— Ну, в этом нет ничего героического, — запротестовал Ромстед. — Я совсем недолго обладал этим богатством, так что даже не успел к нему привязаться.

— Остается только надеяться на то, что деньги все же отыщут.

— А не мог отец поместить их на счет в другой банк? Или положить в личный банковский сейф?

— Нет. Мы полностью исключили эту возможность — конечно, не без помощи полиции. Проверили каждое отделение банков в Калифорнии и Неваде и даже разослали описание его внешности — на тот случай, если он по каким-то причинам воспользовался другим именем. Но не обнаружили ни малейшей ниточки.

— Да, звучит не слишком обнадеживающе, — заметил Ромстед.

— Есть еще одна проблема. С официальным утверждением завещания и оценкой имущества. Дело застопорилось, потому что нам не известно, сколько стоит это имущество.

— Я, кажется, понимаю, о чем вы. Это из-за федеральных налогов?

— Совершенно верно. Тут не все концы сходятся. А парни из налогового департамента не принимают к рассмотрению суммы плюс-минус четверть миллиона долларов. С их точки зрения, последним владельцем этих денег был ваш отец. Если он на них что-то купил, то это должно быть оценено, и объявленная стоимость добавлена к стоимости имущества, подлежащего налогообложению. А если деньги у него украли после того, как он вынес их из банка, то это может кардинально изменить всю картину, но сначала нам придется доказать, что они были украдены, и ответить на вопросы: кем, где и когда? Если удастся все это сделать, то, возможно, мы вернем деньги.

Практически все состояние вашего отца вложено в ценные бумаги. Из недвижимости он владел только ранчо в Колвиле: это десять акров земли, дом с обстановкой и другие постройки. Общая оценочная стоимость около семидесяти пяти тысяч долларов. Вы наследуете все это хозяйство плюс автомобиль плюс то, что останется после уплаты налогов и причитающихся долей Обществу оперного искусства Сан-Франциско, симфоническому оркестру и трем женщинам в Европе и на Дальнем Востоке — как я полагаю, его давним возлюбленным. Даже если пропавшие деньги вернуть не удастся, они все равно будут обложены налогом, так что вы можете рассчитывать тысяч на восемьдесят. Таким образом, при нынешнем положении дел всего вы получите по завещанию чуть больше ста пятидесяти тысяч долларов вместо четырехсот тысяч, как это могло быть.

Ромстед кивнул:

— В любом случае это гораздо лучше, чем кукиш с маслом. Я вообще ни на что не рассчитывал. — Потом в его голове возник новый вопрос:

— А как он ухитрился получить такую кучу наличных сразу? Ведь не держал же он столько на счету?

— Конечно нет. Он попросил своего брокера продать ценные бумаги на эту сумму и перевести выручку в банк.

— Он с ним разговаривал лично или по телефону?

— По телефону.

— Когда?

— По-моему, шестого июля. Подождите минутку. — Боллинг нажал на рычажок и сказал в интерком:

— Рита, будьте добры, принесите мне дело капитана Ромстеда.

Седовласая женщина, скорее похожая на почтенную мать семейства, чем на секретаршу, вошла в кабинет с папкой в руках. Даже не взглянув на посетителя, она с достоинством удалилась, притворив за собой дверь. Боллинг зашелестел бумагами, продолжая рассказ:

— Его финансовые дела вела небольшая брокерская фирма «Винегаард и Стивенc». Ваш отец позвонил своему поверенному Винегаарду в четверг шестого июля, в семь утра по местному времени, как раз к открытию нью-йоркской фондовой биржи. Он зачитал список ценных бумаг, которые следовало продать, и попросил поместить выручку на его счет в Первом Национальном банке Северной Калифорнии, который находится на Монтгомери-стрит. Он распорядился не затягивать с продажей, деньги ему были нужны не позднее следующей среды, к двенадцатому июля. И разумеется, прежде чем снять деньги со счета, их необходимо было очистить от пошлин.

— А когда он предупредил банк?

— В понедельник, десятого, он позвонил и переговорил с Оуэном Рихтером, одним из администраторов, с которым был знаком лично. Сообщил о предстоящем депозите, попросил как можно скорее провести все формальности и предупредил, что намерен получить наличными.

— Он не просил Рихтера позвонить ему, когда деньги поступят в банк?

— Нет. Сказал, что перезвонит сам. Что и сделал во вторник утром. Все уже было готово, поэтому он просто пришел и забрал деньги.

— В банк он приходил один?

— Да. Я специально справлялся об этом у Рихтера. Тот сказал, что капитана Ромстеда никто не сопровождал. Ваш отец был трезв, спокоен и абсолютно здоров. Правда, когда Рихтер попытался отговорить его брать деньги наличными, он слегка вышел из себя, но пререкаться не стал, сказал только, что деньги нужны ему для сделки. Все это очень на него похоже. Он крайне редко давал себе труд что-либо объяснять и терпеть не мог, когда лезли с непрошеными советами. Ромстед согласно кивнул:

— Винегаарду отец тоже ничего не объяснил?

— Нет, конечно. — Боллинг слегка улыбнулся. — Сомневаюсь, что тот ожидал чего-то другого: он ведь давно вел дела вашего отца. Единственное, с чем Винегаард никак не мог согласиться, так это с тем, как он отобрал акции на продажу.

— То есть?

— Обычно если вы по каким-либо причинам ликвидируете часть портфеля ценных бумаг, то подходите к этому делу серьезно, избавляетесь прежде всего от ненадежных, неперспективных, падающих в цене акций. Но Гуннар поступил по-другому. Просто прошелся сверху вниз по списку, пока общая сумма слегка не превысила двести пятьдесят тысяч, и велел Винегаарду продать их все подряд.

— Но это же глупо!

— Конечно. Особенно для человека, который несколько лет подряд удачно играл на фондовой бирже. Как я уже сказал, Винегаард возражал, — по крайней мере, пытался это делать, — но капитан недвусмысленно указал ему на место.

— Не понимаю. — Ромстед покачал головой. — Кстати, чуть не забыл, что там насчет расходов на похороны? Или, может быть, остались неоплаченные счета?

— Нет. Обо всем этом уже позаботились.

— Значит, вы, как его душеприказчик, оплатили их?

— Нет, это сделал он сам, когда составил завещание. Сразу же после того, как капитан поселился здесь, он заключил договор с похоронным бюро и заплатил за свои похороны вперед. А также за надгробие.

