает. Уезжать, значит! Может, за границей его записи сохранят.
Поле, русское поле…Сколько дорог прошагать мне пришлось!Ты – моя юность, ты – моя воля.То, что сбылось, то, что в жизни сбылось!
Сумел же оставить Одессу. Оставил ли? Она все равно запечатлена в нем, где-то в глубине. Та царская, волнующая Одесса, и безумная революционная, о которой рассказывала бабушка Мария Николаевна. И та свободная, многообещающая, когда родители вернулись с фронта. Море, простор, корабли. Архитектура с размахом. А люди? Особенные люди. Свои, родные. И эта Одесса сбылась в его душе. Как сбылся Донецк, который стал вторым домом. Каждый в этом городе ему рад. Поле… Шелест колосьев. Как шепот матери. Или как легкие волосы ребенка. И на детей, бывает, сердятся, а любить не перестают. Но как же пахнет сено на Днепре?
Поле, русское поле…Пусть я давно человек городской,Запах полыни, вешние ливниВдруг обожгут меня прежней тоской.
И вся Сибирь его. Горы, сопки, сугробы по колено. Байкал, Витим! Сколько страху было, когда автобусом провалились в полынью. И столько же радости потом. А хрустит ли так же снег в Израиле? Вот взять Болгарию. Ведь нет там такого простора. Все будто бы понарошку. Но сбылась ли Москва? Чудесная, вальяжная, холодная неприступница подарила ему семейную пристань. И он сбежит? Сдастся?
Он спустился вниз и приблизился к матери. Она благоговейно улыбалась ему. Гордилась им. Отец расчувствовавшись, утирал слезы. А Неля… Ее глаза просили остаться, они разлились озерами и струйками выплывали из берегов.
Вот она – его родина. Вся страна и весь Союз – это его дом. Разве найти еще где таких женщин, как та из Иркутска, что искала по всем вытрезвителям своего пропойцу? Таких юных открытых девчонок-декабристок, как Нелюша? Таких благородных, как Лундстрем?
Здесь Отчизна моя, и скажу не тая:Здравствуй, русское поле,Я твой тонкий колосок!
Валера смотрел в зал. Хотелось всех объять и объединить. Хотелось сказать: мы все одно. Единое. Весь Союз – это и есть мы.
Он сдержанно поклонился, краем глаза заметив, как Иван Васильевич поднялся с первого ряда и направился прямо к сцене. Глаза тестя увлажнились, он с чувством сжал Валерину руку.
– Спасибо. Я никогда не забуду этот концерт.
И отчего-то всплыло в памяти, как отец не пришел на его первый концерт.
Ожидая, пока родители с Нелей оденутся, выплыл на улицу с музыкантами. Мороз лютовал, а ветер, срывая шапки, высасывал остатки тепла. Ребята несли аппаратуру, гитары. Алик Кичигин коварно улыбнулся и зачем-то спросил:
– Валер, а если голос пропадет? Что делать будешь?
Но теперь Валера знал ответ. Не задумываясь, он бросил:
– Я Одессит. Заморачиваться не буду. Сяду в машину и бомбить начну.
* * *
Тридцатилетие Ободзинского отмечали в Киеве, в трехкомнатном люксе. Валера сидел на диване в просторной светлой гостиной в белой рубашке с жабо и кружевными манжетами. На подоконниках не умещались розы, гвоздики, пионы, принесенные с концерта. Открыв окна, он впустил в комнату зимнюю прохладу, но по-прежнему пахло, как в цветочной оранжерее. Солнечный свет проникал через высоченные окна, но повсюду горели лампы. И перстень с бриллиантами, на который раскошелился на тридцатилетие, отливал в свечении люстр.
Но когда Неля, словно Нефертити, неспешной походкой выплыла из комнаты, Валера обомлел. Замшевое, длинное платье струилось по фигуре. На оголенные плечи была накинута горжетка.
