— Должно быть, то, что пропало, для кого-то представляет ценность, иначе они бы не стали вламываться в дом и забирать это, как ты думаешь?
— Может, они только считали, что могут что-то найти… Я позвоню Софии.
Громкий телефонный звонок сначала казался Софии частью ее сна, но звонки не прекращались. Она с трудом стряхнула сон.
— София? Это Тереза. Я тебя разбудила? Прости, не подумала, который у вас там час.
— Все нормально, Тереза. Как поживаешь?
— Жду у разбитого корыта. Ты не виделась с Грациеллой?
— Нет, у меня есть дела — ты же знаешь, бутики.
— Везет же некоторым… Послушай, я позвонила вот зачем: во-первых, хотела узнать, нет ли каких новостей, а во-вторых, кто-то побывал у нас в квартире. Все бумаги Альфредо, фотографии, некоторые папки с документами компании грузоперевозок, с которыми я работала, и…
София не дала ей закончить:
— Не волнуйся, у меня было то же самое. Письменный стол Константино обчистили несколько недель назад, пропали только бумаги. Пойми, Тереза, у дона Роберто было много всяких связей, некоторым людям не хочется, чтобы посторонние узнали о том, что они имели с ним дело. Вероятно, кто-то просто проверял, чтобы не осталось каких-либо компрометирующих документов, упоминаний имен, незаконченных дел. Советую тебе забыть об этом.
— Я звонила в Атлантик-Сити Мойре, ее хотят выгнать из апартаментов над казино. Это затянувшееся ожидание вредит нам всем… ну, может, кроме тебя. Не могла бы ты поговорить с Грациеллой, как-то ускорить события?
— Хорошо, я ей завтра позвоню. Как поживает Роза? Она оправилась от потери?
— С Розой все хорошо. Ты мне позвонишь, как только что-нибудь узнаешь? Если до конца месяца не будет никаких известий, мы сами прилетим на Сицилию, понравится это Грациелле или нет. По-моему, мы ждали достаточно долго.
В записи возникла короткая пауза, затем дон Роберто продолжил:
«Тем не менее я намеревался собрать достаточное количество улик, чтобы посадить Пола Кароллу за решетку. Но это оказалось исключительно сложно. Свидетели исчезали один за другим, а я вынужден был ждать до тех пор, пока мой сын настолько оправится, чтобы отвечать на вопросы полиции. Следует учитывать, что он был наркоманом и его состояние было очень тяжелым».
Грациелла вздохнула и уронила голову на руки. Сколько раз она уже прослушала эту запись? Столько, что и со счета сбилась, и все же прокручивает ее снова и снова, и каждый раз, доходя до слов «следует учитывать, что он был наркоманом», ей хотелось плакать. Она никогда не знала, что Майкла приучили к героину. Сейчас Грациелла винила себя в том, что не выступила против мужа. Если бы она настояла на том, чтобы увидеть Майкла и самой за ним ухаживать… Ведь она мать, это она должна была о нем заботиться! Но в тот раз, как всегда и во всем, ей пришлось подчиниться мужу.
Запись продолжалась, спокойный голос дона Роберто не выдавал никаких чувств:
«Майкл отчаянно сопротивлялся, но ему пришлось бороться голыми руками. У него были вырваны ногти. Из вены на руке торчал шприц, ему насильно ввели дозу героина, достаточную для того, чтобы убить четверых мужчин. Единственный телохранитель Майкла, который выжил, Дженнаро Баранца, был найден с пулевыми ранениями в голову и в позвоночник, его бросили умирать, но он выжил и смог описать убийц моего сына. Они были не сицилийцами, а американцами».
Снова небольшая пауза, послышался шорох бумаг, затем с пленки зазвучал голос Эммануэля:
«Мне нужно знать имена этих американцев, я должен их допросить».
Дон Роберто ответил:
«К сожалению, это невозможно. Пол Каролла позаботился о том, чтобы их не смогли выследить, даже их трупы так и не были найдены».
Грациелла выключила магнитофон. Ее повлажневшие ладони оставили следы там, где она прижимала руки к полированной поверхности стола. Сколько же раз муж ей лгал? Наверное, столько, что и сосчитать невозможно. Теперь Грациелла понимала, почему Майкл, которого привезли домой в обитом изнутри бархатом гробу, показался ей незнакомцем, почему у него на руках были хлопковые перчатки. Майкла даже не застрелили, как ей тогда сказали. Он не умер быстрой смертью, он боролся за жизнь до последнего дыхания, он царапал своих убийц, как пойманное животное.
Грациелла поставила следующую пленку. Эта запись начиналась с короткого вступительного слова Эммануэля, назвавшего дату и время, когда она была сделана. Дальше дон Роберто стал рассказывать о том, как он безуспешно пытался раздобыть доказательства, позволяющие изобличить Пола Кароллу. Лучано не пытался оправдать свою принадлежность к мафии, но рассказал, как на встрече представителей всех семейств ему было отказано в возмездии за смерть сына.
Роберто Лучано не упоминал ни единого имени членов мафии, кроме Пола Кароллы, до тех пор пока не дошел до рассказа о молодом доне, Энтони Робелло, по прозвищу Орел. Дон Роберто рассказал, как молодой человек подошел к нему выразить соболезнования и предложить любую помощь со стороны своего семейства, если Лучано понадобится поддержка.
«Тогда я решил добиться правосудия, в котором мне было отказано. Это была моя личная вендетта, но ее нужно было организовать так умело, чтобы на меня не пало и тени подозрения, хотя к Робелло это не обязательно относится».
Грациелла похолодела. Когда же это все происходило? Сразу после того, как они похоронили Майкла? Когда вся семья предавалась скорби? Неужели тогда? Впрочем, в записи имелся ответ на этот вопрос.
«Я организовал дело так, чтобы все случилось за один день, четвертого ноября тысяча девятьсот шестьдесят третьего года. В этот день начиная с раннего утра все фабрики, лаборатории по производству героина, склады и два рыболовных судна Пола Кароллы были уничтожены».
