Скотт Фрост

«Дневник Габриеля»

Посвящается самой смелой женщине из всех, кого я знаю, — Вэлери.
Я в третьем ряду на школьной фотографии — мальчик, на чьем лице не задерживается взгляд. Никто не помнит, как меня зовут, какого цвета у меня волосы, как звучит мой голос. Я — невидимка. Из дневника Габриеля
1

По залу разливался сильный аромат роз — как в палате у жертвы несчастного случая. Сладкий, какой-то нездоровый запах. Настолько приторный, что просто нутром чуешь, что произошло нечто ужасное.

Забавно, жизнь наших детей, та, которую мы рисуем в воображении, зачастую не имеет ничего общего с реальностью. Быть матерью почти то же самое, что быть копом. Отличие лишь в одном — чем дольше я работаю в полиции, тем меньше удивляюсь тому, что вижу. А чем взрослее становится моя девочка… думаю, фразу можно не заканчивать, вы ведь и так все поняли, не правда ли?

Я смотрела конкурс красоты, в котором участвовала дочка. И не просто в каком-нибудь второсортном, а на звание Королевы Парада роз.[1] Разве можно подготовиться к такому событию?

Как вообще это случилось, черт побери?

Я должна радоваться, что моя девочка стоит сейчас на сцене, да? Она у меня красавица и умница. Просто в роли королев красоты я всегда представляла девочек из Техаса — с миссионерским блеском в глазах, словно они исповедуют какую-то особую религию. Мне всегда казалось, что это могут быть чьи угодно дочери, но никак не моя.

Может, все дело в том, что я — коп и меня так просто не проведешь. Вы только посмотрите на девочек на сцене. Слева направо: Кимберли, Ребекка, Келли, Грейс, Кейтлин. Каждая из них что-то скрывает, но безуспешно. Не нужно быть копом, чтобы увидеть, что именно. Келли сделала операцию по изменению формы носа, Грейс исправила зубы, Кейтлин — губы… Одному Богу известно, что улучшила себе Кимберли. А Ребекка… Думаю, Ребекка переделала себя с ног до головы.

Можно избавиться от любого несовершенства. Будущие королевы красоты цепляются за это как за истину в последней инстанции.

Даже моя девочка, отправляя заявку на участие, умолчала о пирсинге в двух местах. Готова поспорить, судьям вряд ли это понравилось бы. По крайней мере, я от радости не прыгала и вообще узнала о пирсинге только потому, что нашла дезинфицирующий раствор в дочкиной ванной.

Но все тайное становится явным. Всегда. Единственная непоколебимая истина для копов.

Я смотрела на дочь и размышляла, как же так получилось, что она превратилась в незнакомку. Непонятно.

Секретарь конкурса в белом костюме начала обходить членов жюри и собирать итоговые оценки. Я огляделась, ища глазами родителей других конкурсанток. Их легко было вычислить в толпе. Такое чувство, что все они являлись членами потерянного племени людей с идеальными пропорциями. Неудивительно, что их дочери блистают на этой сцене, а некоторые вообще участвуют в Параде роз с пятилетнего возраста. Но как в их ряды затесалась Лэйси? Этот вопрос не выходит у меня из головы. Полгода назад в ее гардеробе не было ничего, кроме джинсов, футболок и ботинок на толстой подошве. Как же вдруг получилось, что сейчас она на шпильках и в платье из тафты?

Я взглянула на двух офицеров спецподразделения полиции в штатском, дежуривших на входе в зал. За несколько недель до парада по городу поползли слухи, что ожидается нечто невообразимое. Невообразимо ужасное. Но теперь об этом говорят уже на каждом углу. Подозрения возникают при виде любой группы людей, любого белого порошка. Мы предприняли все возможные меры по охране зала, где проходит конкурс. И тот факт, что одна из претенденток — дочка полицейского, казалось, вселял в собравшихся еще большую уверенность в безопасности. Во всех, кроме меня.

Ведущий, бывший актер, отдаленно напоминающий себя в молодости, подошел к микрофону:

— Дамы и господа, настало время короновать нашу новую избранницу!