– Мог ли я подумать, что девочка из Иркутска с большими белыми бантами станет такой сногсшибательной женщиной?
Все пили за здоровье артиста и его семьи, когда Юрий Гуляев скромно поднялся из-за стола:
– Валера, я хочу подарить тебе песню.
С этими словами он прошагал к пианино, стоявшему подле стены, и сел за инструмент.
– Дождинка малая на землю капнула. А мы не встретимся, что было – кануло, – сложив брови домиком, он душевно запел.
Валерий облокотился на фортепиано, прислушался. Песня нравилась. Но отчего-то стало грустно и немного тревожно. Неля грациозно прохаживала между гостями.
– Желаю вам всегдашней радости в судьбе, Желаю вам всего того, что вы желаете себе, – бархатный баритон Гуляева взорвался в комнате торжественностью.
– С днем рождения! Браво! – гости дружно аплодировали, наполняя бокалы, а Юрий протянул артисту клавир.
– Мне понравилась песня. Я буду открывать ею концерты.
– Желаю вам, – запел кто-то из гостей. Ребята расселись кучками. Юра Щеглов с Кичигиным шумно перебивали друг друга:
– Ты не прав, Алик. В работе надо выкладываться полностью, чтоб душа вдребезги!
– Да не могу я, Юра! Ну не мое это. Пойми. Я джазовый музыкант, не могу я играть двести раз на дню с душой «Что-то случилось» или «Эти глаза напротив»!
Валера остановился у окна. Тридцать лет. Как пронеслось время. Неужели юность кончилась? Что впереди?
Неля положила руку на плечо:
– Опять эти двое спорят. А завтра будут друзья не разлей вода.
– Да ведь каждый день про это препираются.
– Валера! – Фима, оживленный и тревожный, пробирался через наполненную гостями комнату к Ободзинскому. – Валера, через две недели у тебя выступление. В столице!
Глава XXIX. «Верные друзья»
1972–1973
Шла пятидесятая годовщина образования СССР. Валера ездил по городам с юбилейными концертами. В феврале выступил в московском ЦДРИ на сборном. А двумя днями позже после репетиции с оркестром решил начать: он выскочил на улицу в атласном концертном костюме в поисках своего водителя. На крыльце курил Зуперман. При виде Ободзинского, он щелчком отправил сигарету в чугунную урну:
– Та-дам! Уже в марте в концертном зале «Россия»! Лучший из лучших!.. Валера, дали добро. Готовься к сольнику.
Ободзинский остановился, разглядывая Зупермана. Неужели и это сможет? Фима делец. Фирмач. Его дубленка куплена у Арчила Гомиашвили, всем известного, как Остап Бендер. К нему прислушиваются многие «шишки», а удостоверение ведущего программ подписала сама Фурцева.
Колючий ветер, тревожа кустарники, взмел снежную пыль, иглами защипав щеки. Валера прикрыл лицо, левой рукой потуже запахивая пиджак:
– Ты действительно думаешь, что все так просто?
– Афиши уже расклеивают по городу. В марте в Москве прогремишь!
Протяжно хмыкнув, певец направился к высокому шоферу в зеленой куртейке, стоявшему возле черной «Волги»:
– Слушайте, Борис. А покажите, как ездить.
Борис удивился и молча сел за руль:
– Вот педаль газа, тормоз. Сцепление потихоньку выжали, не бросайте главное, первая передача…
Верить в столичный концерт раньше срока? Нет. Хватит из него дурака делать. Он будет продолжать жить, учиться вождению, а потом на своей машине поедут с Нелей и Анжеликой в Одессу. Ничего не поменяется для него.
– Так, еще раз. Покажите, как на третью? – пытался уследить за руками Бориса.
Только увидев, как колышется афиша в центре города, сердце застучало сильнее. Ринулись в «Березку» с женой. Он приобрел новый костюм, она – коктейльное платье.