Грациелла выключила магнитофон и начала листать свой ежедневник. Дата четвертого ноября показалась ей чем-то знакомой, но она не сразу вспомнила, чем именно. Сверившись с записями на первой странице, она обнаружила, что четвертого ноября семья отмечает годовщину свадьбы Альфредо и Терезы. Значит, в день, на который дон Роберто назначил операцию по уничтожению Пола Кароллы, состоялась свадьба его родного сына.
Теперь Грациелле стало ясно, почему бракосочетание Альфредо прошло в такой спешке, почему он выбрал в жены эту серую мышку, Терезу Скорпио. Дон Роберто устроил эту свадьбу для прикрытия готовящейся операции. В своем желании отомстить за смерть одного сына он хладнокровно использовал другого.
Грациелла прижала пальцы к вискам. Сейчас ей пришло на ум, что пара, которую дон Роберто нанял присматривать за виллой в их отсутствие, была настолько похожа на нее и Лучано, что никому и в голову не пришло, что хозяева отбыли в Нью-Йорк. Грациелла вспомнила, что ее муж очень смеялся по этому поводу. Она включила магнитофон и почувствовала, как покрывается гусиной кожей: по странному совпадению именно в эту минуту она снова услышала смех мужа, на этот раз — записанный на пленку.
Смех прекратился. В бархатном голосе дона слышалась скрытая угроза:
«За один день мой друг Каролла потерял миллионы. Его людей сгоняли, как безмозглую скотину, он лишился всего, кроме жизни».
Повисло долгое молчание, было слышно, как дон Роберто вздохнул, потом голос Эммануэля спросил, не хочет ли он сделать перерыв.
«Нет, друг мой, не стоит, у нас и так мало времени. Я вздохнул не потому, что устал, а… как это говорится насчет самых тщательно разработанных планов? Забыл, жаль, забыл… ну да ладно, одним словом, все мои тщательно разработанные планы обернулись против меня самого и я оказался не просто в уязвимом, а в очень опасном положении. Нетрудно понять, кто был наиболее вероятным подозреваемым. Слава Богу, у меня оказалось безупречное алиби. Я был в Нью-Йорке, на свадьбе сына, я был в Нью-Йорке!»
На пленке снова возникла пауза, Грациелла знала, что все это время магнитофон был включен, потому что на пленку записался шелест бумаг.
«Продолжайте, пожалуйста, дон Роберто. Я записал себе даты и проверю в полиции, совпадают ли даты взрывов с…»
Дон неожиданно перебил Эммануэля, его голос прозвучал резко, в нем чувствовался сдерживаемый гнев:
«Не забывай, amico, мы не на суде. Будь покоен, друг мой, если я изобличаю самого себя, то полностью отдаю себе в этом отчет. Я нахожусь здесь по одной-единственной причине: из-за Пола Кароллы. Многие, да, многие, будут напуганы, но другие меня не интересуют, я ждал этой минуты двадцать лет».
Эммануэль неуверенно прервал его:
«Но вы должны войти и в мое положение. Если вы изобличите в преступлении самого себя, то я обязан…»
«Ты обязан позаботиться, чтобы не возникло никаких негативных последствий ни для меня, ни для моей семьи, я ясно выразился? Ты понимаешь, о чем я говорю? Ну как, мне продолжать или, может, не стоит?»
Короткое молчание прервал щелчок. Грациелла догадалась, что мужчины, должно быть, пришли к какому-то соглашению. После второго щелчка запись продолжилась, и снова она услышала этот жутковатый смех.
«Покушение Робелло на мою жизнь вынудило Кароллу предложить мне перемирие и даже дружбу. Сейчас я объясню, зачем я припомнил весь этот эпизод. Вот этот подарок мне послал не кто иной, как Пол Каролла. Он должен был символизировать его добрые намерения. Посыльный доставил коробку мне на дом с этой запиской».
Судя по звуку, дон Роберто что-то положил на стол Эммануэля.
«Это не бомба, друг мой, это отрезанный палец Энтони Робелло. Как видишь, кольцо его семьи все еще на пальце, если присмотреться, оно напоминает птичий коготь. Его кличка ему очень подходит, не правда ли? Останки Энтони Робелло, конечно, не считая этого пальца, так и не были найдены, но записка, написанная рукой Пола Кароллы, — это как раз та улика, которая нужна суду».
Дальше Грациелла слушать не могла. Она приказала подать машину и немедленно поехала в центр Палермо, в библиотеку.
В библиотеке Грациелла провела три часа, читая газеты за те дни, когда состоялась свадьба Альфредо и Терезы. Она впервые собственными глазами прочла сообщения о разрушении фабрик, принадлежащих Полу Каролле. Газеты писали, что полиция конфисковала крупнейшую партию наркотиков, заголовки кричали о кровавой вендетте мафии. Грациелла также узнала, что в серии взрывов погибло в общей сложности двенадцать человек.
У Грациеллы возникло такое ощущение, будто все ее воспоминания осквернены, все было не так, как она думала. Под личиной благородного отца и мужа, которого Грациелла любила и уважала, скрывался человек, о существовании которого она даже не догадывалась. Сама того не подозревая, она жила среди смертей и убийств. Хуже того, она жила на деньги, добытые кровавым путем. Грациелла склонила голову и прошептала:
— Да простит меня Господь…
Услышав в трубке голос Грациеллы, Марио Домино вздохнул с облегчением. Он пытался связаться с ней вот уже две недели, но она упорно не отвечала на звонки. Она не проявила интереса к результатам громадной работы, выполненной им самим или под его строгим надзором, не ответила ни на одно из писем, которые он передавал ей с посыльным.
— Как у вас дела?
— Хорошо. Марио, ты можешь разыскать для меня человека по имени Дженнаро Баранца? Мне нужно как можно скорее с ним повидаться.
В голосе Грациеллы Марио почувствовал холодок.
— Грациелла, ты должна со мной встретиться! Я проделал большую работу, чтобы улучшить ситуацию с налогами, однако нам необходимо еще поговорить о продаже компаний.
— В другой раз, Марио, сейчас я ухожу в суд. Не забудь, мне нужен Дженнаро Баранца, когда-то он работал на дона Роберто. Это очень важно.