— Но почему? Может, ему угрожали?

— О нет, тут дело совсем в другом. Просто он скептически относился к самому ритуалу погребения — считал, что похоронная индустрия паразитирует на скорби семьи. Говорил, что им только пойдет на пользу, если они будут иметь дело с еще живыми клиентами. Капитан выбрал самый дешевый гроб, какой только у них нашелся, заставив сбить цену до минимума, заплатил за него и передал мне квитанцию. Я тогда еще обратил его внимание на то, что если он проживет до ста десяти лет, то эта сделка окажется невыгодной. Но он возразил, что при такой инфляции не потеряет ни цента. И, если не принимать во внимание случившиеся, в общем-то был прав.

— Просто замечательно! А затем тот же самый человек, такой дальновидный и предусмотрительный, разгуливает по улицам Сан-Франциско с полным чемоданом денег, как какой-нибудь идиот.

Боллинг только развел руками:

— Да, тот же самый. Ромстед поднялся:

— Что ж, спасибо, мистер Боллинг, что ввели меня в курс дела. Не стану больше отнимать у вас время.

— Мы будем держать с вами связь. Вы прямо сейчас намерены вернуться в Сан-Франциско?

— Видимо, сегодня ночью или завтра рано утром. Сейчас мне бы хотелось съездить туда, где он жил, если вы объясните, как найти дом.

— Я дам вам ключ, так что вы сможете зайти внутрь.

Они вышли в приемную, и Боллинг достал из сейфа ключ с привязанным к нему картонным ярлыком.

— Только когда будете уезжать, проверьте, чтобы все было заперто. Вам надо попасть на Третью улицу, это к западу отсюда. Она вас выведет на шоссе. Дом находится по правую сторону, примерно в четырех милях от города; узнать его легко — белый кирпич, Мамонтово дерево5, и красная черепичная крыша.

Ромстед вернулся в мотель. Он хотел позвонить Майо, но было еще слишком рано.

Глава 3

Взглянув на показания счетчика, Ромстед свернул на Третью улицу. Проехав несколько жилых кварталов, он выехал на неогражденное шоссе с двухсторонним движением, пролегавшее среди поля полыни. Справа тянулся невысокий горный кряж. Дорога была пустынна, пока в зеркале заднего обзора не возник «континенталь», пытавшийся на большой скорости обогнать Ромстеда. Машина уже начала обходить его, когда на встречной появился пикап, и «континенталь» вынужден был отложить маневр и свернуть на прежнее место, почти прилипнув к бамперу Ромстеда.

Пикап проехал, и «континенталь», взвизгнув резиной, рванул вперед. Когда машина проносилась мимо, Ромстед успел разглядеть силуэт блондинки, сидевшей за рулем. «Континенталь» был уже в сотне ярдов впереди него, потом он вдруг неожиданно затормозил, и Ромстеду пришлось резко сбавить скорость, чтобы не врезаться в лимузин, который свернул на проселок, ведущий вверх по холму двумя заборами белого цвета. Ромстед раздраженно выругался. А еще говорят, что калифорнийские водители — самоубийцы! На вершине холма стоял дом с покатой крышей, какие обычно строят на ранчо, а к обвитому плющом столбику на обочине дороги был прикреплен белый почтовый ящик с надписью: «Кармоди».

Через пару сотен ярдов шоссе сворачивало по краю гряды направо, и Ромстед увидел наконец то, что искал. За невысокой изгородью виднелся загон для скота, а к дому вела дорожка из красного гравия. Дом его отца был единственным жильем в окрестности; дальше шоссе снова уходило влево и через четверть мили исчезало за подъемом. Ромстед свернул к дому.

Остановившись перед пристроенным к правой стене дома гаражом, он вылез из машины. На гравиевой дорожке его ботинки издавали резкий, скрипящий звук. Окаймленный цветущими клумбами тротуар вел в парадному крыльцу. Над входом находилась решетка, увитая диким виноградом. За дальним углом дома виднелось огромное хлопковое дерево. Большие подъемные двери гаража были закрыты, а шторы на всех окнах фасада задернуты. Дорожка из красного гравия, огибая гараж, вела на задний двор. Ромстед пошел по ней.

Широкая насыпная терраса, вымощенная плитами, раскинулась между двумя крыльями дома, занимая весь задний двор. В глубине двора стоял деревянный сарай, в котором, вероятно, находился насос для колодца, немного подальше — свежевыкрашенный загон для скота и небольшой амбар. Справа, на вершине холма, виднелась купа деревьев и часть стены патио — должно быть, задворки владений Кармоди.

Обойдя вокруг дома, Ромстед вернулся к парадному входу, открыл дверь ключом, взятым у Боллинга, и вошел внутрь. Он оказался в маленькой прихожей с покрытым керамической плиткой полом. Затхлый воздух давно запертого помещения был настоян на запахе бесчисленного количества выкуренных сигар. Одна дверь вела в гостиную, а дверь справа открывалась в кухню. Еще одна дверь — слева — связывала прихожую с коридором, тянувшимся вдоль спального крыла дома.

Ромстед прошел через кухню и открыл дверь в гараж. Окон там не оказалось, и освещение было крайне скудным. Он щелкнул выключателем, сомневаясь, будет ли от этого толк, но под потолком слабо вспыхнули две лампы. «Насос, — подумал Ромстед, — его оставляют включенным, чтобы поддерживать систему водоснабжения и автополива». В гараже стоял голубой «мерседес», чуть ли не до самой крыши покрытый беловатой пылью, его лобовое стекло было залеплено расплющившимися насекомыми. Очевидно, этой колымаге пришлось проделать немалый путь и на хорошей скорости. Ромстед пожал плечами, удивляясь, как старик ухитрился так запылиться по дороге до Сан-Франциско. Хотя «мерседес» мог быть таким еще до поездки.

Несомненно, Брубейкер все уже проверил, однако Ромстед тем не менее открыл левую дверцу и взглянул на вставленную в рамку карточку техобслуживания. На ней значилось:

«Джерри\'с Шелл сервис, Колвиль, Невада» и дата — четвертое июля 1972 года. Замена масла и смазки при показании счетчика 13 073 мили . Нагнувшись, Ромстед посмотрел на счетчик. Он стоял на отметке 13 937 миль . Наезжено больше 800 миль . До Сан-Франциско приблизительно 270 миль , туда и обратно — 540. Значит, между четвертым и четырнадцатым июля старик где-то наездил еще 300 миль . Что ж, может быть, это что-то и означает, а может быть, и нет.

