Если они ушли, не заботясь об этом, то, получается, их уже ничто не связывало с этим миром. Они хотели исчезнуть без следа. Наверное, это можно назвать идеальным самоубийством. Хотя постойте, идеальное самоубийство должно быть обустроено так, чтобы не было не только посмертной записки, но и сама смерть осталась никем не замеченной.

Но ведь прыжок с крыши не отнесешь к идеальным самоубийствам. Смерть, немедленно привлекающая внимание множества людей — это уже само по себе посмертное послание.

Что же получается?

Возможно, была иная причина. Кто-нибудь украл их волю, заставил так поступить?.. Нет, тогда это уже не было бы самоубийством.

Единственный логический ответ, который остается — это были просто несчастные случаи?

Девушки не собирались умирать. Поэтому и не было причины писать посмертные записки. Как будто они попали в аварию, выбежав ненадолго из дома.

Именно так и говорила Шики прошлой ночью.

Но, когда я попытался представить себе причину, которая заставила вышедших прогуляться девушек спрыгнуть с крыши, ход моих мыслей застопорился.

— Самоубийства закончатся на цифре восемь. Некоторое время их не будет.

Реплика Шики прервала мои размышления.

До сих пор она выглядела так, словно ее совершенно не интересует эта тема.

— Откуда ты знаешь?

Не спросить я не мог.

Шики отвела взгляд.

— Сходила и посмотрела. Там парили только восемь.

Ее красиво очерченные губы легко произнесли эти невозможные слова.

— Вот как? Оказывается, их было так много? И ты знала, сколько их, с самого начала, Шики?

— Да. Я закрыла этот вопрос. Поставила точку. Но девушки, думаю, еще останутся там еще ненадолго. Не скажу, что это меня радует… Кстати, Тоуко, неужели все люди, которые могут летать хоть немного, кончают так же печально?

— Не знаю. Все люди разные, но из тех, кто пытался летать, используя лишь человеческие силы, пока никто не преуспел. Слова «полет» и «падение» неразрывно связаны. Но чем больше тебя одолевает жажда полета, тем быстрее ты забываешь об этом. И даже после смерти рвешься ввысь, пытаясь прикоснуться к небесам. Бесконечное падение, но не вниз, а вверх, в небо.

Ответ Тоуко-сан заставил Шики нахмуриться.

Она рассердилась… но почему?

Я осторожно спросил:

— Э-э, послушайте, о чем вы говорите? Не понимаю.

— О призраке на вершине здания Фудзё, — ответила Тоуко-сан. — Не видела его своими глазами, и не могу сказать, какова была его природа. Я даже подумывала сходить и посмотреть, когда выдастся свободная минутка, но, раз Шики уже уничтожила его, мы так и не узнаем, что это было.

Вот как. Они действительно рассуждали о потусторонних вещах.

Можно было сразу догадаться, увидав Тоуко-сан без очков.

— Ты ведь слышал историю о девушках, которых Шики видела парящими над зданием Фудзё? Это еще не все — люди говорили, что вокруг них скользила еще какая-то призрачная фигура. Может быть, они оставались над заданием Фудзё потому, что попались в чью-то сеть?

Эта история, которая становилась все сложнее и запутаннее, совершенно мне не нравилась.

Словно для того, чтобы озадачить меня еще больше, Тоуко-сан подвела итог:

— Другими словами, над Фудзё парил всего один человек и вокруг него — тени девушек, покончивших с собой. Призрачные. Понимаешь?

Я кивнул.

Хотя меня не оставляло чувство, что мне не захочется выслушивать эту историю еще раз, когда я узнаю, в чем дело.

Судя по тому, что сказала Шики, она уже разобралась с этим призраком.

С тех пор, как я познакомил этих двоих, прошло уже два месяца. Теперь мне приходится пожинать плоды в виде жутких рассказов. В отличие от этой парочки, мне, как обычному человеку, лучше было бы держаться подальше от подобных происшествий и разговоров о них. Но мне все же не хотелось, чтобы меня игнорировали, и я решил продолжать придерживаться нейтральной позиции.

Шики бросила на меня угрюмый взгляд.

Интересно, что я сделал, чтобы так ее разозлить?

— Но ведь Шики видела там призраков в начале июля? Тогда было всего четыре призрака, я правильно понял?

Мне просто хотелось уточнить, но Шики покачала головой.

— Восемь. Их было восемь с самого начала. И больше самоубийств не будет, на этой цифре все остановится. Но порядок будет обратным.

— Так ты хочешь сказать, что видела восемь призраков с самого начала? Как та странная ясновидящая девочка из телевизора?

— Ничего общего. Со мной все в порядке. Там ненормален сам воздух. Все дрожит и переливается, как на границе горячей и холодной воды.

Тоуко-сан немедленно подхватила тему, истолковав несколько двусмысленные слова Шики по-своему.