— Но, Грациелла, то, о чем я говорил, еще важнее, ты должна заняться этим в первую очередь! Тебе надо… — В трубке стало тихо. — Грациелла, ты слушаешь? Прошу тебя, это просто безумие! Как ты велела, я уволил всех сотрудников, но ты хоть понимаешь, что делаешь? Все, что создал Роберто, на что он потратил жизнь…
Не позволив Домино закончить фразу, Грациелла повесила трубку. Когда он разговаривал с ней в прошлый раз, она отдала одно-единственное распоряжение, так озадачившее адвоката:
— Продай все, избавься от всего.
Грациелла хотела получить только наличные, чтобы поделить их между невестками и внучкой. Домино умолял ее не торопиться, подумать как следует, посоветоваться со знающими людьми, однако Грациелла оставалась непреклонной: все должно быть продано. Она даже велела ему выставить на продажу виллу «Ривера».
На следующее утро Марио Домино встал очень рано и поехал на виллу «Ривера», надеясь застать Грациеллу до того, как она уйдет в суд. На воротах стоял всего один охранник, да и тот открыл ворота, даже не спросив у Домино, кто он такой. Расстроенная Адина пожаловалась Марио, что ее хозяйка в последнее время очень мало ест и почти не спит.
— Она все слушает эти записи, я постоянно слышу голос дона… как будто в доме поселился призрак. Синьора так похудела, боюсь, она себя доконает, просто не знаю, что делать…
— Грациелла не показывалась врачу?
— Нет, синьор, не показывалась. Она не разрешает мне даже отвечать на телефонные звонки… Вот, посмотрите, видите сколько скопилось писем и телеграмм? Она их даже не распечатала. Синьора только и делает, что слушает магнитофон. Синьор Домино, что на этих пленках? Что заставляет ее вести себя так странно?
Домино вздохнул и похлопал служанку по плечу.
— Может быть, правда.
Ведя машину по подъездной аллее, Домино вспоминал день, когда дон Роберто узнал, что Грациелла бывает у него в офисе. Поначалу Домино пытался отрицать, что их встречи стали регулярными, но дон Роберто рявкнул, что ему обо всем докладывают. Домино не на шутку испугался. Он работал на дона Роберто всю свою взрослую жизнь, и все же этот человек порой внушал ему ужас.
— Дон Роберто, ваша жена очень переживает из-за Майкла, из-за того, что ей не позволили за ним ухаживать, она винит себя в его смерти. Если бы она знала больше…
— Уясни себе одну вещь, Марио, Грациелла — моя жена, мать моих сыновей. Ты не будешь рассказывать ей ничего, ничего, если только я сам тебе не разрешу. — Потом дон вдруг улыбнулся своей знаменитой чарующей улыбкой. — Можешь считать это ревностью, хотя прошло столько лет, я до сих пор не забыл, что вы с ней когда-то собирались пожениться. Мне жаль, если я был с тобой резок, прошу прощения… Пусть она приходит к тебе раз в месяц, я буду передавать тебе кое-какую информацию, которую ты сможешь сообщать ей, но ни слова больше.
В зале суда Каролла уставился на Грациеллу. Ее лицо скрывала густая траурная вуаль, и он не мог понять, смотрит ли она на него.
Грациелла обратила внимание на нервозное поведение Кароллы. Он обливался потом, со старательностью одержимого постоянно чистил и полировал ногти, ковырял заусенцы. Она всмотрелась в его лоснящееся от пота лицо. Не получилось ли так, что смерть Майкла в конце концов свела Лучано и Кароллу вместе? Если бы она раньше знала правду, знала, как умер ее сын, ее бы ничто не остановило, она отомстила бы убийце, чего бы ей это ни стоило. Грациелла не смогла бы ждать все эти годы, как ждал ее муж. А почему, собственно, он ждал? И зачем решил выступить свидетелем на суде, если и так ясно, что Каролле все равно уже не выйти на свободу? Дон Роберто должен был сознавать, какую опасность навлекает не только на себя, но и на всю семью.
Очередной день судебного разбирательства подошел к концу, а Кароллу так и не вызвали для дачи показаний, он еще ни разу не воспользовался микрофоном, соединяющим его клетку с залом суда. Он сидел с таким видом, будто происходящее не имеет к нему отношения.
Грациелла вернулась на виллу, еще более укрепившись в свой решимости узнать правду. Там ее уже ждал Марио Домино, и на этот раз она не отказалась его принять.
В кабинете было холодно. Грациелла не включила свет, предпочитая сидеть в полумраке. Домино открыл дипломат и достал несколько плоских папок.
— Ты нашел Дженнаро Баранцу, как я просила?
— Да, он живет в Монделло с сыном. Они содержат небольшую гостиницу, у меня есть их адрес и телефон. Баранца очень слаб. Можно полюбопытствовать, зачем тебе понадобилось его видеть?
Грациелла посмотрела на Марио, и он отметил, что она еще бледнее обычного.
— Знаешь, каждый день, сидя в зале суда, я смотрю на людей за решеткой и спрашиваю себя: сколько из них работали на дона Роберто или были с ним знакомы? Я каждый день слышу о проституции, вымогательстве, шантаже, похищениях, убийствах и думаю об этой вилле, о всей своей жизни. Я слушаю записанный на пленку голос, и мне кажется, что это голос незнакомого человека. Я потеряла всех своих сыновей, Марио, но еще страшнее, что я перестала уважать Роберто.
— В таком случае ты судишь его несправедливо.
— Неужели? Ты можешь подсчитать, какая часть его состояния заработана на страхе? Сколько человек погибло ради того, чтобы сделать нашу семью настолько могущественной, чтобы за нее стоило убивать? Ты слышал, как он смеялся, когда рассказывал, как организовал свадьбу сына, чтобы использовать ее как прикрытие убийств? Хочешь услышать, как он меня использовал, и не только меня, как он использовал своих сыновей?
— Грациелла, выброси ты эти записи и не слушай их больше!