С обновками они аккуратно ступали по заиндевелому тротуару. Льдом покрыло спящие деревья. Казалось, холод выморозил все вокруг. На улице никого. Даже ветер забыл этим утром выйти на перекур. Переходя через трамвайные пути, Валера заметил, как солнце лениво выплыло из-за ватных облаков.
А отстраненность сменялась напряжением, переходящим в горячее, нарастающее нетерпение: скорее бы! Скорей! Его афиши в Москве. Неужели «еврейский выскочка» Ободзинский станет угоден ко двору?
На концерт приехал ко времени. Оставил ровно столько, чтоб хватило выйти из машины, подняться и начать. Хотелось взбежать вверх, ворваться в зал, но он медленно поднимался по лестнице «России». Услышав аплодисменты, поторопился к сцене. У кулис – Полад Бюльбюль-оглы.
– А ты здесь как? – полюбопытствовал у Полада и снова услышал взрыв зала. Словно где-то совсем рядом помчались кони, грохоча копытами.
Конферансье приветствовал публику. Валера пытался понять его слова:
– … ский болен. Приносим извинения… Любезно согласился… Встречайте… Бюльбюль-оглы!
Полад побежал на сцену. Публика неистовствовала. Люди свистели, кричали:
– Ободзинского! Давайте Ободзинского! О-бод-зин-ский!
Шум и гул в ушах. И все на миг незнакомое. Люди, стены, сцена. Откуда взялся этот мир? И откуда он сам?
Певец стоял за кулисами и смотрел, как на его концерте поет другой. Словно наблюдал за любимой, что предавалась ласкам с любовником. Нет, сейчас все прекратится. Зал взбунтуется! Но люди слушали Полада и уже после первой песни аплодисменты хлестали Ободзинского по щекам. Он здесь не нужен.
– Да пошло все! – он крутанул головой, смахнув что-то омерзительное, и помчался вниз.
– Валера, подожди, – чья-то рука пыталась ухватить за рукав. – Давай обсудим.
Морозный ветер саданул по лицу.
– Что обсуждать! – прикрикнул Зуперману, выскакивая на улицу. – Пластинки не печатают! Песни записывать не дают. Телевидение закрыто! Это издевательство! Хамство!
Фима остановил такси и обернулся:
– Давай без эмоций? По-мужски. Прошу тебя, – он открыл дверь машины и выжидающе смотрел на Валеру.
Ехать с ним? Нет, уйти. Все равно куда. Остаться одному. Чтобы никого.
– Валера! – взвизгнул кто-то в толпе у дверей «России».
Приметив бегущих к нему девчонок, Ободзинский попятился, еще раз глянул на Зупермана и, впрыгнув в открытую им дверь, хлопнул ею, оставив Фиму на улице.
– На Грайвороновскую везите!
Нестерпимо хотелось выпить. Обещал себе, что не выпьет, пока не добьется признания. Быть может, никогда не случится! Зайти в ресторан, взять водки. Девчонок. Чем не жизнь? Разве не может себе позволить? Деньги есть. Зачем семья, эти концерты с ночи до утра. Бессмысленно. Зря.
Машина гнала по серому равнодушному проспекту, Валера выискивал здание ресторана. Да какие тут рестораны? В центр надо! Прежняя жизнь… Вот где жизнь была. Даже когда ни денег, ни славы. К черту все!
Таксист остановил возле дома. А Валера так и не приказал везти в ресторан. Потерянный и оглушенный, он вышел на улицу. Куда идти?
Возле лавки во дворе в распахнутой дубленке стоял Зуперман. Заскользив по ледовой дорожке, он ринулся навстречу:
– Валера, дорогой. Я ж подумать не мог, что они так переиграют! – следовал по тропинке Фима, взмахивая руками. – И ругался, и просил. Потом тебя искал, – он положил руку на плечо.
Ободзинский резко развернулся:
– Посмешище из меня хотели сделать? Не выйдет!
– Хорошо. Моя вина.