— Другими словами, получается, что время там течет неровно, захлестываясь в спирали и водовороты. И сроки, за который какая-то вещь полностью истлеет, рассыплется и сотрется — очень разные. Если хотите знать, индивидуальность человека и память о нем исчезают не одновременно. Когда человек умирает, разве воспоминания о нем немедленно растворяются? Совсем нет, верно? Пока существуют люди-очевидцы, носители воспоминаний, ничто не исчезает бесследно и немедленно. Воспоминания о человеке медленно тают, уплывают и растворяются. Если очевидцем оказывается среда, в которой жил и двигался человек, то воспоминания… нет, правильнее сказать — записи, некоторых особых людей в особых условиях — подобно этим девочкам — могут задержаться и бродить по городу в виде записей-иллюзий. Даже после смерти. Это часть феномена, который представляют собой «призраки». Но видят их лишь те люди, которые отчасти разделяют с ними воспоминания: родители, друзья. Шики — и здесь исключение. В движении подобных «временных голограмм» существуют разные аномалии, но на крыше зданий Фудзё время действительно еле ползет. Воспоминания о девушках, оставшиеся с тех пор, когда они еще были живы, никак не могут догнать нынешнее положение дел. И воспоминания-записи — живут. То, что там видели люди — движение их зыбких теней, потерявшихся в искаженном потоке времени.

Тоуко-сан зажгла следующую сигарету.

Она хотела сказать, что ушедшие в прошлое люди и события не исчезают, если, например, я их помню? Если я их помню — они живы, а… если они живы — их можно увидеть?

Это нечто похожее на галлюцинации… хотя нет, Тоуко-сан использовала слово «иллюзия». Иллюзия — так обозначают то, что не существует в вещественной форме.

Угрюмо заговорила Шики:

— Объяснения меня не слишком интересуют. Призраки неопасны. Что должно беспокоить — так это она. Я ее как следует проучила, но ее настоящее тело находится где-то еще. Если оставить так, то все может повториться снова и снова. Мне наскучило быть телохранительницей Микия.

— Согласна. О Фудзё Кирие я позабочусь. А ты отведи Кокуто домой… хотя нет, до конца его рабочего дня еще целых пять часов. Можешь пока поспать на том этаже.

Палец Тоуко-сан указал вниз. Комнаты вниз ни разу не подметали с прошлого года, и там было грязно, как в котельной.

Шики, как и ожидалось, проигнорировала ее щедрое приглашение. Вместо этого она пробуравила ее взглядом.

— Так что же это было?

Чародейка с сигаретой в зубах неторопливо прошлась по комнате и остановилась у окна. Задумчиво окинула взглядом летний пейзаж.

В комнате не было зажженных ламп, и она тонула в полумраке, освещаясь только естественным светом, падавшим из окна. Со своего места я не мог сказать, миновал уже полдень или нет.

Снаружи пылал ослепительный солнечный свет, очерчивая контур окна яркой каймой. Над пыльным двором дрожал нагретый воздух.

Тоуко-сан помолчала, потом негромко сказала:

— Для начала, следует определить, что означает ее полет.

Я, словно завороженный, следил, глядя ей в спину, как струйка табачного дыма вспыхивает в солнечных лучах. Силуэт Тоуко-сан в сияющей солнечной белизне казался зыбким дрожащим миражом.

— Кокуто, что ты думаешь, когда смотришь на мир с высоты?

Неожиданный вопрос выдернул меня из странного оцепенения.

Я не бывал на большой высоте с тех пор, как еще ребенком оказался на обзорной площадке Токийской башни. Вспомнить, о чем я тогда думал… это давалось с трудом. Единственное, что мне запомнилось — я старался рассмотреть оттуда свой дом, но так и не сумел.

— Какое все оттуда маленькое?

— Не пытайся отделаться глупостями, Кокуто, — холодно произнесла она.

Раньше мне не приходилось над этим задумываться, но невооруженным глазом было видно, что вопрос не так прост, как кажется. Я старательно задумался, пытаясь выдать более серьезный ответ.

— Трудно сказать, о чем именно я думал, но… я восхищался открывающимся простором. Вид с высоты ошеломляет.

Наверное, потому, что ответ был незатейливым и в то же время искренним, Тоуко-сан удовлетворенно кивнула. Не поворачиваясь от окна, она продолжила:

— Вид с высоты поражает воображение и заставляет душу трепетать. Даже самый скучный пейзаж кажется величественным. Но это не единственное чувство, которое вы испытываете, глядя на остальной мир, простирающийся у ваших ног. Вид с высоты пронизывает вас еще одним импульсом…

На слове «импульс» Тоуко-сан прервалась и задумалась.

— Импульс — это не то, что приходит к человеку изнутри, подобно остальным ощущениям. Правильнее сказать, это активное нечто, атакующее субъекта снаружи. Вовсе не обязательно следуя его собственному желанию. Часто — вопреки ему. Словно удар без предупреждения — вот что мы называем импульсом.

Какой же «удар» наносит нам вид с высоты?

«Отдаление». Слишком удаленная точка зрения четко отделяет наблюдателя от остального мира. Люди чувствуют себя в безопасности только тогда, когда их окружают вещи соизмеримой величины. Близкие вещи. Даже если у вас есть подробная карта, и вы видите на ней всю окружающую местность, это ведь не чувственная информация, верно? Она остается только умозрительным знанием. Мир, реальный мир для нас — это только то, что мы воспринимаем собственными органами чувств. Города, страны, континенты — мы воспринимаем их только рациональной частью сознания. И не прочувствуем их, не поверим в них до конца, пока не побываем там во плоти. В повседневной жизни в подобном способе восприятия мира нет ничего плохого — это нормально.