Погасив свет, Ромстед вернулся в кухню и нажал на кнопку автоматического замка, чтобы запереть дверь гаража. Другая дверь из кухни вела в гостиную, служившую одновременно и столовой. Пол покрывал грубый длинноворсовый ковер, одна стена была задрапирована белой тканью. Справа стоял обеденный стол, за ним — громоздкий буфет и длинный диван, служивший границей между «гостиной» и «столовой». В гостиной возле камина, выложенного из белого кирпича, стояли два кожаных кресла и кофейный столик, однако взгляд прежде всего притягивала внушительная коллекция дисков и хай-фай6 аппаратура.

Ромстед направился в гостиную, но, обходя диван, увидел на нем небольшой чемоданчик. Это резко контрастировало с идеальным порядком, царившим в комнате, поэтому он остановился, вспомнив вопрос, заданный им Брубейкеру насчет каких-либо следов борьбы в доме. Это было странно. Почему человек, одержимый истинно моряцкой страстью к тому, чтобы каждая вещь имела свое место и находилась на этом самом месте, бросил этот чемодан в гостиной?

Это был небольшой чемоданчик из черной пластмассы, без каких-либо опознавательных отметок. Ромстед попробовал замки. Чемоданчик оказался не запертым. Сверху лежал коричневый шелковый халат. Отложив его в сторону, он принялся рыться в содержимом. Пижама, скатанная пара носков, свежевыстиранная рубашка, пара галстуков, шорты и пластиковая сумка с грязной рубашкой и нижним бельем. На дне лежали застегивающийся на «молнию» кожаный несессер, наполовину пустая коробка сигар «Упманн» и несколько спичечных картонок с рекламой ресторана в Сан-Франциско и отеля в Лас-Вегасе, а также нескольких банков и ссудных компаний. Одним словом, ничего интересного, к тому же Брубейкер наверняка все это уже видел.

Но почему этот чемодан оказался здесь? Ромстед неторопливо вынул из коробки один из алюминиевых пенальчиков, отвернул колпачок и вытряхнул сигару. Она была вложена в тонкий деревянный футляр из шпона, а потом еще завернута в бумажную обертку. Он развернул ее и понюхал. В пору зеленой молодости Ромстед какое-то время курил сигары, пока совсем не бросил курить, но даже по прошествии стольких лет все еще мог оценить аромат дорогого табака. Он вышел на кухню, отыскал нож, обрезал кончик сигары и прикурил от бумажной спички.

Сделав глубокую, оценивающую затяжку, он вынул сигару изо рта и оставил медленно тлеть, на его лице при этом отразилось благодушное удовлетворение. Воистину, если вам нетерпится угробить себя, обставьте это дело с имперским шиком: например, появитесь в операционной, где вам будут производить вскрытие, на носилках из королевского пурпура, которые бы несли нубийские рабы. Курение дорогих сигар — наиприятнейший способ самоубийства. Ромстед поднял шелковый халат, намереваясь положить обратно в чемодан, когда из его складок выскользнуло что-то золотистое и мягкое — желтоватый мех какого-нибудь несчастного зверька или скальп скандинавского поселенца? Но это был локон волос. Точнее, шиньон.

Какое-то время он недоуменно разглядывал волосы, потом тяжело вздохнул. Теперь не оставалось ни малейших сомнений, что чемодан принадлежал старику; женский шиньон только еще раз подтверждал это. Мать Ромстеда — если только она не зареклась волноваться по поводу любвеобилия своего муженька с самого начала семейной жизни — пролила, наверное, немало слез, обыскивая сумки старого развратника в поисках губной помады, карандашей для глаз, трусиков, бюстгальтеров и сережек. Если б только знать, кто эта потерявшая оперение подружка из Сан-Франциско и где она сейчас, возможно, он сумел бы ответить сразу на множество вопросов. Однако как это узнаешь? Швырнув шиньон обратно в чемодан, Ромстед положил поверх него халат и захлопнул чемодан. «Интересно, заметил ли его Брубейкер?» — неожиданно для себя подумал Ромстед, потом решил, что если нет, то грош цена ему как полицейскому.

По углам гостиной напротив дивана возвышались большие колонки. Они были оправлены в какое-то темное дерево, которое Ромстед счел за эбеновое. Остальные компоненты системы — дека, тюнер ФМ-диапазона и усилитель — размещались на тиковых стеллажах. Они были отделаны тем же деревом, что и колонки. А над ними тянулись полки с оперными и симфоническими альбомами — по самым скромным прикидкам, их было несколько сотен. Большую часть свободного пространства стены занимали книжные полки. Ромстед подошел к ним и пробежался глазами, застыв в восхищении перед разносторонними и утонченными интересами человека, который бросил школу в четырнадцать лет. Хотя основная масса книг была на английском, встречались издания на немецком, французском и его родном — норвежском языках, начиная от авантюрных романов и биографий великих людей и заканчивая сборниками поэзии и трактатами по математике.

Внезапно мысли Ромстеда прервал звук разбрасываемого колесами гравия. К дому приближалась машина. Он вышел на кухню, подошел к окну и раздвинул занавески в тот самый момент, когда автомобиль остановился и водитель, хлопнув дверцей, выбрался наружу. Это оказалась та самая сумасшедшая Валькирия на «континентале».

Дамочка была ничего: не первой свежести, однако высокая, загорелая, с пышной грудью и тонкой талией. Она была одета в крестьянскую кофточку и цветастую юбку, на ногах — босоножки на пробковой платформе в полтора дюйма толщиной. Она шла по вымощенному плиткой тротуару, сексуально покачивая бедрами, — так ходят очень уверенные в собственной неотразимости женщины. На левом локте висела объемистая соломенная сумка. Ромстед обратил внимание на редковатые, небрежно завитые светлые волосы, и в его глазах зажегся холодный огонек. Он опустил занавески, и в тот же момент раздался дверной звонок. Ромстед вышел в прихожую и открыл дверь. Увидев его, Валькирия расширила голубые глаза и чуть не задохнулась от удивления.

— О нет! Еще и сигара! Ромстед вынул сигару изо рта.

— Я присвоил ее, — сказал он. — Вообще-то она теперь принадлежит таможенной службе Соединенных Штатов.