В зале воцарилась тишина. Я посмотрела на Лэйси и подумала, хватит ли у меня сил быть матерью, выдержу ли я. Она дергала меня за нервы, как за ниточки. Так было всегда, с того самого момента, как доктор положил пищащий комочек мне на грудь, и до того дня, когда я обнаружила у нее пирсинг на соске и противозачаточный колпачок в ящике для носков.

Тут мой пейджер подал признаки жизни и завибрировал, а дама, сидевшая рядом, бросила на меня такой взгляд, словно я только что выкарабкалась из мусорного бака. Я одернула пиджак, чтобы ей был виден пистолет у меня на поясе. Она тупо уставилась на него испуганными глазами — подобное выражение лица всегда появляется у гражданских, когда они внезапно видят оружие.

— Моя дочка вторая справа, — прошептала я. — Красавица, правда?

Дама нервно улыбнулась и быстро отвела взгляд, не желая вступать в спор с вооруженной мамашей.

Я проверила пейджер. На экране высветился номер трубки моего напарника. Мы договорились, что он побеспокоит меня только в случае обнаружения трупа. Очевидно, где-то в Пасадене какой-то несчастный умер насильственной смертью.

Я попыталась сосредоточиться на происходящем, но мои мысли уплывали туда, к месту преступления. Я представила положение тела, потом отмотала события назад. Вот тело с глухим стуком падает на землю. Звук выстрела. Драка. Треск разрываемой ткани. Чьи-то голоса звенят от злости, и ситуация выходит из-под контроля.

Свет в зале погас.

— И Королевой Парада роз-2003 названа…

— Давай же, Лэйси, — прошептала я. — Ты можешь, девочка.

Какой-то парень лет двадцати с небольшим, с дредами, в черной куртке до колен, сидевший напротив меня через проход, вскочил со своего места, споткнулся и упал чуть ли не к моим ногам. Его взгляд на секунду замер на моем лице, словно парень узнал меня, а потом он рванул прочь из зала и исчез. Я услышала за спиной какое-то шебуршание, боковым зрением заметила, что один из родителей встал и в ужасе показывает на сцену.

Повернувшись, я увидела, как Лэйси задирает платье и достает черный пластиковый баллончик, привязанный к бедру.

— Вы отравляете планету ради этого гребаного парада! — завопила Лэйси, начав опрыскивать зрителей гербицидом. — Пестициды убивают, а гербицид — яд! Вы все убийцы!!!

Люди стали прятаться за кресла, прикрываясь программками, кто-то истошно завопил:

— У нее яд! Яд!

Я вскочила и начала проталкиваться сквозь обезумевшую толпу людей, пытающихся спастись бегством. В другом конце зала один из полицейских в штатском выхватил пистолет и ринулся к сцене, полагая, что в руках у моей девочки оружие.

Я закричала, но крик утонул в пучине хаоса, охватившего зал.

Я вытащила значок и заорала: «Полиция!» — в надежде, что это поможет расчистить дорогу, но люди видели только табличку с надписью «Выход». Женщина в розовом платье — лицо в слезах, прическа опрыскана гербицидом — налетела на меня, взглянула в глаза и исчезла, подхваченная людским потоком.

Кто-то, увидев полицейских с оружием, завопил: «О, нет, нет! У него оружие!».

Я добежала до сцены одновременно с полицейским, который начал подниматься наверх, держа руку на пистолете. Ведущий попытался задержать меня, но я схватила его за руку и выкрутила ее, чтобы он быстро убрался с моей дороги. На сцене одна из конкурсанток ревела и трясла руками, словно обожглась. Между офицером и Лэйси оставалось около шести метров, он начал вытаскивать пистолет.

— Нет! — завопила я, но он не услышал.

Лэйси заметила его, развернулась и подняла баллончик.

— Лэйси! — заорала я.

Офицер замер на месте и принял боевую стойку, но тут двое устроителей конкурса схватили Лэйси сзади. Баллончик, выбитый ударом из ее руки, казалось, повис на долю секунды в воздухе, после чего с глухим стуком шлепнулся на пол.

В зале повисла мертвая тишина. Движение прекратилось.