Певец, вдавливая концертными ботинками снег, продолжал нестись невесть куда, не ощущая ни холода, ни земли под собой.
– Да подожди ты! Есть вариант! Пускай не лучший, но действенный.
Валера остановился, ноги впечатались в сугроб:
– Говори!
– Росконцерт. Перейти снова в оркестр к Лундстрему. Я буду твоим администратором.
– Хах… ха. Ха-ха!
– Росконцерту нужны кассовые гастролеры, – не реагировал Фима. – А они составляют планы гастролей по республике. Все концертные организации подчиняются в первую очередь им! Мы им заплатим, они дадут добро ездить по городам без оркестра.
– Росконцерту нужна ломовая лошадь? И эту лошадь ты видишь в моем лице? – не отводил взгляд Валера.
Фима достал Марльборо и, закурив, отвернулся.
– А я согласен! Разгоню всех к чертовой матери! Лошадь, так лошадь. Со мной не считаются. И я не буду!
Валера сел на лавку. Окаменелый от холода. Протянув руку, взял у администратора закурить. Тело ходило ходуном. Нужно успокоиться. Как же Щеглов? А Пивоваров?
– Ладно, – уже спокойнее ответил Валера. – Перейду в Росконцерт. Но Щеглов, Гольдберг и Пивоваров с Солодом останутся со мной.
В апреле Ободзинский поехал в Донецк писать «по собственному желанию». Сообщив директору филармонии Ивану Петровичу Бадаянцу об уходе, он собрал музыкантов в зале.
Витя Миронов, Миша Прохожаев, Михлуха-Маклай, Толя Герасимов, Алик Кичигин, Саша Цыгальницкий, Лева Бельфор, Валера Гольдберг, все рассаживались на места один за другим.
Ободзинский дождался, пока все стихнет, и, сглотнув, объявил:
– К сожалению, я вынужден уйти из филармонии.
– Почему? – выпалили почти хором музыканты.
Вздохнув, Валера опустился на сиденье спереди:
– Не дадут мне дороги здесь. К оркестру прибьюсь.
Послышался скрип сидений и перешептывание. Певец облокотился на ручку и принялся подсчитывать потертые паркетные плитки. Одна плитка, две плитки, три…
– Жалко конечно, – с грустным добродушием произнес Кичигин. – Коллектив у нас классный был. Творческий. Но тоже можно понять.
– Про Питера Брэдли теперь не поговорить, – шутливо намекнул барабанщик Саня Цыгальницкий на извечные разговоры басиста с Щегловым.
– Юра, Борис и Валера Гольдберг со мной перейдут, – объяснил Валера. – Кто-то хочет еще пойти?
– Ну а почему, я до августа могу поработать, – Алик устремился на барабанщика. – Поехали, Саня!
Цыгальницкий согласно пожал плечами.
– Тогда заметано. – Валера поспешил уйти. Он поднялся в гримерку за одеждой, когда его нагнал Гольдберг. Гитарист остановился в дверях:
– У меня тоже концерт окончен. В Одессу поеду…
– Когда вернешься? – подвязывая поясом тренч, спросил певец.
– Валерик, у меня сын. Я хочу видеть, как он растет. Понимаешь?
Валера удивленно обернулся. Друг смотрел серьезно.
– Понимаю, – едва слышно ответил гитаристу и напряженно заходил по трещащему паркету комнаты, – я б тоже ушел. Просто… а вдруг завтра все вообще кончится? Я хоть не с пустыми карманами останусь.
Ободзинский замер у подоконника, изучая крыши зданий по левую сторону. Как же низко плывут облака. За домами дымит. И жжеными шинами пахнет. Наверное, ребятня балуется во дворе.