— Вот-вот, это тоже в его духе. — Она взволнованно улыбнулась, но улыбка не соответствовала выражению ее глаз. Затем произнесла:

— Извините, я плохо соображаю, что говорю; вы так меня напугали — ну просто точная его копия… то есть я хочу сказать, моложе, конечно, но когда вы, попыхивая сигарой, вывалились на меня… О Господи… Я — Полетт Кармоди, ваша соседка.

— Здравствуйте, — произнес Ромстед. — Может, зайдете?

Женщина последовала за ним в гостиную и присела на диван, не обращая внимания на лежащий тут же чемодан. При этом рот ее не закрывался; оправившись от шока, она сыпала словами без остановки:

— ..Я только что услышала, что вы в городе, и меня осенило: у той машины, что я обогнала по дороге, был калифорнийский номер, а на лицензионной табличке — опознавательные отметки Сан-Франциско, поэтому я сказала себе, что могу поспорить на что угодно, что это Эрик…

Полетт закинула ногу на ногу, обнажив весьма приятную для глаз золотистую кожу бедра, и Ромстед про себя отметил, что будь вырез на этой кофточке чуть глубже, то этой милой даме лучше было бы не наклоняться вперед, иначе дело не закончится одной лишь пустой беседой. Он задумался. Возможно, она всего лишь безвредная болтушка, хотя вряд ли. Ей где-то лет сорок — сорок пять, и она не так проста, как хочет казаться; несмотря на утомляющую болтливость, в ней угадывались ум и характер. Он из вежливости внимательно слушал. Наконец словесный поток стал потихоньку иссякать. Полетт сказала, как все это ужасно и как она ему сочувствует.

— Вы собираетесь здесь поселиться? — спросила она.

— О нет, — ответил Ромстед. — Я только хотел взглянуть на дом.

— А, понятно. — Она наконец посмотрела на чемодан. — А я подумала, что вы уже вещи перевозите.

— Нет. — Ромстед пожал плечами. — Это чемодан отца. Он уже был здесь, когда я пришел. — «Мадам, тут, кроме нас, двух воркующих голубков, никого нет, так что выкладывайте поскорее, зачем вы явились». — Надеюсь, я могу предложить вам выпить?

— Знаете, я выпила бы пива. У него в холодильнике всегда был «Туборг».

— Пойду посмотрю. — И Ромстед вышел на кухню.

Там действительно нашлось несколько бутылок пива. Напряженно прислушиваясь, он пытался уловить щелканье замков, но несмолкаемая болтовня Полетт все равно заглушила бы его. Нужно будет украдкой заглянуть в ее соломенную сумку. Отыскав стаканы и открывалку, он вернулся в гостиную и с противоположной от Полетт стороны чемодана заметил краешек шелкового халата, который она случайно придавила крышкой. Протянув ей стакан, Ромстед сел рядом.

— Спасибо, Эрик. — Она улыбнулась. — Как я уже говорила, ваш отец был самым обаятельным мужчиной из всех, кого я знала…

— Вам лучше отдать его в химчистку перед тем, как снова надевать, — посоветовал Ромстед.

— Что? — Замешательство длилось лишь секунду. — Я не понимаю… Что надевать?

— Чепчик. Он две недели находился в закрытом чемодане вместе с коробкой сигар. От него теперь несет, как от табачной лавки.

— Так! — Закипевшая ярость уже была готова выплеснуться наружу, но эта женщина умела владеть собой, а потому просто рассмеялась. — Вот незадача! Значит, вы его нашли. — Полетт вынула шиньон из сумки, понюхала его и, состроив гримасу, бросила обратно.

— В любом случае это глупо, — сказал Ромстед. — Брубейкер уж конечно заметил его, когда обыскивал дом, так что если он обнаружит пропажу, то сообразит, что вы единственная, у кого была возможность забрать шиньон.

Полетт пожала плечами, достала из сумки пачку сигарет с фильтром и прикурила одну.

— Брубейкер мог уже догадаться, чье это, но ему наплевать.

— Это почему?

— Для начала пришлось бы доказать, что шиньон мой, — если только он не любит, когда ему подпаливают хвост. Кроме того, он должен быть абсолютно уверен, что это имеет отношение к убийству вашего отца. А такой уверенности у него нет и в помине, — Ну это как посмотреть. Однако Брубейкер наверняка смог бы выжать из вас ответ на вопрос, что старик делал в Сан-Франциско и зачем ему понадобились эти деньги.

Полетт покачала головой:

— Я не была с ним в Сан-Франциско.

— Конечно нет. Вы просто одолжили ему шиньон на время. Он же ездил на собеседование, чтобы наняться на работу у Финоккио…

— Ну хорошо, хорошо. Я была с ним, но только в Лас-Вегасе.

— Что? Я имел в виду — когда?

— Перед тем, как он отправился в Сан-Франциско. Мы выехали четвертого…

— Постойте. Вы сказали, что выехали? На чьей машине?

— На его.

— Это далеко?

— Четыреста пять миль. Мы проверяли.

— Извините, я на минутку. — Ромстед поспешил в гараж, открыл дверцу «мерседеса», чтобы еще раз проверить цифры. 13 937 минус 13 073 будет 864. Два раза по 405 будет 810. Итого в остатке всего лишь 54 мили .

— В чем дело? — Полетта стояла в дверях кухни.

Ромстед указал на отметку о техобслуживании:

— Он не мог ездить в Сан-Франциско на этой машине. Или даже в Рино, чтобы сесть на самолет. — Ромстед повторил для нее подсчеты. — Тогда как он туда добрался?

— Может, его кто-то подвез до аэропорта?

— А вам не кажется, что этому «кому-то» пора бы проявиться и сообщить куда следует обо всем, что ему известно? Тем более что Брубейкер проверял авиарейсы: за это время старик не резервировал никаких билетов.

Полетт нахмурилась:

— Хорошо. Лучше рассказать обо всем Брубейкеру. Я все равно ничего не понимаю в этой арифметике.

— Я сам скажу ему. Только боюсь, он не слишком поверит мне на слово.

— Черт побери, можете сослаться на меня, если это важно для следствия. За свою репутацию я не дрожу. Я, слава Богу, не замужем и не учусь в закрытом пансионе.

— А когда вы вернулись, машина была такой же грязной? — спросил Ромстед.

— Не помню, — ответила Полетт. — Было темно. Но почему она должна была покрыться пылью? Мы ведь не ездили по проселкам — ни туда, ни обратно, а когда добрались до места, то машина только слегка запылилась.