Офицер некоторое время рассматривал баллончик, потом посмотрел на меня, перевел дыхание и быстро спрятал оружие в кобуру.

Раздался чей-то голос: «Все кончено». Лэйси увели за кулисы. Я сделала вдох, потом еще один.

Ведущий, судя по всему перепутавший конкурс красоты и гибель шаттла «Колумбия», подошел к микрофону и объявил:

— Дамы и господа, произошел технический сбой!

За кулисами на складном стуле сидела Лэйси в окружении полдюжины седовласых джентльменов в белых костюмах, каждый из которых, по-видимому, находился на грани сердечного приступа. Председатель жюри навис над Лэйси, дрожа от злости и повторяя одно и то же:

— У вас будут большие неприятности, юная леди, бо-о-ольшие неприятности.

Лэйси увидела меня и выпрямилась, пытаясь сделать вид, что у нее все под контролем. Я подошла, заглянула ей в глаза, а потом обратилась к членам жюри:

— Я ее мать.

Пожилой мужчина, нависший над моей девочкой, повернулся ко мне, вены на его шее вздулись, как пожарные шланги. Он несколько секунд ошарашенно смотрел на меня, а потом заверещал:

— Она дисквалифицирована!

— Полагаю, она догадывается об этом, — заметила я.

Он дрожал от негодования:

— За все годы…

— Да.

— Я никогда…

— Знаю.

— Кто-нибудь мог пострадать!

— Только если в числе зрителей были полезные насекомые! — воскликнула Лэйси.

Я посмотрела на нее и покачала головой.

— Хватит, юная леди, — сказал председатель жюри и в бешенстве посмотрел на меня: — Что вы за мать?

Этот вопрос застал меня врасплох. А кому захочется отвечать на подобное? Я вытащила полицейский значок и поднесла к его красному от злости лицу:

— Лейтенант Делилло, полиция Пасадены.

Он уставился на значок, словно я загадала ему загадку.

— Полицейский?

— Женщина… лейтенант… мать.

Белые костюмы вопросительно переглянулись.

— Дальше я как-нибудь разберусь без вас, — сказала я.

— Да уж разберитесь! — воскликнул председатель жюри.

Я взяла Лэйси под локоть и повела к выходу. На случай, если кто-то не расслышал предыдущее высказывание, председатель жюри еще раз крикнул нам в спину:

— Она дисквалифицирована!

— Козел! — проорала в ответ Лэйси, когда я выводила ее в дверь.



Полная луна освещала парковку неестественно голубым светом. Пока мы молча шли к машине, я поклялась, что не позволю себе разродиться родительскими нотациями, готовыми сорваться с кончика языка.

— Я…

Мне удалось справиться с первым порывом.

— Что? — спросила Лэйси.

Я сделала глубокий вдох и попыталась сдержаться.

— Ничего.

— Хорошо.

— А ты… — Я закусила губу.

— Ну, продолжай, скажи, я ведь знаю, тебе хочется.

Она знает меня как облупленную, даже страшно.

— Надеюсь, ты гордишься собой.

— Да, — ответила Лэйси, в отличие от меня не поддавшаяся слабости. Она повернулась ко мне, хотя я смотрела прямо перед собой. — Я сделала то, во что верила. Это не может быть неправильным.

На востоке виднелись покрытые снежными шапками вершины гор Сан-Габриел, похожие на нарисованные яркими красками павильонные декорации. Где-то цвел жасмин, и ветер приносил его сладкий нежный аромат. Кто-то разложил на крыше своего дома искусственный снег и украсил пальму разноцветными гирляндами. Прекрасная ночь, без слов предлагающая вам калифорнийскую мечту, но я не могла за нее уцепиться. Лэйси постаралась. Калифорнийская мечта такая же выдумка, как и представление о том, что красоту можно оценивать.

Сейчас мне хотелось заняться одним-единственным делом, а именно разобраться с сообщением, полученным на пейджер. Где-то у подножия этих гор, там, где песчаные наносы наступают на город, лежит тело человека, умершего насильственной смертью.