— Нет уж, я буду слушать. Потому что он лгал мне даже в самом конце. Он говорил, что не может жить и умереть спокойно, пока убийцы Майкла не будут наказаны по справедливости. Так вот, это была ложь! Ему обязательно нужно было, чтобы Пол Каролла знал, что его упрятал за решетку не кто-нибудь, а дон Роберто Лучано. Его решение выступить в суде не имело никакого отношения к Майклу! На самом деле он хотел доказать Каролле, что победа осталась за ним.
— Грациелла, это неправда.
— Ты так считаешь? Сколько доказательств ему нужно было по закону для суда? Все бы узнали, что представляет собой наша семья. Если бы дон Роберто стал давать показания, он все равно бы так или иначе уничтожил свою семью. Что ж, в этом он преуспел, и мне больше ничего не нужно, я не хочу, чтобы у меня что-то осталось. Вдовы моих сыновей, моя внучка — никто не должен узнать правду. Я хочу их освободить, Марио, пусть живут без страха.
Марио собрал свои бумаги, сложил их аккуратной стопкой, убрал в дипломат, защелкнул замки и сложил руки на крышке.
— Воля твоя. Я с тобой свяжусь, как только будут переведены деньги. Но пойми, ты открываешь доступ к легальному бизнесу твоего мужа именно тем людям, которых так презираешь. Ты отдаешь им компании, которые должны были достаться в наследство твоим сыновьям.
— Марио, пожалуйста, не считай меня наивной дурочкой, я знаю про сыновей. Они тоже в этом участвовали, больше других — Фредерико. А ты, оказывается, как и мой муж, кормил меня сказками. Так вот, хватит лжи, я хочу уйти в могилу с миром. А теперь, если ты не возражаешь, я бы хотела отдохнуть — день был очень утомительный.
Марио посмотрел на Грациеллу с грустью.
— Я всегда тебя любил и люблю, да ты, наверное, сама об этом знаешь. Я готов защищать тебя ценой собственной жизни, но я не мог пойти против воли дона Роберто.
— Потому что ты его боялся? Признайся, Марио, ты тоже его боялся? Скажи, кто были эти люди в кабинете? Зачем они обыскивали наш дом?
— В интересах твоей же безопасности. Я должен был убедиться, что в доме не осталось никаких компрометирующих документов, ничего такого, чем может пожелать завладеть кто-то еще, ты меня понимаешь? Хотя я действовал без твоего разрешения и вопреки твоим желаниям, я поступил так, как, по моему мнению, будет лучше для тебя. В то же время ты требуешь, чтобы я все продал, с выгодой или нет. Имей в виду, это обязательно вызовет подозрения. Я пытаюсь перевести все деньги в швейцарский банк, чтобы избежать налогов, которые тебе пришлось бы платить, если бы средства поступили на счет в Палермо. Налоги вместе с расходами на похороны составили бы миллионы лир. И вот сегодня один из моих клерков… — Домино пришлось сесть, чтобы перевести дыхание. — У меня в конторе шестнадцать человек занимаются тем, что оформляют завещание дона Роберто, касающееся твоих невесток и внучки. Однако сегодня я обнаружил некоторые расхождения… Один из покупателей — так мне кажется, хотя я не могу знать точно, — действует по чужому приказу…
Изможденное лицо Домино приняло сероватый оттенок. Грациелла подала ему стакан воды и подождала, пока он найдет в кармане пузырек с таблетками. Когда Домино проглотил лекарство и запил водой, Грациелла положила руки ему на плечи.
— Прости, Марио, я злоупотребила твоей помощью, нагрузила сверх всякой меры и даже ни разу не сказала «спасибо».
Марио улыбнулся:
— Уверяю тебя, я позабочусь о тебе и твоих невестках.
— Скажи, Марио, что ты будешь делать, когда все это закончится?
— Уйду на покой, проживу остаток дней в блаженном неведении относительно того, что творится в мире. Мне всегда хотелось иметь свой сад. Ты не знала об этом? А я прожил всю жизнь в квартире, где нет ящика для цветов под окном.
Грациелла и Марио, держась за руки вышли из дома и направились к машине, попутно окидывая взглядами некогда прекрасный парк перед домом. Адвокат рассмеялся:
— Подумай, может, тебе стоит нанять меня, чтобы я привел в порядок этот газон? Что-то он выглядит совсем запущенным.
Грациелла улыбнулась:
— Ах, Марио, это был мой маленький мир, я считала, что он надежен и безопасен. Я знаю, как погиб Майкл, тебе следовало рассказать мне правду. — Она обхватила лицо ладонями. — Теперь я понимаю, что единственным невинным человеком был Майкл, остальных Роберто использовал. Константино, Альфредо, Фредерико — всех, правда?
Марио печально согласился.
— Дону Роберто было трудно отказать, Грациелла, однако его было легко полюбить. Я любил его как брата, но ты права, я всегда его боялся… Нет, пожалуй, не всегда. Помнишь тот год, когда Роберто вернулся с войны? Тогда он был другим, на войне он изменился.
Марио помолчал, даже сейчас ему нелегко было сказать Грациелле правду. Впрочем, чего ему теперь бояться?
— Он хотел выйти из Организации и собирался это сделать, однако его не отпустили. Он слишком много знал и был слишком ценным помощником.
Грациелла отступила от машины и закрыла дверцу. Марио продолжил:
— Мне нужно на несколько дней уехать в Рим, если я тебе понадоблюсь, в офисе подскажут, как меня найти. Будь осторожна и не переутомляйся.
Машина тронулась с места, Грациелла помахала вслед Марио, но у нее не выходили из головы его слова. Марио прав, после войны Роберто изменился. Когда проходили недели, потом месяцы, а он все не пытался найти работу, Грациелла заволновалась. Мальчики тогда были совсем маленькими, их надо было кормить, а поток посылок с цыплятами и куриными яйцами, которые во время войны контрабандой переправляли друзья Роберто, прекратился.
Грациелла остановилась посреди просторного холла, в котором теперь стояли антикварная мебель, статуи, по стенам висели картины, а пол покрывал ковер ручной работы. Раньше все выглядело совершенно иначе. Она присела на ступени лестницы и закрыла глаза, представляя мужа молодым. Он работал на улице: чинил изгороди, рубил дрова для кухонной печи, но посылки с продуктами больше не приходили.