– Десятый наш десантный батальон! – пропел какой-то пацан, поднимаясь с лавки. Его молодецкая удаль отозвалась глухим ударом в груди. Валера закрыл окно, а показалось, что захлопнулось что-то внутри него. В наступившей тишине вновь обернулся к Гольдбергу и с пьяной бравадой выпалил:
– Все-таки здорово мы с тобой покутили! Помнишь дебош в Массандре? А Витька? – в глазах мелькнула горечь.
– Как ты гидом был? Никогда не забуду.
Валера закурил. Табачный запах наполнил комнату, размазав клубы дыма в догорающих лучах солнца.
– Ну, вот и все. А теперь по домам, – певец раздраженно махнул и вышел во двор. Он бесцельно поплелся по скверу. Зарулив в переулок, остановился. Местная ребятня стучала молотком по какому-то ящику.
– Чем занимаетесь, пацаны? – приблизившись, заметил на лавке гвозди и доски.
– По труду задали, скворечник сколотить, – ответил щуплый, но самый бойкий пацаненок с молотком в руках.
– И как? Получается? – Валера поглядел на птичий домик без крышки.
– С трудом, – кисло поморщился мелкий беленький мальчуган.
Валера взял гвоздь, приладил его к дощечке и ударил молотком. Удар пришелся по пальцу. Боль, прокатившись по телу, узлом завязалась в солнечном сплетении. Он ударил вновь. Сейчас намертво заколотит крышку. Но гвоздь заходил не ровно, а наискось. Валера, усмехнувшись, сдался:
– У тебя лучше получается, – потрепал щуплого парня по макушке. – Плотник из меня никудышный. Певец я.
Положив молоток, он поехал на улицу Маяковского, чтоб передать свою квартиру Алику Кичигину и Саше Цыгальницкому. А следующим днем улетел в Москву.
Время веселий кончилось. Каждый выживает по-своему. И пускай все катится к чертовой матери. Он будет жить так, что позавидуют боги.
В начале лета Валера с Нелей и лундстремовцами сели на поезд и отправились на шефские концерты в Тольятти.
– Когда ты встал у руля в нашем оркестре…, – льстиво начал один из музыкантов.
– Я вовсе не у руля, – с раздражением поправил Валера. – Я сам по себе.
– Зато кассу делаешь себе, ему и вон тому парню. Недаром в коллективе тебя Великим Кормчим прозвали.
Валера странно посмотрел на него. Кассу? И усмехнулся своей глупости: привык, что в Донецке все про музыку да про культуру.
– Чтобы кассу делать, надо крутиться. Думаешь, я «в шоколаде»? Моя жизнь сплошные американские горки. Там неудача, тут неудача. Пру до тех пор, пока моя не возьмет. Как там в «Цитатнике» у него? «От поражения к поражению до полной победы!» Главное, правильные цели ставить. Выполнимые.
– И какие ж правильные? – поинтересовалась Неля.
– Скоро узнаешь, – оставив интригу, усмехнулся муж.
За день до отъезда они гуляли по березовой аллее Жигулевского заповедника вдоль Волги.
– Видишь Стрельную гору? – остановилась Неля, указав на вершину. – Там у Стеньки Разина дозор был.
– Вот! По поводу дозора! – наставляюще заговорил Валера. – Завтра я уеду дела доделать. К одиннадцати будь готова, открой окна и жди. Чтоб дозор не хуже Разина был!
В начале двенадцатого в гостиничный жаркий двор въехала новая «Жигули», перламутром раскрасив утро.
Машина остановилась в тени дуба, дверь раскрылась, и Валера, поправив цветастую рубаху, поднялся на подножку, весело посигналив. Пускай все завидуют. Он сам научился ездить. Сумел заработать. Квартиру купил, машину. Не абы какую – белую!
На втором этаже раскрылось окно.
– Коня для восточной принцессы вызывали?
– Валера! – Неля мгновенно скрылась и через несколько минут выскочила из парадной с чемоданом. – Откуда? Это же целое состояние!
– Подарок от АвтоВАЗа, – зачем-то гордо соврал ей и, резво закинув чемодан, хлопнул багажником: – Теперь Анжелику с родителями заберем и в Одессу на отдых!