Но если перед вами открывается слишком далекий вид, начинает действовать опасное противоречие. Зона в десять шагов вокруг, которую вы действительно воспринимаете чувствами, в которой вы не сомневаетесь, — и десятикилометровый окоем вдали, на который вы смотрите глазами с высоты. И то, и то — части мира, в котором вы существуете, но… первая ощущается гораздо более реальной.

Понимаете? Вот оно, противоречие. Вы должны бы признать тот простирающийся перед вами громадный мир, в котором живете, гораздо более «своим», чем маленькую площадку на высоте. Но, как бы вы ни пытались, вы не чувствуете интимного родства с этим далеким миром.

Причина в том, что человеческое сознание всегда приучено считать более реальным то, что находится ближе. То, что окружает вас вплотную. Ваше рациональное «знание» о предмете и «знание», основанное на чувственном опыте, сталкиваются в лобовую, и, рано или поздно, одно из них должно будет уступить. Отсюда начинается смятение и тревога.

Я задумался. Какие мысли могут одолевать человека, смотрящего вниз?

«…Каким маленьким и жалким выглядит город отсюда. Не могу представить, что мой дом затерялся где-то там. Неужели этот парк так причудливо зажат границами соседних кварталов? И я и понятия не имел, что там расположено. Это город… город о котором я ничего не знаю. Словно я приехал в совершенно незнакомое и далекое место…»

Такие странные мысли приносит высокая перспектива. Даже если человек еще не перешагнул невидимых границ, отделяющих его от города, на который он смотрит сверху вниз…

Конечно, высокое место отдалено от земли физически. Но Тоуко-сан имела в виду скорее ментальный аспект.

Отличие вида с высоты от обычного состоит только в том, что он отделен от пейзажа горизонтально и вертикально. Главное в точке зрения — можно или нельзя оттуда взирать на окружающее свысока.

— Итак, вы имеете в виду, что смотреть на мир с высоты опасно?

— Если ты зайдешь слишком далеко. В древние времена считалось, что небо — иной мир. Полет фактически равняется переходу в другое измерение, иномирье. Ты можешь утонуть, раствориться в чужом пространстве, если не защитишь себя с помощью технологии. Металла, к примеру. Если нет — ты потеряешь рассудок. Хотя, конечно, если должным образом подготовить и обезопасить свое восприятие, влияние высоты будет не столь сильным. Если у тебя есть прочный якорь, за который можно держаться, если ты крепко стоишь на ногах… Тогда ты снова станешь мыслить разумно, вернувшись на твердую землю.

В самом деле. Когда она упомянула об этом, я вспомнил, как однажды, стоя на краю школьной крыши, вдруг неожиданно спросил себя, что будет… если прыгнуть?

Конечно, это было несерьезно. Просто шутка… или не просто шутка?

Я не имел намерений на самом деле совершать такой странный поступок, почему же эта мысль пришла мне в голову. Мысль, прямиком и со всей очевидностью ведущая к смерти?

Тоуко-сан упомянула индивидуальные различия, но теперь очевидно, что думать о падении, стоя на высоте — обычное дело для большинства людей.

— Это означает, что человек на мгновение становится безумцем?

Тоуко-сан встретила вырвавшийся у меня вопрос сухим смешком:

— Людям свойственно мечтать о запретном, Кокуто. Грезить о шаге через границы, о сломанном табу. Представляя себе невозможные вещи и поступки, люди получают некое странное и извращенное удовольствие. Да, ты прав, что-то в этом роде. Важно отметить то, что эти мысли одолевают жертву лишь в определенном месте. Не стоит об этом забывать. Поэтому, рассматривая подобный случай, я думаю, это не столько безумие, сколько оцепенение сознания.

— Тоуко, нельзя ли покороче? — нетерпеливо прервала ее Шики. Действительно, мы несколько уклонились от первоначальной темы.

— Считаешь, что эти слишком пространно? Но с позиций построения концепции мы всего лишь достигли второго этапа.

— Хочется услышать итог. Надоела ваша болтовня.

— Шики… — укоризненно начал я, но запнулся. Конечно, она говорила слишком ядовито, но в чем-то была права. Не обращая на меня внимания, Шики продолжала:

— Ты говорила, что смотреть с высоты опасно. Тогда чем это отличается от обычной точки зрения? Ведь даже шагая по дороге, мы смотрим на землю сверху.

Хотя Шики слишком уж очевидно искала прорехи в логике концепции Тоуко-сан, я оценил этот аргумент как серьезный.

Конечно, глаза человека находятся выше уровня земли. Тогда это значит, что мы постоянно взираем на землю с некоторой высоты. Чем же отличается этот взгляд по теории Тоуко-сан?

Та кивнула в ответ на слова Шики. Кажется, она была готова перейти к выводам.

— Земля, которую мы воспринимаем плоской, на самом деле немного искривлена. Но мы не замечаем этого. Точно так же и обычную точку зрения не назовешь взглядом с высоты. «Видение» — это вовсе не то, что передают твои глаза. Это то, что воспринимает мозг. Наше «видение» обычно защищено здравым смыслом и, конечно, мы не расцениваем высоту своего роста как настоящую высоту. Просто нормальный уровень отсчета. К понятию «высота» не имеет отношения.