Грациелла зажала уши руками. Она словно наяву слышала собственный голос, срывающийся на крик, злые слова, обращенные к мужу. Дети тогда испуганно сгрудились вокруг нее, а она кричала на Роберто и требовала, чтобы он добыл еду для голодных сыновей. В отличие от многих семей на Сицилии, которые голодали во время войны, семья Лучано впервые столкнулась с нехваткой еды. Откуда приходили те посылки с едой? Грациелла никогда не задавала этого вопроса, потому что сама знала: с черного рынка. Точно так же она знала, гладя мужу белую рубашку и лучший костюм, что он собирается пойти не на поиски работы, потому что работы просто не было. После войны Сицилия страшно обнищала.
Грациелла встала и прошептала в пустоту мраморного холла:
— Я всегда знала правду.
Остановившись у открытых дверей гостиной, украшенных резьбой, она немного помедлила. Тишину нарушало только негромкое тиканье часов на каминной полке. Грациелла вошла в комнату, обошла вокруг длинного полированного стола, прошла мимо стульев в стиле барокко, обитых лиловым атласом, мимо бесценных картин, массивного серебряного канделябра эпохи короля Георга. Медленно окинула взглядом люстру из хрусталя и золота и двинулась дальше, вдоль богато инкрустированных шкафов, за стеклянными дверцами которых стояли фарфоровые статуэтки и прочие дорогие безделушки. Куда ни глянь, всюду в глаза бросалась изобильная роскошь.
Грациелла села в резное кресло мужа и положила руки на подлокотники, чувствуя под пальцами открытые пасти львов.
— Я всегда это знала, — шепотом повторила она.
Посидев некоторое время, она встала, вернулась в кабинет и взяла со стола вырванный из блокнота листок, на котором аккуратным почерком Марио Домино была написана одна-единственная строчка: «Дженнаро Баранца. Отель „Маджестик“, Монделло».
Когда Грациелла ворвалась в кухню, Адина не поверила своим глазам.
— Ты мне нужна, мы едем в Монделло!
— Монделло? — переспросила Адина, улыбаясь. Она родилась в этом городке и не была в нем много лет. — Но, синьора, у нас же нет водителя.
— Знаю, потому-то ты мне и нужна. Я поведу машину, а ты возьмешь карту и будешь говорить мне, куда ехать.
— О нет, синьора, прошу вас, не садитесь за руль!
Единственный стоявший у ворот охранник едва успел открыть правую половинку ворот, как мимо него, визжа тормозами, пронесся «мерседес» — точнее, не мимо, а прямо по его ноге. Взвыв от боли, охранник запрыгал на здоровой ноге. «Мерседес» резко остановился. Охранник с опаской следил, как машина задним ходом приближается к нему. Еще один рывок, и «мерседес» снова остановился, из окна высунулась Грациелла.
— До моего возвращения на виллу никого не впускать.
— Хорошо, синьора Лучано.
Автомобиль рванулся вперед, оставляя за собой облако пыли, и вскоре, двигаясь все так же рывками, скрылся за поворотом. Грациелла сидела за рулем, ее лицо выражало решимость. Рядом с ней на переднем сиденье Адина, крепко зажмурившись, сжимала в руках четки. Услышав смех хозяйки, она осмелилась открыть глаза.
— Ах, Адина, это так здорово, я чувствую себя прекрасно… Так, мне нужна карта, она в отделении для перчаток…
— Хорошо, синьора. Только, ради Бога, не выпускайте из рук руль, я сама достану карту.
Глава 21
София терпеть не могла запаха такси. От этого запаха и от тряской езды ее чуть не выворачивало наизнанку. На последнем отрезке пути ей пришлось подсказывать водителю дорогу. Они петляли по узким, мощенным булыжником улочкам, пока не остановились перед высокими воротами на склад, превращенный в швейную фабрику. Ворота были открыты. София видела, как ее портнихи выглядывают из окон и игриво переговариваются с мужчинами, работающими на тяжелых машинах в здании напротив. Будь она на желтом «мазератти», работницы бы ее сразу узнали, но на подъехавшее такси никто не обратил внимания.
Как только София вышла из тени здания и оказалась на свету, она услышала испуганный шепот: «Девочки, это синьора Лучано!» Головы тут же исчезли из окон, и портнихи вернулись к работе.
Открыв маленькую дверь с надписью «Си энд Эф дизайнз», София вошла в здание и поднялась на второй этаж по узкой лестнице. Лестница была старая, ступени изрядно стерлись, и София на всякий случай держалась за перила. На первой площадке ей пришлось буквально распластаться по стене, пропуская двух рабочих, несших какие-то папки и рулоны бумаги. Рабочие вежливо поблагодарили ее. Не успела София двинуться дальше, как сверху стали спускаться еще какие-то люди, нагруженные платьями. Подойдя к окну, София увидела, как все это погружают в грузовик службы доставки «Си энд Эф». В открытые двери грузовика было видно, что внутри уже стоят два картотечных шкафа.
Последний пролет лестницы устилало дорогое ковровое покрытие светло-персикового цвета. София толкнула свежевыкрашенную дверь с изящным логотипом «Си энд Эф» и оказалась в приемной перед демонстрационным залом. На столе секретарши стояли свежие цветы.
— Добрый день, синьора Лучано.
— Добрый день, Селеста, как дела?
Софии показалось, что секретарша немного покраснела.
— Хорошо.
— Нино на месте? — спросила София.
— Да, синьора, хотите, чтобы я его вызвала?
— Спасибо, не нужно.
София прошла через приемную и вышла в другой коридор. Пройдя мимо двери собственного кабинета, она зашла в кабинет партнера. Увидев Софию, Нино Фабио покраснел.
— Что происходит? — требовательно спросила София.
— Я пытаюсь с тобой связаться черт знает сколько времени.
София остановилась у пустого письменного стола Нино, не спеша открыла сумочку, достала сигарету, закурила, выбросила спичку в корзину для мусора и повторила вопрос:
— Что происходит?
— По-моему, это и так ясно. Я уезжаю.
София затянулась и выпустила дым через нос.