Ромстед кивнул. Да, похоже на то, что добрую часть из этих пятидесяти четырех миль проделали по проселочной дороге. Они вернулись в гостиную, и Ромстед снова принялся за пиво.

— А сколько вы пробыли в Лас-Вегасе? — спросил он.

— Ночь и следующий день. По-моему, мы отправились назад где-то около одиннадцати вечера. Когда он высадил меня у моего дома, было без малого пять утра. — Полетт вздохнула. — Сорок часов на ногах и всего около двух часов сна. Пожалуй, к лучшему, что мне не довелось встретиться в Гунаром, когда ему было лет двадцать восемь…

— Погодите, — перебил ее Ромстед. — Так вы вернулись домой к пяти утра шестого числа?

— Хм… да, верно.

«Всего за два часа, — подумал он, — до того, как он позвонил Винегаарду и распорядился о продаже акций».

— Тогда скажите, не лез ли он в Лас-Вегасе в бутылку? Я имею в виду, он не проигрался по-крупному?

Полетт улыбнулась:

— О Господи, конечно же нет. Сомневаюсь, проиграл ли он когда-нибудь хотя бы двадцать баксов. Ваш отец терпеть не мог азартные игры. Он любил повторять, что любой человек, имеющий маломальское уважение к математике, должен быть сумасшедшим, рассчитывая урвать свою долю от прибыли казино. Просто он обожал всякие шоу; ему нравилось, когда всем вокруг весело и никто даже не собирается отправляться в постель — по крайней мере спать.

— Он говорил вам, что едет в Сан-Франциско?

— Нет.

— Странно. Даже не намекал?

— Ни слова. И если бы на его месте был кто-то другой, то меня бы это здорово озадачило. Я хочу сказать, если бы этот кто-то собирался уехать сразу же после нашего возвращения, то непременно хотя бы обмолвился об этом. Но только не ваш отец — он все делал по-своему.

— Но ведь никто точно не знает, когда он уехал.

— Он уехал в течение нескольких ближайших часов, еще до полудня.

— Откуда вы это знаете?

— Потому что я проснулась и принялась распаковывать свои вещи. Когда обнаружила, что шиньона нет, то позвонила выяснить, не положила ли я его по ошибке к нему в чемодан. Телефон не отвечал. Я еще несколько раз в течение дня пыталась дозвониться, потом бросила это занятие.

— Хорошо, а не говорил ли он о какой-нибудь намечающейся сделке?

— Абсолютно ничего. И не должен был — он никогда этого не делал.

— Вы знаете версию Брубейкера? Он утверждает, что отец был замешан в перевозке наркотиков.

— Чушь собачья!

— Я рад, что вы в это не верите. Но боюсь, мы с вами в меньшинстве.

— Мой дорогой, у меня нет никаких иллюзий по поводу вашего старика; я знала его дольше, чем вы думаете. Это был заносчивый и нетерпимый человек, который обладал сексуальной притягательностью и выносливостью племенного жеребца, ваша мать — поистине святая женщина, раз она смогла выдержать пятнадцать лет брака с ним. Но преступником он не был.

— Вы были знакомы с ним еще до того, как он поселился здесь?

— Э… Несколько лет тому назад он спас мне жизнь.

— Как это?

— Видите ли, здесь, среди зарослей полыни, это звучит странно. Но он спас меня в море. — Взглянув на часы, Полетт встала. — Однако мне надо бежать. Если когда еще появитесь в наших краях — заходите, я расскажу вам об этой истории за ленчем и парой бокалов «Кровавой Мэри».

— С удовольствием принимаю ваше приглашение. Спасибо.

Ромстед вышел на крыльцо вместе с Полетт. Она уже садилась в «континенталь», когда на ограде загона для скота позади них неожиданно задребезжали жестянки, и на дорожку с ревом вылетел пыльный зеленый «порше» и резко затормозил рядом с машиной Полетт. Водитель, хлопнув дверцей, выбрался наружу, и Ромстеду показалось, будто он не вылез из машины, а как бы стряхнул ее с себя, как пальто, и отшвырнул в сторону. Ему на ум пришла старая шутка о футбольном судье, который если не находил место для парковки своего «фольксвагена», просто таскал его повсюду с собой.

Хотя незнакомца нельзя было назвать настоящим громилой, он вполне подошел бы на роль довольно опасного заднего крайнего — грозы дальней четверти поля. «Около сорока, — отметил про себя Ромстед, — и уже начал немного толстеть». Мрачный взгляд вразвалку приближавшегося к ним верзилы не предвещал ничего хорошего.

— Я пытался до тебя дозвониться, — обратился он к Полетт Кармоди с плохо скрываемым раздражением. — Кармелита сказала, что ты здесь.

— Лью, — церемонно начала она, — это Эрик…

Но он оборвал ее:

— Я знаю, кто он такой. — Верзила даже не удостоил Ромстеда взглядом. — Ты не видела Джери?

— Мистер Боннер, — в голосе Полетт зазвучали угрожающе-ласковые нотки, — разрешите представить вам… — Она осеклась. — Джери? Ты хочешь сказать, что она в Колвиле?

— Приехала в прошлый вторник. Все было нормально. Но когда я сегодня проснулся, то обнаружил, что она исчезла. Ни записки, ничего.

— Поговорим у меня дома, — сказала Полетт.

— Хорошо. — Прежде чем повернуться и уйти, Боннер еще раз оглядел Ромстеда все тем же безразличным взглядом. — Намерены продолжать семейный бизнес?

— Лью, заткнись! — резко оборвала его Полетт.

Пожав плечами, Боннер двинулся обратно к машине. Ромстед в задумчивости смотрел ему вслед. «Порше» рванул с места и умчался, подняв облако пыли.

— Извините, — сказала Полетт, — его светские манеры всегда оставляли желать лучшего, а сегодня он, кажется, совсем не в форме.

Ромстед испытующе посмотрел на женщину:

— Его что-то гложет.

— Это из-за сестры. Я тоже за нее беспокоюсь.

— А кто он такой?

— Работал у моего мужа, а до этого был профессиональным футболистом в одной из канадских команд. Сейчас у него винный магазин в Колвиле. — Полетт села в машину. — Увидимся позже.

— А может, лучше не рисковать? — Ромстед кивнул в сторону исчезнувшего за изгибом шоссе «порше». — Не думаю, что мы с ним поладим, а это вряд ли доставит вам удовольствие.