С другой стороны, мы все живем с заложенным в нас понятием о «взгляде с высоты». Просто большая часть людей не придает этому значения. Я имею в виду не физическое зрение, а психическое. Тот, чье сознание несколько шире, пытается подняться выше. Но ему не покинуть клетки. Никогда. Люди сотворены для существования внутри клетки и только там они могут выжить. Человеку не дано смотреть взглядом богов. Перейдя черту, люди превращаются в чудовищ. Гипнос-иллюзия оборачивается в Танатос-смерть.

Произнося эти слова, Тоуко-сан не отрывала от окна того самого задумчивого «взгляда с высоты».

Пока я следил, как она смотрит вдаль, твердо стоя ногами на земле — я вспомнил, что без этого можно попасть в беду — перед мои внутренним взором вдруг возникло зыбкое отражение последнего сна.

Бабочка упала на землю.

Может быть, она смогла бы порхать легче и грациознее, если бы не пыталась следовать за стрекозой. Да, трепеща крылышками лишь для парения, она продержалась бы в воздухе гораздо дольше.

Но, познав стремительность полета, бабочка уже не могла удержать рвущееся в высоту тело.

Плавному парению она предпочла полет.

Немного застеснявшись несвойственных мне поэтических сравнений, я тряхнул головой.

Тоуко-сан бросила окурок в окно.

— То мерцание на вершине здания Фудзё, скорее всего, было видимым отображением разрыва реальности, окружавшим ту женщину. Могу предположить, что необычность в воздухе, которую подметила Шики, представляла собой границу между внешним, реальным миром и внутренним пространством ее клетки. Далеко не каждое человеческое сознание способно воспринять подобную трещину, прерывность непрерывности.

Когда слова Тоуко-сан, наконец, прозвучали, Шики почти незаметно расслабилась. Вздохнув, она задумчиво посмотрела вдаль.

— Прерывность непрерывности? Хотела бы я знать, какую из сторон она считала своей?

Она выглядела незаинтересованной, но ее голос был серьезен.

Голос Тоуко-сан, наоборот, прозвучал слишком легко:

— Конечно, противоположную от тебя.

Таким был ответ.

Граница пустоты: глава 01 04

Ледяной холод заставил похрустывать кости.

Но откуда он происходил, снаружи ее тела или изнутри?

Едва подумав об этом и тут же забыв, Шики продолжала идти вперед.

В здании Фудзё не чувствовалось ни единственного следа человеческого присутствия. Было два часа ночи. Под потолком пустого холла помаргивали белые безжизненные люминесцентные лампы. Кремовые стелы в дальнем конце холла выглядели в искусственном свете настолько безжизненно, что производили впечатление декораций. Лучше бы их скрывала темнота.

Миновав турникет, Шики вошла в кабину лифта.

Там было пусто. В зеркале, составлявшем собой заднюю стенку лифта, отразилась фигура в красной кожаной куртке поверх голубого кимоно. В глазах застыло равнодушное выражение.

Взглянув на отражение, Шики вдавила кнопку со значком «R». Деликатно прозвенев, двери задвинулись, и мирок, в котором она оказалась, вознесся в высоту. Приводимая в действие силой механики и электричества клетка должна была достичь верхнего этажа в течение недолгих секунд.

Закрытое на время пространство. Ничто из внешнего мира не касалось сейчас Шики. Она замкнулась для всего, что могло бы поколебать ледяное спокойствие. Ничто снаружи не могло задеть намеренно опустошенное сознание. Эта маленькая клетка осталась единственным миром, который она воспринимала сейчас.

Двери беззвучно растворились. Снаружи простиралось совершенно иное пространство. Мир бесконечной темноты.

Выпустив Шики на площадку, где была только дверь, ведущая на крышу, лифт торопливо канул вниз, на первый этаж. Точно испугавшись чего-то. Лампы не горели, и в чернильной, болезненной темноте едва светились контуры внешней двери.

Шики шагнула к ней и толкнула наружу.

Беспросветная темнота сменилась прозрачной.

Поле зрения заполнил холодно переливающийся далекими и слабыми огоньками город.

Крыша здания Фудзё была плоской. Бетонную площадку ограждали металлические перила. Единственным сооружением здесь был водяной бак на крыше лифтового тамбура, из которого появилась Шики.

Крыша была простой и скучной. Но вид с нее не принадлежал этому миру.

Вид ночного города с высоты здания, минимум на десять этажей возвышающегося над окружающими домами, выглядел не столько красивым, сколько одиноким и неприкаянным. Словно с вершины бесконечно длинной лестницы вниз, в темную бездну глубокого моря. В загадочной придонной темноте помаргивали слабые огоньки, подобные обманным фонарикам рыб-удильщиков.

Если она могла сейчас охватить взглядом весь мир, то это был мир, погрузившийся в болезненный сон. Возможно, навсегда. Мертвое молчание стиснуло сердце куда сильнее холода. Намного больнее.