– А умеешь? Далеко ведь… Одно дело, когда вы с Борисом по городу…
– Я как-то с Аликом и Цыгальницким в Днепропетровск ехал, – непринужденно ответил, плавно трогаясь с места. Асфальт захрустел под колесами. – Зима тогда стояла. Снег еще не сошел. А у меня даже прав не было.
– Ой, Валеш, не гони только!
– На самолетах мне не нравится. После того, как нас тряхануло над Осетией. Я думал, конец нам. Умирать готовился.
– Валер! – Она испуганно схватила его за руку, показывая на впереди идущую машину.
– Ты меня слушаешь?
Неля улыбнулась:
– Почему тебя в оркестре Мао прозвали?
Валера взял ее за руку:
– Потому что я теперь касса. Кошелек. Москва – это другая жизнь. И люди тут непростые. Каждый норовит другого носом в… У нас теперь на репетициях, знаешь как? Не ржач, как в Донецке. А морды друг другу бьют.
Певец посмотрел на спидометр и сбавил скорость. На кой эта Москва? Песни, концерты – всего лишь работа. Его машина стоит столько же, сколько однокомнатная квартира в столице. В газетах пишут, что плохиш Ободзинский имеет больше, чем министры? Отлично. И хоть здравоохранение запрещает больше положенного отводить артистам, Валера в порядке. Отработает норму с оркестром за пару недель и вперед на чес в другие филармонии! Но может ведь и это когда-то кончиться. Машина поржавеет, дочь вырастет, квартиру разменивать, а деньги? Вложения нужно делать… Во что?
Решение нашлось внезапно. Спустя полгода, зимой в начале 1973-го в дверь позвонил Павел Леонидов. Валера удивленно замер у глазка. Чего это он приперся? С минуту раздумывая, открыл дверь и впустил импресарио. Тот машинально протянул коробку конфет «Подмосковные вечера» и бутылку рома «Боррика».
– Что, все так плохо? Один пить будешь? – сыронизировал Валера.
– Да когда здесь хорошо было! – также шутя ответил Павел и вручив свою куртку, стремительно прошагал в комнату.
Валера повесил одежду и выжидающе откупоривал бутылку.
– Валер, ты не серчай, если что не так. Свалить я отсюда планирую. Хочу, чтоб мой сын жил в свободной стране.
– Куда… Паша?
– В Америку.
– Как? Ты не в Израиль?!
– Я ж только по бумагам в Израиль эмигрирую. Надо уладить дела. Бумаги собрать. Библиотеку раритетную вывезти. А в Штатах у меня знакомый продюсер. Все на мази будет.
Певец заинтересованно вскинул голову, протянул ром и сел рядом.
– Уехать…, – обида на Леонидова исчезла. И этому тут, видимо, житья не дают. – Я тоже раньше думал. Продать квартиру, собраться…
– Так поехали! Ободзинский! Там же совсем другие возможности! Раскрутим тебя. Певец с таким уровнем, как ты…
– С ума сошли? Речи быть не может! – влетела Неля из кухни. – Мы там никому не нужны, Паша! Там своего добра хоть отбавляй! Валера!
Павел осушил бокал. Валера примирительно объяснил:
– Нелюш, ты не поняла. Я никуда и не собираюсь. Едет Паша. Потому библиотеку свою хочет пока нам оставить. Туда ж провезти нереально!
Леонидов пренебрежительно фыркнул на Ободзинского. Неля испепеляла взглядом:
– Валера, обратно не пустят. Мы никогда не увидим родителей. Никогда. Ты это понимаешь вообще!
Резко развернувшись, она засеменила на кухню, продолжая причитать.
– Это что ты сказал про библиотеку? – зашептал Леонидов.
– Продай книги! Ты все равно не увезешь их. Не дадут. Останешься и без денег, и без книг.