— Это я и сама вижу. Куда ты переезжаешь?
Нино заметно нервничал.
— Я получил очень хорошее предложение. Теперь, когда готова новая коллекция для Милана, я его принял. Мне уже давно хотелось уехать… и вот появилась такая возможность.
— Ты никогда раньше не заикался, что наше партнерство тебя не устраивает.
— Я пытался с тобой связаться.
София вздохнула. Разговор начинал ее раздражать.
— Знаешь, ты мог бы догадаться, почему я не подходила к телефону.
— Да, конечно… я тебе писал. Ты получала мои письма и цветы?
— Да.
Селеста принесла две чашки кофе, поставила перед ними на стол и, ни слова не говоря, вышла.
— Судя по всему, о твоем внезапном отъезде знают все, кроме твоего партнера. И как, интересно, ты собирался поступить? Обчистить здесь все, а потом написать мне письмо? Сколько человек ты забираешь из фирмы?
— Только тех, кого привел с собой.
— Понятно. — София решила глотнуть кофе, ее била такая дрожь, что пришлось обхватить чашку двумя руками. — Тебе не кажется, что это довольно низкий поступок? Удрать тайком через черный ход…
— София, я не удираю тайком, и если бы ты проводила на работе чуть больше времени, то была бы в курсе, что у нас давно возникли финансовые трудности. И так как… поскольку… твой муж и…
— Мой муж не имеет никакого отношения к нашему бизнесу! — взорвалась София.
— Ты так думаешь? София, твой муж играл очень большую роль в нашем бизнесе, просто ты об этом не знала.
София только сейчас обратила внимание, что Нино злоупотребляет одеколоном, от его сильного запаха ее мутило.
— Сделка, вернее моя часть сделки, заключалась в том, чтобы ты никогда не узнала…
Она снова перебила Нино:
— Какая сделка? О чем это ты толкуешь?
Нино вскинул свои холеные руки.
— Ну хорошо, ты бы все равно рано или поздно узнала. Ты такая наивная, радость моя… Замужняя женщина, которая не знает, чем занять свободное время…
— Нино, не рассказывай мне о моей жизни!
— Тебе захотелось открыть бутик, что-то доказать самой себе, верно? Посуди сама, София, с какой стати молодой дизайнер уйдет из крупного дома моделей с солидной репутацией, чтобы начать работать с никому не известным партнером?
— Может, ты сам мне скажешь почему?
Нино пожал плечами.
— Ну, прежде всего из-за денег. Когда я поначалу отказался, твой муж нанес мне визит. Он предложил мне больше, чем я получал на прежнем месте, гораздо больше, но это было не простое предложение. Отказаться работать с тобой было для меня равносильно самоубийству.
У Софии голова пошла кругом. Все, что она услышала, никак не укладывалось в сознании: Константино, милый добрый Константино?..
Нино между тем продолжал:
— Не пойми меня превратно, София, мы неплохо проводили время, но два бутика и парочка вялых показов за год вряд ли сильно помогут моей карьере.
У Софии перехватило горло, и она не сразу смогла заговорить:
— Значит… значит, мой муж доплачивал тебе за то, что ты молчал, я правильно поняла? Он платил тебе больше, чем записано в нашем контракте?
Нино снова вздохнул.
— Это еще не все. Кроме того, я занимался очень выгодным бизнесом — торговлей по почте. — Помолчав, Нино склонил голову набок и предложил: — Хочешь взглянуть сама?
Он проводил Софию в небольшую мастерскую, где восемь швей трудились над тюками тканей, заказанных по выбору Софии. Стены были облеплены записками и рисунками моделей Нино.
— Если ты не забыла, все эти девушки сколько-то, не помню сколько, недель возились с одним-единственным подвенечным платьем. А теперь подумай, кто, по-твоему, управлял бутиками, заботился об ассортименте товара, пока ничего нового не шилось? Вспомни, заказы сыпались со всех сторон, но от них попросту отмахивались. Восемь швей работали практически вхолостую… Это обходится недешево, София.
Нино говорит о платье, которое было ее подарком к свадьбе Розы, поняла София. У нее сжалось сердце. Она попыталась прогнать из памяти образ племянницы, кружащейся в подвенечном платье по коридору виллы «Ривера».
Они вышли из общего здания, миновали два других склада, затем Нино открыл дверь, на которой не было никакой вывески, и подтолкнул Софию внутрь. Как только они вошли в мастерскую, их оглушил страшный шум множества швейных машин. Тридцать две женщины мельком покосились на них, но ни одна ни на минуту не отвлеклась от работы. Ошеломленная София шла вслед за Нино по узкому проходу, попутно он поднимал, чтобы показать Софии, и отшвыривал в сторону изделия, над которыми трудились швеи: прозрачные трусики, соблазнительные комбинации, бюстгальтеры самых невероятных фасонов, пояса для чулок.
Пройдя через мастерскую, они оказались перед открытой стеклянной дверью в офис. Нино повернулся и рукой обвел помещение мастерской.
— Вот что покрывало расходы твоего предприятия, София. Пойдем дальше, проходи в офис.
При их появлении со стула поднялся невысокий лысеющий мужчина в рубашке, закатанные рукава которой поддерживали нарукавные повязки. Над его головой витало облако дыма дешевых сигар. Мужчина посмотрел сначала на Нино, потом на Софию.
— Знакомьтесь, синьор Сильвио, это София Лучано.
Остаток первой половины дня София провела, просматривая две пачки счетов: первая относилась к ее бутикам, вторая — к торговле бельем по системе заказов по почте. Нино обращал ее внимание на красноречивые цифры.
— Наши главные покупатели — проститутки и публичные дома. Мы поставляем товар на все рынки, продаем и уличным торговцам.
Софии каким-то чудом удавалось держать себя в руках и не показывать, как на нее подействовали откровения Нино. А она-то так гордилась, что у нее есть свой бизнес, что она владеет магазинами, не зависимыми от Лучано! Бухгалтера, торговые агенты, даже ее собственный управляющий — все знали правду, и только она оставалась в неведении. От Сильвио так несло потом, что было трудно дышать.