— Не берите в голову. К тому времени он уже уедет.

С трудом развернувшись, «континенталь» вырулил на дорогу. Ромстед вернулся в дом. Сполоснул стаканы, выбросил пустые пивные бутылки в мусорный бак на кухне. В этом крыле дома — прямо за гаражом — находилась еще одна комната, туда вела дверь из столовой. Ромстед вошел в нее.

Комната служила библиотекой. Капитан обставил ее по своему вкусу, превратил ее в уютную берлогу. Тут был еще один камин, глубокое удобное кресло, торшер, стол и кофейный столик. Вдоль стен стояли стеллажи с бесчисленными книгами, висел барометр-анероид, резные африканские маски, боло, два копья и несколько абстрактных картин. Целый ряд полок был заставлен подшивками журналов «Фортуна», «Тайм», «Сайентифик Америкэн». В стенном шкафу хранились сигары — каждая коробка завернута в отдельную бумагу и запаяна в пластик.

Небольшая спальня в другом крыле дома со стороны фасада служила комнатой для гостей. Соседняя дверь из холла вела в ванную. Там не было ничего необычного, и Ромстед ограничился беглым осмотром. Спальня хозяина находилась в задней части крыла. Он вошел в нее и от удивления замер на пороге. Здесь царил настоящий кавардак.

Посреди комнаты стояла огромная двуспальная кровать с черным изголовьем и того же цвета ночными столиками по обе стороны. На столиках — лампы с матерчатыми абажурами. Зеленые гардины на окнах, гармонирующие с покрывалом на кровати, были наглухо задернуты. Дверь слева от Ромстеда вела в ванную комнату, и он заметил, что там горит свет. Рядом с дверью стоял большой комод, все ящики которого были выдвинуты, а их содержимое: рубашки, носки, нижнее белье, носовые платки, коробочки с запонками, пижамы — свалено в кучу на полу.

Поверх всего этого добра лежали дамская сумочка, кухонный нож, ложка, шприц и пластиковый пакетик с остатками белого порошка весом примерно в унцию. Ромстед сделал несколько шагов, чтобы осмотреть пол с другой стороны кровати. Там валялись желтое платье и пара поношенных туфель с нелепыми квадратными каблуками. На подушке лежала комбинация, нейлоновые трусики и бюстгальтер. Из ванной не доносилось ни звука. Когда Ромстед подошел и медленно открыл дверь, то почувствовал, как у него стали дыбом волосы.

Слева находилась душевая кабинка, а с другой стороны — шкафчик и раковина. Из огромной ванны свешивалась тонкая нога, а за ней торчало согнутое колено другой ноги. Шагнув вперед, Ромстед посмотрел вниз. На спине, слегка повернув голову, лежала женщина. Длинные темно-рыжие волосы залепили лицо, оставляя на виду лишь подбородок и краешек рта. Воды на дне ванны было совсем немного, а на теле Ромстед не заметил никаких следов насилия или крови.

Когда она упала, ванна была почти доверху заполнена водой, но из-за неплотно заткнутой пробки в сливном отверстии вода за несколько часов потихоньку вытекла, и волосы, словно морские водоросли, обвили лицо. Было очевидно, что женщина мертва с того самого времени, как упала в ванну. Может, она ударилась головой о кран? Нет, на нем не видно ни крови, ни прилипших волос. «Наширялась героином, — решил Ромстед, — или еще какой-нибудь дрянью». Но даже накачавшись наркотиками до одурения, любой на ее месте смог бы выбраться из ванны прежде, чем утонуть в ней. Неожиданно Ромстед сообразил, что попусту теряет время на несвязные и бесполезные рассуждения. Ему надо немедленно позвонить в полицию. Как только эта мысль дошла до его сознания, Ромстед как ошпаренный выскочил из ванной.

Глава 4

На одном из ночных столиков стоял телефон. Ромстед схватил трубку, но аппарат молчал: видимо, был отключен. В этот момент он заметил кучу битого стекла у стены. Подойдя к окну, он раздвинул гардины. Окно было затянуто сеткой от насекомых. Эта женщина выбила стекло, затем вырезала — скорее всего, кухонным ножом — отверстие в сетке, дотянулась до щеколды и открыла ее. Ромстед выглянул наружу. Под окном на земле стоял деревянный ящик и валялись обрезки сетки. Все это находилось с торцевой стороны дома, поэтому Ромстед ничего не заметил, когда осматривал задний двор.

Но какого черта она влезла именно в этот дом? Разве мало на свете мест, где можно спокойно уколоться? Ромстед перевел взгляд на раскиданное содержимое ящиков комода, молчаливо свидетельствовавшее о ее нетерпении, и по его спине пробежал мороз. Но, черт побери, ведь Брубейкер же обыскивал дом! «Не стой как остолоп, шевелись», — приказал он себе и побежал к машине.

Уже сидя за рулем, Ромстед вспомнил, что даже не запер входную дверь. Ладно, черт с ней. Он чуть не вылетел в кювет, когда на предельной скорости сворачивал с дороги в сторону дома Кармоди. «К чему такая спешка, — мелькнуло у него в голове, — если эта женщина мертва еще с прошлой или даже позапрошлой ночи?» «Порше» Боннера стоял на закругленной асфальтированной подъездной дорожке под большими деревьями. Ромстед остановился за ним, выпрыгнул из машины, бросился к входной двери и вдавил кнопку звонка. Внутри дома послышался звон посуды, и немного погодя симпатичная темноволосая кареглазая женщина открыла дверь.

— Можно от вас позвонить? — выдохнул Ромстед.

— Я спрошу, — ответила женщина, с опаской глядя не незнакомого мужчину с дико вытаращенными глазами. — Как вас зовут?

— Ромстед. — В этот момент в маленькой прихожей позади женщины появилась Полетт.

— Заходите, Эрик. Что случилось? Он вошел:

— Мне необходимо воспользоваться вашим телефоном. Тут кое-что произошло. Полетт улыбнулась служанке:

— Ты можешь быть свободна, Кармелита.

Женщина удалилась. Полетт провела Ромстеда в длинную гостиную, из окон которой открывался живописный вид на фруктовый сад. Французские стеклянные двери выходили на мощенную плитами террасу и бассейн, там под большим зонтом за столиком сидел Боннер. При виде Ромстеда он поднялся.