Ночное небо было хрустально ледяным. Невозможно далекие звезды сияли подобно алмазам. В черном занавесе была прорезана круглая дыра — луна. Легко было поверить, что луна — не зеркало, отражающее солнечные лучи, а отверстие, через которое можно увидеть другую сторону. В доме Рёги говорили, что на самом деле луна — врата в потусторонний мир.

С древних времен луна покровительствовала женщинам, магии… и смерти.

И посреди этой колдовской луны плавала человеческая фигура.

С восемью силуэтами девушек вокруг нее.

Белая фигура женщины в ночном небе была задрапирована светлой полупрозрачной тканью, похожей на длинное платье. Гладкие черные волосы ниспадали до талии, а белые руки и ноги были утонченно-изящны и хрупки.

Тонкие брови и холодные глаза были прекрасны. Можно было бы сказать, что ей около двадцати лет, если бы сама мысль о том, чтобы мерить призрачное создание человеческими годами, не казалась кощунственной.

Однако женщина не казалась лишь призрачной абстракцией. Она выглядела гораздо более реальной и плотной, чем призраки девушек, парящих вокруг. Их движения выглядели дергаными и смазанными, фигуры — расплывчатыми и неясными. Время от времени они практически исчезали, становясь полупрозрачными.

На крыше не было никого больше, только Шики, белая женщина и парящие вокруг нее кольцом, словно защищая, девушки.

От этого зрелища по коже пробирал мороз. Шики презрительно ухмыльнулась:

— Ты действительно — не из нашего мира.

В самом деле, красота белой женщины уже перешла грань человеческой. Особенно прекрасными казались иссиня-черные волосы, подобные чистому шелку. Если бы над крышей задул ветер, они бы окружили ее змеящимся, переливающимся, блестящим ореолом.

— Мне придется убить тебя.

Взгляд женщины скользнул вниз — она услышала голос Шики. Она парила примерно в четырех метрах над крышей, а за ее спиной разверзлась сорокаметровая пропасть.

Их глаза встретились.

Слов не было. Им не требовалось говорить, чтобы понять намерения друг друга.

Шики запустила руку за отворот куртки и вынула нож. Оружие, больше напоминающее меч, с клинком длиной в ладонь.

Взгляд с высоты, наполненный смертью, подавлял, стараясь захватить сознание Шики.

Белая фигура дрогнула. Разматывая призрачные покрывала, поднялась хрупкая рука, нацелив в Шики тонкий палец. Цвет ее мертвенно-бледных рук что-то напомнил Шики:

… Выбеленная ветром кость или… или лилия.

В безветренной пустоте ночи слова словно повисли, надолго впаявшись в ледяное молчание.

Бледный палец указал прямо в грудь Шики.

На нее накатил вал враждебной воли, наполненной убийством.

Голова закружилась, легкое тело девушки качнулось назад, стараясь восстановить равновесие. Но всего лишь на один шаг.

Парящая женщина слегка заколебалась.

Пронизывающее насквозь внушение, настойчиво побуждающее — «лети!» — не сработало на незваной гостье.

Ее сила, позволяющая властно вкладывать в сознание людей ощущение того, что они отрываются от земли, теряют почву под ногами, до сих пор не давала осечки. Это было не просто внушение, а мощная ментальная волна, сносящая все преграды в испуганном рассудке жертвы, которой оставалось только беспомощно подчиниться. И попытаться взлететь. Или хотя бы в панике броситься бежать, пронизанной животным ужасом перед одной мыслью о полете. Но волна разбилась об Шики и схлынула, оставив только легкое головокружение.

Помедлив секунду, белая женщина повторила атаку, сделав контакт еще более плотным. И вложив не просто внушение — «ты можешь лететь», а тяжелый и жесткий приказ — «ты должна лететь»!

Но взгляд Шики уже нашел ее слабые места.

На обеих ногах, на спине. На левой груди. Невидимые для других линии разрезов, «швы неминуемой смерти». Та, что пересекала грудь женщины идеально подходила для неотразимого удара. Даже если белая женщина была лишь образом, отражением. Шики могла убить даже бога, если он действительно существовал в реальности, неся на себе «швы неминуемой смерти».

Неотрывно глядя на парящее в темном небе враждебное существо, Шики медленно подняла перед лицом руку, в которой был зажат направленный острием назад нож.

На нее накатила очередная волна.

«… Я могу летать. Могу летать. Небо манит меня, притягивает к себе. Я парила и вчера, но сегодня взлечу снова. Еще выше. Свободно. Безмятежно. Счастливо… Скорее! Скорее! Мне… мне пора!..»

«В небо?.. Ты зовешь меня к свободе?»

«Да, да, да. Сбросить оковы реальности. Избавиться от тяжести. Выскользнуть из цепей. Слиться с небом, раствориться… Оторваться от земли. В полет, без тяжести мыслей и сознания!.. Идем. Идем. Идем, идем, идем… ИДЕМ же!!!»

— Да ты смеешься.

С этими словами Шики спокойно подняла пустую левую руку.

Уже не для защиты — внушение не действовало больше. Ее холодные слова словно следовали неслышной музыкальной теме, ложились на жесткий размеренный ритм:

— Во мне нет тяги к небу. Не чувствуя себя живой, я не знаю боли, что несет с собой жизнь. Если честно, ты мне не нужна. Не интересна.