Мы сели в машину. Лэйси сбросила розовые туфли-лодочки и вздохнула с облегчением. Мне столько всего хотелось сказать ей, причем кое-что — в обязательном порядке. Ты у меня просто чудо, девочка. Я не согласна с твоими методами, но горжусь тобой. Мне хотелось бы верить во что-нибудь так же сильно, как ты.

Но я промолчала.

— Меня вызвали на работу. Я подвезу тебя домой.

Лэйси кивнула, глядя прямо перед собой.

— Конечно, мамочка. Почему сегодняшний вечер должен отличаться от остальных? Езжай к своему покойнику.

По дороге Лэйси открыла окно и, как ни в чем не бывало, высунула руку с туфлями наружу. Она покрутила их на пальце, а потом я услышала, как они стукнулись о тротуар и покатились по нему, словно крысы, наперегонки бегущие в укрытие. Я украдкой бросила взгляд на дочку, которая смотрела вперед, лишь намек на улыбку затаился в уголках губ. Момент истины. Ее звездный час. Мое внимание снова переключилось на дорогу, и каким-то чудом мне удалось смолчать.

2

Когда я добралась до цветочного магазина «У Брима» на Ист-Орандж-гроув, 1390, место преступления уже успели оцепить желтой лентой. Рядом со зданием припарковались четыре полицейские машины, причем две с включенными мигалками, и два мотоцикла. Офицер полиции узнал меня и приподнял ленту, чтобы я могла въехать на пятачок, где стояла еще одна полицейская машина, два автомобиля без опознавательных знаков и фургончик судмедэкспертов.

Выйдя из машины, я посмотрела на часы. Двадцать три-одиннадцать. Аромат жасмина сменился едким запахом копченого перца чили, источником которого был лоток по продаже маисовых лепешек, расположившийся в том же квартале.

— Лейтенант!

Молодой офицер по фамилии Бейкер, вышколенный парень с невероятно прямой спиной, который выглядел так, словно, случайно отклеившись, свалился с плаката, призывающего вступать в ряды доблестной армии США.

— Это вы приняли вызов?

Он кивнул.

— Расскажите поподробнее.

— Нам сообщили о стрельбе…

Он сверился с протоколом. Офицер Бейкер — просто мастер по составлению протоколов.

— …в восемь часов тридцать пять минут. В восемь сорок две я был на месте. Подождал подкрепления две минуты, затем вошел. Следы взлома отсутствовали. Жертву вооруженного нападения обнаружил на территории разгрузочной площадки, лицом вниз, смерть, по-видимому, наступила от пулевого ранения в голову. К тому моменту, как подтянулись остальные подразделения, я оцепил два квартала.

— И?

Мысленно я вновь вернулась к моменту, когда Лэйси пустила в ход баллончик, а зрители конкурса красоты бросились врассыпную в поисках укрытия.

— Ничего. Задержали двух испанцев с открытыми бутылками пива,[2] но потом отпустили. Вернувшись, я обнаружил второго владельца магазина, спрятавшегося под витриной.

— Это он вызвал полицию?

— Не уточнил. Он был не в себе. Очевидно, магазин ограбили, и злоумышленники застрелили его партнера.

Иногда, когда молоденькие полицейские выражаются слишком заумно, словно они на телешоу, я чувствую себя вожатой младшего отряда скаутов или многодетной мамашей, хотя прелестей материнства мне и без этого хватит на несколько жизней.

— Свидетель внутри?

— Да, детектив Трэйвер осматривает место преступления.

Господи, спасибо тебе за маленькие чудеса! Я оставила офицера Бейкера с его протоколами и подошла к входной двери. Снаружи дверь была отделана кедром и навевала ощущение сродни тому, что описал Джек Керуак в «Биг Сюре»: «Я связан с каждым живым существом на планете». На двери висела деревянная табличка с надписью «Наш цвет зеленый». Я осмотрела замок, он был цел. На ручку криминалисты нанесли дактилоскопический порошок. В торговом зале имелось несколько больших охлаждаемых витрин, а в них — цветы в черных пластиковых ведерках с водой. В воздухе повис густой аромат, особенно чувствовались розы. Но в помещении витал и другой запах, пусть едва различимый, смешивавшийся с ароматами элитных сортов роз, — запах пороха.