Телефон находился в противоположном конце гостиной. Ромстед схватил справочник, просмотрел телефоны срочного вызова и набрал номер.

— Так в чем все-таки дело? — спросила Полетт. — Что случилось?

— В доме женщина. Мертвая.

— О Господи! Где?

— В дальней спальне. Утонула в ванне.

— Приемная шерифа. Орд слушает, — ответили в трубке.

— Мне нужно поговорить с Брубейкером.

— Подождите минутку. — Послышалось несколько щелчков.

— Брубейкер слушает.

— Это Эрик Ромстед, — начал он. — Я звоню от миссис Кармоди. Я только что из дома отца, там в ванной комнате мертвая женщина…

На плечо Ромстеда легла чья-то здоровенная лапа — на него свирепо уставился Боннер.

— Сколько ей лет? Как она выглядит? Ромстед выдернул руку.

— Не знаю я, сколько ей лет. — Он поднес трубку к уху как раз вовремя, чтобы услышать рев помощника шерифа.

— ..Черт возьми, что там происходит? В чьей ванной мертвая женщина?..

— Капитана Ромстеда. Она влезла в окно.

— Будем на месте через пять минут. Не входите в дом.

Ромстед положил трубку, и на него снова набросился Боннер:

— Как она выглядит, черт вас побери?

— Не знаю, — ответил Ромстед. — У нее рыжие волосы.

Со скоростью пули верзила устремился к выходу.

— Брубейкер велел никому туда не входить! — крикнул вдогонку Ромстед, но тот уже исчез.

Не успели они с Полетт выйти из дома, как услышали рев двигателя «порше» и визг покрышек — Боннер мчал по дороге. Усевшись в машину Ромстеда, они с Полетт спустились с холма и выбрались на шоссе. Когда Ромстед заворачивал в проезд между загонами для скота, «порше» уже стоял перед домом, а Боннер бежал к входной двери. Ромстед остановился позади «порше». Посмотрев на Полетт, он увидел, что она плачет.

— Может, это не она. — Ромстед неуклюже попытался ее обнадежить.

— Она. — Полетт глубоко вздохнула. — Джери была одной из самых красивых девушек, которых мне доводилось видеть. К тому же у нее темно-рыжие волосы.

— Она сидела на наркотиках? Там валялся шприц.

— Лью давно это подозревал.

— А где она жила?

— В Сан-Франциско.

— Она знала старика?

— Да. Правда, не знаю, насколько близко. Она находилась вместе с мужем и со мной на той самой яхте, когда Гуннар подобрал нас тогда в море. Что с ней случилось? Она упала в ванну и ударилась головой, или здесь кроется что-то еще?

— Не знаю, — ответил Ромстед. — Но мне кажется, она приняла слишком большую дозу наркотика. — И он рассказал о пакетике героина — или какой-то другой дряни — и о том, в каком растерзанном состоянии находится комод.

— Этого не может быть, — запротестовала Полетт. — Я ни за что не поверю…

Она осеклась, увидев показавшегося на крыльце Боннера. Он шел, еле переставляя ноги. Они выбрались из машины, приблизились к нему, но задавать вопросы было излишним.

— Мне так жаль, Лью, — произнесла Полетт.

Он не ответил. Опершись руками о крышу «перше», Боннер стоял, опустив голову и уставившись невидящим взглядом в землю. «Лучше мне ничего не говорить, потому что из этого не выйдет ничего хорошего, — подумал Ромстед. — Может, он только и ждет повода для ссоры. Но, с другой стороны, просто так промолчать тоже нельзя».

— Я вам сочувствую, Боннер, — сказал он. — Очень сочувствую.

Не оборачиваясь, Боннер произнес глухим прерывистым голосом:

— Не трогайте меня. И лучше не приближайтесь.



В комнате было жарко. В напряженной тишине они дожидались, пока Брубейкер и другие полицейские закончат дела в ванной. Чтобы хоть немного освежить воздух, Ромстед отдернул портьеры и открыл раздвижную стеклянную дверь, но и это не слишком помогло. Боннер стоял, повернувшись ко всем спиной, и смотрел на террасу. Полетт курила уже третью сигарету подряд. Ромстед от нечего делать блуждал взглядом по книжным полкам. Коронер и помощник шерифа с фотоаппаратом только что ушли. На пороге ванной комнаты появились двое мужчин с накрытым простыней телом на носилках. За ними шел Брубейкер. Он с мрачным видом наблюдал за тем, как носилки вынесли из дома и поместили в поджидавшую «скорую помощь».

— Наркота, — произнес он. — Проклятая наркота.

— Однако она знала, где ее искать, — не оборачиваясь, выдавил Боннер.

Ромстед промолчал. Да и что он мог сказать? Его голова раскалывалась от вопросов, найти ответы на которые он был не в силах. Зачем обманывать себя и других, настаивая на том, что девчонка притащила это дерьмо с собой. Ведь не проделала же она пешком четыре мили в потемках и влезла в чужой дом лишь для того, чтобы принять ванну! Бессмысленно строить догадки насчет того, каким образом наркотик оказался в доме; одно бесспорно — он здесь был. Из-за него погибла девушка, а теперь и Боннер находился на грани нервного срыва, поэтому сейчас самое лучшее — держать язык за зубами.

— Похоже, банальная передозировка, — произнес Брубейкер. — На теле нет никаких следов, то есть она не упала и не ударилась головой. Не обнаружено никаких признаков того, что в комнате побывал кто-то еще. Мы непременно займемся поисками отпечатков пальцев, однако уже сейчас совершенно ясно, что в пакетике вместо смешанного четыре или пять к одному оказался чистый героин, и девушка приняла слишком большую дозу. Вскрытие и лабораторные исследования должны это подтвердить.

— Но почему она оказалась в ванне? — вмешалась Полетт.

— Не забывайте, что она только что отшагала четыре мили, а может, и пробежала половину пути бегом, мучаясь от ломки, симптомами которой являются повышенное потоотделение и предельное нервное напряжение. И вот она добралась до наркоманского рая — недельный запас зелья и спокойное место, где ее никто не найдет и не отберет отраву. У нее было одно желание — ширнуться в вену, расслабиться в горячей ванне, чтобы успокоить нервишки, а потом несколько дней парить в нирване. Так вот, к тому времени, как ванна наполовину наполнилась, героин сделал свое дело. По всей видимости, она сидела на краю, пробуя ногой воду, когда свалилась в нее. Формально она захлебнулась, на самом же деле она была мертва уже до этого.