— Положение таково, синьора Лучано, что мы не знаем, захотите ли вы, чтобы мы продолжали работать. Нами уже полгода никто не руководит, раньше тут всем заправлял Нино Фабио, однако, поскольку он уходит, мы не знаем, кто теперь отвечает за зарплату, производственные расходы и все такое. У нас еще полно невыполненных заказов, но пора выпускать новый каталог. Мы можем заключать неплохие сделки с оплатой наличными, как бывало раньше…
София встала и оправила юбку.
— Эта фабрика закрывается. Прошу выплатить всем сотрудникам месячное жалованье.
Нино налил щедрую порцию водки и протянул стакан Софии.
— Без этой мастерской с потогонной системой тебе ни за что не выжить. Твои магазины годами работали в убыток. Если решишь продолжать дело, имей в виду, что Сильвио — неплохой мужик, очень работящий. Ты бы подумала о девочках — они останутся без работы, так же как и сотни мелких дилеров…
— Ну почему, почему ты никогда ничего мне не рассказывал?
Взгляд Нино стал колючим.
— Наверное, дорожил собственной жизнью.
София отхлебнула из стакана, неразбавленная водка обожгла горло.
— А сейчас…
Он пожал плечами:
— Сейчас ситуация изменилась. Если захочешь продать дело, полагаю, ты без труда найдешь покупателей, но я ухожу, София. Думаешь, я хочу растрачивать свой талант на дешевое дерьмо, которое шьют внизу?
София осушила стакан и налила себе еще.
— А как же модели, которые мы разрабатывали вместе?
— Вместе? — Нино скривился. — Радость моя, выбирать ткань — это еще не значит разрабатывать модель. Посмотри правде в глаза: много лет тебе просто позволяли играть в бизнес. Может, пора повзрослеть? Я забираю свои модели и сматываюсь. Если тебя это не устраивает, то…
— То что, Нино?
— София, со мной слишком долго обращались как с куском мяса. Ты не сможешь заставить меня остаться. Если попытаешься мне помешать, я подкину газетчикам историю про твою фабрику для шлюх. И вскоре от тебя разбегутся все клиенты — заметь, клиенты, которых привлек я, — хотя сомневаюсь, что они и так уже не потеряли интерес к твоей фирме после того, как узнали из газет, что…
— Что? Договаривай, Нино. После того как узнали, что вся моя семья была убита?
Он вздохнул:
— Это твои слова, не мои. Послушай, давай подведем черту. Я был тут как в ловушке, теперь хочу вырваться на свободу. Неужели это так плохо с моей стороны?
— Я не могу сделать ничего, чтобы тебя удержать.
Неожиданно Нино встал, поняв, что она говорит правду.
— Ценю твою доброту. Пойми, это мой шанс на удачу, я буду выпускать одежду под собственной маркой. София, ты хоть осознаешь, что я даже не смогу никому сказать, что работал на тебя? Я собираюсь уехать в Штаты, и если станет известно, что я работал на Лучано, мне в жизни не получить американской визы. Сама знаешь, твоя фамилия мельтешит во всех газетах…
— Уходи.
Нино не заставил просить себя дважды. София слышала за стенами кабинета его голос, он смеялся и шутил с Селестой, потом стало непривычно тихо. София черкнула короткую записку и позвонила по внутреннему телефону Селесте, чтобы та зашла в кабинет.
— Пожалуйста, напечатай этот текст и повесь на доску объявлений.
Селеста повесила объявление, и вокруг него тут же собрались девушки. София предупреждала работников, что через месяц они все будут уволены и получат жалованье за шесть недель. Это. было щедро с ее стороны, но некоторые портнихи работали с ней и Нино с первого дня.
Позже София выяснила, что Нино Фабио снял с их общего счета все деньги. Он также забрал с собой тюки шелка и весь запас уже готовых вечерних платьев, которые должны были продаваться через бутики. Пытаясь оценить, что у нее осталось и что ей потребуется, чтобы продолжить работу, София обнаружила, что Нино вывез и обширные запасы готовой одежды из самих бутиков, поэтому ей придется предупредить о предстоящем увольнении и всех продавцов. Чтобы расплатиться с работниками, София списывала деньги со своего личного счета, уверенная, что банк выдаст наличные. Она наивно продолжала выписывать чеки, не догадываясь, что у нее уже не осталось средств на их покрытие.
В конце концов ее банкиры встревожились и потребовали немедленной встречи. Оказалось, что София не может предложить в качестве обеспечения даже свою квартиру, поэтому она вручила банку ключи от гаража Константино. Этот гараж с парком машин являлся частью недвижимости, принадлежавшей Константино. Через две недели перерасход средств составил два миллиона лир, а чеки все продолжали поступать. Софию предупредили, что ей грозит банкротство, ее банкиров тревожили также непонятные разночтения в ее деловых счетах. Софии было предложено незамедлительно переговорить с судебными исполнителями о недвижимости ее покойного мужа.
София не раз пыталась связаться с Грациеллой, но когда это не удалось, в глубине души она была даже рада, что не придется обсуждать со свекровью финансовое положение. Она надеялась, что счета Константино скоро будут разморожены и проблема решится сама собой. Сейчас София думала прежде всего о том, чтобы найти сына. Она собиралась вылететь из Рима на Сицилию, а оттуда поездом доехать до Чефалу.
Адина принесла лимонад, ее руки все еще дрожали от пережитого потрясения. Грациелла же сидела совершенно спокойная, закрыв глаза и подставив лицо солнцу. Они зашли в придорожное кафе, дожидаясь, пока починят «мерседес». До Монделло оставалось ехать совсем немного, но они застряли и прождали уже два часа. Через дорогу было видно «мерседес», из-под которого торчали ноги механика, и даже отсюда можно было разглядеть три большие вмятины. Нет, они пострадали не в трех авариях, а всего в одной, но довольно сложной, когда Грациелла налетела и на дерево, и на дорожную тумбу.
Адина вздохнула. Ей не хотелось даже думать о том, чтобы ехать дальше в машине, которую ведет ее хозяйка. Грациелле редко удавалось переключить вторую передачу, и «мерседес» двигался вперед короткими неравномерными рывками на манер лягушачьих прыжков. Они удалились от Палермо всего лишь миль на восемь, однако путешествие заняло все утро.