Не ощущая привязанности к радости или горечи жизни, Шики не жаждала, как другие, избавления от этой сладкой боли. И не попалась в ловушку.

— Но то, что ты поймала его, мне не нравится. Я первая его нашла. И заберу обратно.

Ее левая рука схватила пустоту и потянула на себя.

Пойманная невидимой хваткой белая женщина подалась навстречу Шики, и, словно рыбки в сети, за ней последовали безмолвные тени девушек, парящие вокруг нее.

Лицо женщины исказилось, она отчаянно напряглась, обрушивая свою побуждающую к смерти волю на Шики. Беззвучный крик заставил все вокруг на мгновение выйти из фокуса и расплыться:

— Падай!!!

Проклятие не подействовало. Шики грозно парировала:

— Падай сама.

Лезвие пронзило грудь схваченной женщины. Легко, словно яблоко. И так точно, что даже жертва не могла не оценить безупречности удара.

Крови не было.

Сокрушенная разящим ударом клинка белая женщина только вздрогнула. Шики без усилия швырнула ее тело через перила, в зияющую над безмолвным городом темную пустоту.

Миновав эту грань, тело женщины беззвучно и медленно ушло вниз. Ее волосы не трепетали на ветру, словно во сне, и силуэт в белых одеждах канул и растворился в океане темноты.

Подобно тонущему в чернильном океане цветку.

Развернувшись, Шики направилась к выходу с крыши.

Оставив за спиной призрачные силуэты парящих девушек.

Граница пустоты: Часть 01 05

Чудовищный удар.

Я вскинулась и очнулась, все еще чувствуя пронзающую мою грудь холодную сталь.

Насколько сильным нужно быть, чтобы так легко проткнуть насквозь человека. Или… дело было не в этом? Это не была жестокая, тупая и грубая сила. Нет, в ударе не было ничего лишнего, острие прошло гладко, чисто и изящно, не задев костей, скользя среди мускулов, словно обтекая их. Концентрация энергии и чувство меры, вложенное в удар, поражали.

Я отчетливо ощутила смерть, сокрушившую мое тело. Я слышала хруст своего распоротого и вскрытого сердца. Этот звук оказался гораздо страшнее, чем сама боль. Меня охватил страх и одновременно — странное наслаждение. Необычайной, невозможной остроты.

Ледяной холод и дрожь, промчавшиеся по позвоночнику, заставили помутиться рассудок, а тело — выгнуться в конвульсиях. Невероятное одиночество и скорбь, отчаянная жажда уходящей жизни заставили меня беззвучно зарыдать.

Нет от страха или боли.

Потому, что это чувство подступившей смерти оказалось таким пронизывающе-острым… даже для меня. Хотя я каждую ночь засыпала не зная, смогу ли встретить утро живой.

Спастись, избавиться от этого чувства было невозможно.

Я влюбилась в него, совершенно потеряв голову…

Раздался звук открывающейся двери. Часы недавно пробили два, и солнце ощутимо пекло сквозь закрытое окно. Время обхода еще не пришло, скорее всего, это был посетитель.

В моей одноместной больничной палате не было больше никого. Только яркие солнечные лучи, занавески, которые никогда не трепетали на ветру, и эта кровать.

— Простите, вы — Фудзё Кирие?

Посетитель оказался женщиной. Заговорив хрипловатым голосом, она подошла и остановилась над кроватью, не пытаясь присесть. Ее взгляд был отчетливо холодным.

Она была пугающей. В голосе и шагах отчетливо звучала угроза.

Но внутри, в глубине души, я была счастлива. Ведь прошло уже несколько лет с тех пор, как ко мне кто-то приходил. Я приняла бы любого, пусть даже саму смерть, пришедшую поговорить, прежде чем забрать меня с собой.

— Вы — мой враг, не правда ли?

Посетительница кивнула.

Я напряглась, пытаясь рассмотреть нежданную гостью.

…Из-за резкого солнечного света я видела только ее силуэт. На ней не было жакета, и отглаженная блузка делала ее немного похожей на учительницу. Я слегка успокоилась, хотя ярко-оранжевый галстук, слишком яркий для белой блузки, заставил меня поморщиться.

— Это… вы? Или вы… его знаете?

— Нет. Но я знакома с ними обоими: с тем, кого вы забрали, и с той, которая вас атаковала. У нас подобралась компания довольно странных людей, вы не находите? Должно быть, не повезло.

Говоря это, женщина потянулась и вытащила что-то из кармана. Потом, спохватившись, сунула обратно.

— Простите, забыла, что здесь не курят. Кроме того, у вас, как я погляжу, слабые легкие. Дым повредит вам.

В ее голосе прозвучало огорчение, и я поняла, что это была пачка сигарет. Мне ни разу в жизни не довелось прикоснуться к ним. Неожиданно захотелось посмотреть, какой станет гостья с сигаретой. Наверное, сигарета будет смотреться в ее руке так же естественно, как естественно брюки змеиной кожи обтягивают манекен в витрине.