— Если хотите задать мне какие-нибудь вопросы, — хрипло произнес Боннер, — то не тяните, спрашивайте. Мне хотелось бы поскорее убраться отсюда.

— Вы говорите, что ваша сестра вернулась в Колвиль на прошлой неделе? На чем она приехала?

— На автобусе. Сказала, что ушла с работы и хочет побыть здесь несколько недель, пока не решит, что делать дальше. Но ее поведение вызывало у меня беспокойство.

— Что именно?

— Джери ни на чем не могла остановить свой выбор. Она собиралась то в Нью-Йорк, то в Лос-Анджелес или Майами. Хотела попробовать себя в качестве модели; потом вдруг решала заняться изучением компьютерного обеспечения. Я говорил ей, что дам денег на любые курсы, какие она только выберет, или даже на колледж — если захочет вернуться туда. Она было соглашалась, но тут же передумывала и строила новые планы: собиралась поступить на работу на крупный пароход или отправиться вокруг света с какой-нибудь семейной парой. Но при этом ни разу не упомянула о возвращении в Сан-Франциско, что довольно странно — ей там всегда очень нравилось.

Брубейкер нахмурился:

— Хорошо. А она встречалась с кем-нибудь из своих старых друзей?

— Нет, даже не хотела, чтобы кто-то знал о ее приезде. Нервничала и все время расхаживала туда-сюда, словно пантера в клетке, но ни шагу из дома. Я говорил ей, что она может брать машину, когда захочет, предлагал навестить Полетт и поплавать у нее в бассейне — но нет, она никого не хотела видеть. А когда звонил телефон или дверной звонок, прямо подпрыгивала от испуга…

— А вы знали, что она сидит на игле? У нее ведь все руки исколоты.

— Да будь оно все проклято! А может, я и не хотел знать! К тому же она всегда носила одежду с рукавами — вот такими. — Боннер провел ребром ладони по своему предплечью.

— Три четверти, — уточнила Полетт.

— Когда вы видели ее в последний раз? — спросил Брубейкер.

— Сегодня ночью, около двух часов.

— Когда вернулись домой?

— Да. Дверь в ее спальне была закрыта; я заглянул внутрь и увидел, что она спит. Брубейкер покачал головой:

— Видимо, притворялась, дожидаясь, когда вы завалитесь спать, чтобы тайком ускользнуть. Если она решила проделать четыре мили пешком и влезть в чужой дом, то поверьте мне — она не спала.

— Может быть. Но зачем она ждала, пока я вернусь домой? Я находился в магазине с шести вечера, и она могла бы сбежать в любое время.

. — До какого-то момента у нее еще хватало сил терпеть и бороться с ломкой. Вероятно, она захватила с собой немного порошка еще в Сан-Франциско. И к тому же после двух ночи на дорогах почти нет машин и ее никто бы не заметил. Не спрашивала ли она о капитане Ромстеде?

— Насколько я помню — нет.

— Но она знала, что он мертв?

— Да, я сам рассказал ей об этом, но не уверен, что она вообще прислушивалась к тому, что ей говорили. Похоже, ее это известие не заинтересовало.

— Скажите, она бывала в этом доме раньше? Лицо Боннера потемнело от гнева.

— Что вы имеете в виду?

— Ну, очевидно, она знала, что в доме есть наркотик, а также где он находится. Тут вмешалась Полетт:

— Нет, не думаю, что она бывала здесь. Насколько я могу припомнить, с тех пор, как капитан Ромстед поселился здесь, она приезжала домой только один раз, на пару дней, в прошлое Рождество, а он тогда находился в Сан-Франциско.

Брубейкер задумчиво кивнул:

— Но остается открытым вопрос: почему она была так уверена, что найдет здесь наркотик… Кажется, это все. Лью. Примите мои искренние соболезнования.

Боннер собрался уходить. В дверях он обернулся и спросил Полетт:

— Тебя подбросить домой?

— Нет, спасибо, Лью. Мне нужно еще немного поговорить с мистером Брубейкером. — Однако она встала и вышла вместе с Боннером.

— Сколько ей было? — спросил Ромстед.

— Двадцать четыре — двадцать пять. Господи, это-то больше всего и удручает.

Брубейкер достал из кармана сигару и принялся снимать с нее целлофановую обертку. За окном послышался звук отъезжающей машины. Через минуту Полетт вернулась в дом.

— Господи помилуй, — воскликнула она с порога, — только не эту вонючую головешку, если вы не хотите, чтобы мы потом жаловались на жестокость полиции. Держите.

Полетт откинула крышку черного чемоданчика, достала из него коробку сигар и протянула Брубейкеру. Тот с невозмутимым видом взял один из футлярчиков и отвинтил колпачок, наблюдая при этом, как Полетт тщательно расправляла и складывала коричневый халат, чтобы можно было закрыть чемодан. Ее лицо при этом выражало прямо-таки детскую невинность.

— Ну ладно, — произнес Брубейкер, выдохнув ароматный дым. — Выкладывайте, что там у вас.

Полетт рассказала о поездке в Лас-Вегас. Брубейкер сходил в гараж, чтобы взглянуть на показания счетчика «мерседеса». Вернулся он еще более угрюмым и задумчивым.

— Значит, он ездил в Сан-Франциско с кем-то еще, — заявил он. — Возможно, с членом той шайки, с которой был связан.

— Но куда он ездил по такой пыльной дороге? — спросил Ромстед. — И с какой целью? Если бы нам удалось найти это место…

— Вы имеете представление, сколько тут в радиусе двадцати семи миль старых проселков, заросших полынью и алкали? Они ведут к ветрякам, пастбищам и заброшенным рудникам. Даже если вы отыщете это место, то обнаружите лишь следы колес или вмятину от хвостовой опоры легкого самолета.

— Почему самолета?

— Да потому, что именно таким способом из Мексики доставляется большая часть зелья. Точно так же ваш отец мог добраться до Сан-Франциско.

Ромстед почувствовал, что бьется головой о бетонную стену, и все-таки предпринял еще одну попытку:

— Послушайте, капитан Ромстед вернулся сюда в пять часов утра, а двумя часами позже уже звонил своему брокеру, чтобы тот собрал двести пятьдесят тысяч долларов наличными. И ни слова о поездке в Сан-Франциско или о сделке. По всей видимости, за эти два часа что-то произошло. И нам необходимо выяснить, что именно.