Павел, упершись подбородком в ладонь, пытливо смотрел на Валеру.
– Соглашайся, Паша. Никто тебе не заплатит, как я, – нажимал Валера, а сам шуршал мыслями. На сберкнижке у него может и не хватит на библиотеку. Но можно занять. Книги в дефиците. В любой момент их продать, в случае чего. Не слезет с Леонидова, измором возьмет.
– Вечером деньги – утром стулья. Да прямо сейчас! – Валера нарочно достал из кармана бумажки и зашелестел купюрами. Эту тысячу он еще не успел положить на сберкнижку.
Леонидов раздраженно выдохнул. Выпил еще пару бокалов. Озадаченно попрощавшись, он ушел. Из окна Валера провожал его угрюмую фигуру и знал: он возьмет!
Вечером позвонил Дербенев:
– Валер, ты чего делаешь?
– Обдумываю, как развести Леонидова на библиотеку. Чтоб подешевле сторговаться.
– Бросай это, – голос Дербенева был сама восторженность. – Я договорился с «Мелодией», нас на следующей неделе в худсовете ждут.
– Снизошли? – недоверчиво переспросил певец. Глаза загорелись. – А ведь говорил Зуперман: перейду в Росконцерт – и на лад пойдет!
– У нас с тобой столько шедевров впереди! Скоро мы к Зацепину идем, песни к фильму «Тайник у красных камней» писать.
Валера радоваться не спешил. Словно прислушивался, присматривался, острожно ступая по улице Станкевича. Дербенев ждал у дверей худсовета. Заметив Ободзинского, горячо пожал руку.
– Я не опоздал? – певец деловито глянул на часы и остановился рядом с поэтом.
– Как первоклассники стоим. Примут, не примут, – старался шутить Леонид, похаживая по коридору. Валера видел, что поэт нервничает, но не разделял. Напротив, готовился к очередному отвороту, находя в себе лишь снисходительную насмешливость к абсурдной реальности.
Когда прошли в кабинет, Александр Флярковский сел за рояль, Валера вступил с хрипотцой:
Твои глаза, как два тумана,Как два прыжка из темноты…
Члены совета, сосредоточенные и серьезные, поглядели сурово.
– Товарищ Ободзинский, – прервал кто-то из жюристов. – Почему вы хрипите? Приболели? Давайте еще раз и без хрипоты.
– Приболел, – язвительно возразил певец.
– Ну так выздоравливайте и приходите! И Леонид Петрович, что со словами? Какие еще колокола в Советском Союзе? Исправить.
Дербенев вышел со студии злой, Валера иронизировал:
– Товарищи, почему вы хрипите? Уберите колокола! В Союзе не положено!
Ободзинского на худсовете больше не трогали, а вот Леониду Петровичу пришлось три раза текст приводить в порядок, чтобы стал угоден. И снова начались записи в студии.
Валера приходил и без репетиции объявлял начинать. Звукорежиссеры и музыканты смотрели косо:
– Надо хоть пару дублей сперва сделать…
Певец хватался за пиджак и направлялся на выход:
– У меня в день по три концерта. Мне некогда репетировать.
Ему уступали и с первой же записи певец сражал чувствами, эмоцией, голосом. И, не слушая восхищенных ахов, спешил дальше.
Зуперман, будучи администратором, искал для певца варианты гастролей, согласовывал с Росконцертом и, отстегнув им энную сумму, выбирал график по усмотрению Ободзинского.
Апрельским утром на Грайвороновской Фима загадочно поднял бровь. Дымя в форточку сигаретой, прикуренной от предыдущей, он как бы между прочим проговорил:
– Валер, тебе б «заслуженного» cделать. Сразу ставку поднимут, отношения добьемся.
– Да кто ж спорит? Я только «за»… – равнодушно развел руками Валера.
Фима сделал одобрительный жест, отогнув большой палец:
– Во! Будешь на первых порах заслуженным Марийской Республики.