— У вас плохо не только с легкими? По всему вашему телу — опухоли, а внутри саркома, еще хуже. Кажется, волосы — единственное, что еще здорово. Удивительно, все же, сколько в вас еще осталось сил. Ведь обычный человек умер бы уже давно, не перенеся этих тягот. Сколько же лет вы провели здесь, Фудзё Кирие?

Ответить я не смогла.

— Не знаю. Я давно потеряла счет.

Потому, что это было бессмысленно. Я не выйду отсюда до самой смерти.

Женщина кивнула:

— Понимаю.

В ее голосе не было ни сочувствия, ни вражды — мне это не понравилось. Ведь единственное, чего люди не жалели для меня — это сострадание. Она же не расщедрилась даже на это.

— Ваша грудь, которую проткнула Шики, не болит? Она сказала, что ударила точно в сердце, рядом с аортой. Предположу, что это был легочный клапан.

Сказав это совершенно нормальным тоном, она вопросительно посмотрела на меня. Удивительная женщина. Я не смогла сдержать улыбки.

— Вы странная. Разве я бы смогла говорить с вами, будь это так? С рассеченным сердцем?

— Безусловно. Я спросила только уверенности ради.

Конечно. Она просто убедилась в том, что я была именно той, кого ударила странная девушка, одетая в причудливую смесь японской и европейской одежды.

— Эффект не замедлит сказаться. Глаза Шики могущественны. Даже если то существо было вашей второй ипостасью, удар настигнет и вас через некоторое время. Перед этим мне хотелось бы спросить вас кое о чем. Поэтому я и пришла.

Вторая ипостась? Должно быть, она имела в виду вторую «меня».

Она продолжала:

— Не могу представить себе, что это вы парили там в реальности. Можете объяснить, что же это было?

— Я не знаю, также как и вы. Много лет не видела уже ничего, кроме этого окна. И это было ужасно. Я смотрела на мир из него сверху вниз. Деревья меняли цвет с круговоротом сезонов, люди приходили и уходили из госпиталя. А я оставалась здесь. Они не услышали бы меня, даже если бы я кричала, и мои руки не могли дотронуться до живых листьев, как бы я ни тянула их. Эта комната пропитана моим страданием. Страдая, я ненавидела тот мир. Разве не это называют проклятием?

— Вот как. Надо полагать — это кровь Фудзё. Древняя чистокровная линия. Клан жрецов и служителей. Вероятно, их настоящей силой были проклятия. Сама фамилия Фудзё происходит от знака «фудзё», что значит — «нечистый».

Линия крови.

Моя семья. Она исчезла несколько лет назад. Вскоре после того, как я была госпитализирована, мои родители и брат погибли в автокатастрофе. С того времени мое пребывание здесь оплачивал друг отца.

— Проклятие не бывает бессознательным. Чего вы хотели добиться?

Я не знала сама. Даже ей не разобраться.

Но я ответила:

— Вам ведь не приходилось тянуться к внешнему миру? Отчаянно, безнадежно? Бесконечно? Столько лет, что вы утратили связь с реальностью? Я ненавидела, презирала и страшилась его. Я пожирала его глазами отсюда, не зная ни минуты покоя. И мои глаза стали странными. Чувствуя себя так, словно парю в небе, над этим садом, я взирала на мир с высоты. Это было чувство, словно мои глаза отделились от тела и сознания, бросив их здесь. Но сама я так и не смогла тронуться с места, и осталась тут, безнадежно глядя вниз через окно.

— Вероятно, вы запечатлели этот вид в сознании так плотно, что смогли видеть его сразу со всех сторон… Тогда вы и начали терять зрение?

Удивительно. Она заметила, что я практически ослепла?

Мне осталось только кивнуть.

— Верно. Мир выцвел, и под конец вокруг не осталось ничего. Сначала я думала, что все исчезнет и растворится. Но ошиблась. Действительно исчезло все. По крайней мере, все, что можно было увидеть. Но это ничего не значило — мои глаза к тому времени уже парили отдельно от меня. И хотя все, что мне осталось видеть — пейзаж вокруг больницы, этого было достаточно. Я ведь все равно не могла выйти из нее. Ничего не изменилось. Ничего…

Кашель прервал меня. Мне так давно не приходилось столько разговаривать, что горло горело огнем.

— Понимаю. Ваше сознание ушло в небо. Но как получилось, что вы еще живы? Если бы призрак на крыше здания Фудзё нес его в себе, вы бы уже были мертвы от руки Шики.

Да, я и сама не могла понять, почему.

Та девушка… кажется, ее звали Шики. Как же она смогла пронзить меня? Ведь моя парящая в небе ипостась не могла коснуться материальных предметов, но в обмен и сама оставалась недосягаемой для всего вещественного. Но эта девушка убила ее, словно реальное, живое тело.

— Ответьте мне. Та Фудзё Кирие, что парила в небе — это были действительно вы?

— Нет. На самом деле — нет. Та «я», что парила в небе, давно оставила ту «меня», которая могла на небо лишь смотреть. Она улетела прочь. Меня бросила даже я сама.

Женщина подняла брови. Впервые на ее лице возникли следы каких-то чувств.

— Получается, ваше сознание не разделилось надвое. Был кто-то еще, кто дал вам, помимо одного вместилища души, новый сосуд. И вы контролировали два тела одним рассудком? Оказывается, все было совсем не так, как казалось.