— Адина, ты знаешь этот отель «Маджестик»?
— Нет, синьора, я не была в Монделло с детства. Из родственников у меня там только кузен и сводная сестра. Говорят, сейчас город стал популярным курортом, не то что во времена моего детства. Тогда это был даже не город, а рыбацкий поселок, но пляж…
— Я знаю, знаю. Когда дети были маленькие, мы возили их в Монделло. Пойди разузнай у кого-нибудь, где находится «Маджестик».
Адина перешла через дорогу и заговорила с механиком. Разговор получился долгим, но в конце концов механик вернулся к работе, а Адина — к Грациелле.
— Он знает моего кузена, — сказала Адина, садясь за стол и пододвигая стул поближе. — А еще он знаком с Антонио Баранцой, сыном того человека, который вам нужен. Говорят, семья Баранцы не любит гостей, старик редко выходит. Может, стоит сначала встретиться с моим кузеном?
— Как хочешь. Долго еще ждать машины?
— Не очень, у нас пробит карбюратор. Я узнала, куда ехать, отель «Маджестик» стоит на площади, недалеко от того места, где живет мой кузен, так что мы найдем его без труда.
Спустя час «мерседес», двигаясь все так же, рывками, пересек площадь, чем рассмешил стариков, сидевших в тени с кружками пива. Адина, которая сказала, что никого в городе не знает, едва ли не поминутно высовывалась из окна, здороваясь с очередным старым знакомым. Грациелле показалось, что она знает весь город. Памятуя, что улочки в Монделло слишком узки для «мерседеса», Адина предложила хозяйке припарковать машину на площади, а сама отправилась к кузену. Адина пообещала быстренько поговорить с ним и тут же вернуться. Глядя ей вслед, Грациелла покачала головой. Не успела служанка пройти и десяти шагов, как снова с кем-то поздоровалась.
— Эй, Джорджио, добрый день, как поживаешь?
Адина разговаривала чуть ли не с каждым встречным, поэтому вернулась не раньше чем через полчаса. К тому времени Грациелла кипела от гнева, однако Адина не обратила на это внимания. Она казалась очень взволнованной, и, пока они шли через площадь, а потом по узенькой боковой улочке, она размахивала руками сильнее обычного.
— Синьора, «Маджестик» — это кафе, но там еще и сдают комнаты. У них есть несколько столиков и небольшой бар, в который заходят в основном постояльцы. Туристов мало. — Адина понизила голос и продолжала заговорщическим шепотом: — Они не разрешат вам повидаться со стариком, его сын всем говорит, что старый Баранца выжил из ума. Но мой кузен знаком с женщиной, которая работает у них на кухне, иногда она выкатывает старика в инвалидной коляске на прогулку. Обычно она возит его в сторону порта. Там поблизости есть маленький бар со столиками на открытом воздухе, сегодня она отвезет старика туда, и, если вы подождете здесь, мы с ней…
— Ты знакома с этой женщиной?
— Да, синьора, мы вместе ходили в школу. Этой частью города управляет семья Карбони, сестра моего кузена служит у Алессандрини Карбони. Сын Баранцы тоже работает на Карбони.
— Хорошо, Адина, я подожду, только не слишком долго.
На Дженнаро Баранце была соломенная шляпа, правая часть которой выглядела так, как будто ее грызла собака. На его мясистом носу сидели нелепые женские очки с розовыми стеклами. Сам старик, ссутулившийся в инвалидном кресле, был так тощ, что казался высохшим. Женщина, толкавшая инвалидную коляску, помахала Адине, та поспешила ей навстречу. Женщины поговорили, толкая кресло в ту сторону, где сидела Грациелла. Подъехав к Грациелле, они поставили кресло в тени.
В первый момент Грациелла растерялась, не зная, с чего начать. Глядя на трясущегося старика в жеваной соломенной шляпе, она начала подозревать, что зря теряет время. И тут она услышала его слабый голос:
— Примите мои соболезнования, синьора, я оплакиваю вашу семью.
— Вы знаете, кто я? — прошептала Грациелла.
— Да, синьора, знаю. Мы с вами много раз встречались, я тогда был совсем молодым.
— Простите, но я не помню.
Старик пожал плечами. Одна рука у него была искалечена, пальцы другой теребили вязаную шаль, которой были накрыты его колени.
— Мой сын говорит всем, что я сошел с ума, но я ничего не забываю. Разве только то, что нужно забыть.
— Вы знали моего сына Майкла? — спросила Грациелла.
— Да, синьора, очень хорошо знал. Он научил меня читать и писать. Мы провели вместе с ним в горах шесть месяцев. Я любил вашего сына, он был… — Старик дотронулся здоровой рукой до груди на уровне сердца. — У него было ангельское сердце.
Некоторое время они молчали, потом Грациелла вздохнула и сказала:
— Мне не говорили, что он пристрастился к героину, я узнала лишь совсем недавно.
— Дон Роберто пригрозил, что он отрежет язык любому, кто посмеет вам рассказать. Он хотел, чтобы у вас оставались только хорошие воспоминания, синьора, а от плохих вам было бы слишком трудно избавиться, они бы вас терзали, уж поверьте мне.
— Дженнаро, воспоминания — это все, что осталось от моих сыновей. Я потеряла четырех сыновей. — Она наклонилась к старику. — Я хочу знать, как умер Майкл, расскажите мне, что вы знаете.
Глаз старика было не видно за розовыми стеклами очков, но он все равно отвернулся, как будто не мог вынести ее взгляда.
— Я не помню, синьора, иногда моя память так же мертва, как тело.
— Я вам не верю!
— Поверьте, синьора, у меня есть все основания забыть день, когда умер ваш сын, потому что в каком-то смысле я тогда тоже умер. Меня бросили подыхать, может, оно и к лучшему, если бы я тогда умер. Яснее всего я помню боль, потому что она и сейчас со мной днем и ночью.
Грациелла откинулась на спинку стула и стала обмахиваться платком. Даже в тени жара была удушающей.