Я не могла не согласиться.

Забыв о жалком положении своего реального «я», я смотрела на мир с высоты новыми глазами. Но ни одна из нас так и не смогла ступить ногой на твердую землю, и мы лишь бессильно и бесцельно парили в вышине. Мир за окном больничной палаты отверг меня — и я не могла больше стать его частью, как бы ни жаждала этого.

В итоге, мы все же оказались крепко связаны.

— Теперь понятно. Но разве вам недостаточно было грезить внешним миром? Не думаю, что стоило позволить тем девочкам падать.

— Девочкам?.. Ах, да. Тем девочкам, которым я так завидовала. Им не посчастливилось. Но я ничего не делала — они упали сами.

— Ваша ипостась на вершине здания Фудзё была скорее энергией, сгустком виртуальной воли. И вы это использовали, верно? Всех этих девушек с самого начала отличала способность к полету. Даже если она присутствовала лишь в виде образов в их сознании — хотя в некоторых могла быть и настоящая сила. Люди, летающие во сне, не так уж редки, хотя это почти никогда не приводит к неприятностям. Почему? Потому, что они делают это только во сне и не посягают творить подобное во время бодрствования, в здравом рассудке. Находясь же в бессознательном состоянии в своей кровати, они не могут причинить вреда ни себе, ни другим. Погибшие девушки отличались от обычных людей. Не будем вспоминать Питера Пэна, но гораздо легче летать во сне в детстве. Может быть, одна или две из них действительно парили во сне, а остальные лишь грезили о полете. Но вы заставили их непрерывно думать о полетах. Вы смогли заронить в них неистовую жажду, дали ощутить наяву тот безграничный восторг и освобождение, что сопровождает полеты в грезах. В результате они ощутили себя способными парить. И они были правы… но — только в бессознательности. Ведь летать лишь с помощью слабых человеческих сил очень трудно. Даже я бы не смогла проделать это без метелки. Шанс взлететь, находясь в сознании, очень низок. А они попытались повторить видения из своих грез. И случилось то, что и должно было случиться — девочки рухнули вниз.

— Да, они парили вокруг меня. Я надеялась, что они станут моими друзьями. Мне было очень больно узнать, что они лишь плавают, как рыбки, не замечая меня. Ведь в них не осталось сознания — они ничего не понимали и не воспринимали. И тогда я подумала, что, проснувшись, придя в себя, они все же осознают мое присутствие, и мы сможем поговорить. Только по этой причине я…

— Вам холодно? Вы дрожите.

Голос посетительницы был холодным и жестким, как пластик.

Дрожь не ушла, даже когда я обхватила себя руками. Жалкая картина.

— Позвольте мне спросить еще кое-что. Почему вы так жаждали неба? Ведь вы презирали внешний мир целиком, без остатка.

Наверное, потому…

— Небу нет конца. И я подумала, что если улечу так далеко, как только смогу, то найду мир, который не захочется ненавидеть и презирать. Если бы я только смогла…

— И у вас получилось? Найти такой мир?

Меня трясло так, что уже начали выстукивать зубы. Глазам сделалось горячо.

Я смогла лишь еле заметно кивнуть.

— …Каждую ночь, засыпая, я страшилась, что не увижу следующего рассвета, что не доживу до завтра. Я знала, что мне могло просто не хватить сил вернуться из дремотного забытья.

Дни были, как туго натянулась струна, резонирующая страхом смерти. Но, может быть, именно поэтому я остро чувствовала себя живой. Ощущение подступающей смерти было единственной реальностью, на которую я могла опереться. Превратившись в пустую оболочку, точно сухую сброшенную шкурку цикады, я наслаждалась чувством жизни перед лицом неминуемо подступающего конца. Все верно. Смерть стала для меня гораздо ближе и роднее жизни. Свободно лететь, без границ, без преград… лететь, куда захочу.

— И вы выбрали моего мальчишку спутником в смерть?

— Нет. Тогда я еще не потеряла надежды, я еще не знала… Я цеплялась за жизнь и жаждала летать в этом мире. В мире живых. Я… надеялась, что смогу… вместе с ним…

— У вас с Шики много общего. Вы обе метались, ища избавления… и выбрали Кокуто. Хотя в том, чтобы искать счастье жизни, ощущение причастности к жизни в другом человеке, нет ничего плохого.

Кокуто. Вот в чем дело. Та девушка, Шики, пришла вернуть его обратно. Мой спаситель оказался и моей смертью. Какая ирония. Но я не чувствовала горечи сожаления от этой мысли.

— Он — настоящий ребенок в душе. Такой прямой и ясный. Он смог бы полететь куда угодно, если бы поверил, если бы попытался… Я хотела, чтобы он взял меня с собой.

Глазам снова сделалось горячо. На руку капнуло. Я… плакала?

Печаль стиснула мое сердце. Если бы я действительно смогла уйти с ним, оставить за спиной опостылевшие стены… я была бы счастлива? Кто знает — ведь это была лишь мечта. Мечта из разряда тех, что никогда не воплощаются в жизнь. Именно потому они так прекрасны и заставляют сердце сжиматься, а слезы капать сами по себе. Единственная мечта, которая у меня появилась за эти годы.