— Ну, и как наша девочка?

В дверях, ведущих в подсобку, стоял мой напарник Дэйв Трэйвер. Крупный мужчина (рост около ста восьмидесяти трех сантиметров, вес — восемьдесят восемь килограммов) чуть за тридцать, с уставшим взглядом отца двухгодовалых девочек-близняшек. Дэйв всем говорил, что он бывший спортсмен и на первых курсах колледжа профессионально играл в футбол, хотя с каждым годом в это верится все труднее и труднее. На его лице играла таинственная улыбка, словно он ждал, что я открою ему какой-то секрет. Думаю, он считал себя Шкипером из известного сериала «Остров Галлигана», а меня — самим Галлиганом, которого Шкипер пренебрежительно называл Мой Маленький Дружок, хотя вообще-то я старше его на семь лет, да и по званию тоже, так что в нашей паре я старшая.

— Она победила, да? Я вижу по твоему лицу.

— Нет, на моем лице написано совсем не то, что ты думаешь.

Все, что касается детей, для Дэйва — своего рода белое пятно. Мысль о том, что крошечные совершенные создания, такие, как его девочки, могут вырасти и разочаровать его или что-то похуже, находится вне пределов его поля зрения. Дэйва трудно не любить, хотя порой эта черта мешает успешно справиться с работой полицейского.

— Ну же, колись. Она справилась?

Я вспомнила, как люди ныряли под кресла, пока Лэйси кричала слова, поставившие точку в ее карьере королевы красоты. «Вы убийцы!».

— Да уж, еще как справилась.

Глаза Дэйва стали огромными, как серебряные доллары, и заблестели от волнения. Мне ужасно хотелось пройти мимо любопытного напарника в подсобку и осмотреть тело. Некоторые люди, я имею в виду гражданское население, бегут от жизни, уезжая к океану или долго-долго гуляя в одиночестве, как Генри Торо, или бегая до тех пор, пока не выбьются из сил. А я предпочитаю осматривать места преступления. Все житейские мелочи улетучиваются прочь, как только я перехожу границу, обозначенную желтой лентой. Остается только молчание жертвы и то, что скрывается за этим молчанием.

Я посмотрела через дверь, ведущую на разгрузочную площадку, где и произошло преступление. Вот он, мой алтарь.

— Так ты собираешься мне рассказать? — нетерпеливо спросил Трэйвер.

В конце концов мне удалось перевести взгляд на напарника и выдавить из себя:

— Она не стала королевой.

По-видимому, Дэйв воспринял мое нежелание поделиться новостью как ужасное разочарование, поэтому обнял меня своей здоровой ручищей и сказал:

— Но она все равно будет участвовать в параде?

Мне пришло в голову, что бедняжке Дэйву ни за что не пережить переходный возраст своих двойняшек.

Я прошла в просторное подсобное помещение, служившее погрузочно-разгрузочной площадкой. Около двенадцати метров в длину и двадцать один в ширину, в торце — массивная подъемная дверь. Закрытая. Все свободное пространство занимали метровые букеты, половина — из роз всех мыслимых и немыслимых расцветок, а вторая — из экзотических цветов, о существовании которых я даже не подозревала. На потолке ряды ламп дневного света, из-за чего цветы казались светлее на пару тонов и возникало ощущение, что тропические растения сделаны из пластика.

Из-за края сортировочного столика, заваленного срезанными розами, торчали ноги убитого. В сандалиях и оранжевых носочках. Одна из сандалий свалилась и лежала в нескольких метрах от тела подошвой вверх. Между букетами цветов змейкой извивался ручеек крови, впадавший в сток в полу в центре подсобки. Как ни странно, цвет крови не изменился под действием флуоресцентных ламп. Ярко-алый ручеек стекал вниз и присоединялся к пластиковым карточкам, полиэтиленовым пакетам и пустым упаковкам из-под молока, чтобы всем вместе доплыть до Тихого океана через Лос-Анджелес-Ривер.

— Зачем, черт побери, стрелять в человека в оранжевых носках? Это неправильно, — буркнул напарник.

У Трэйвера необычное представление о справедливости, с которым трудно не согласиться. Взглянув на труп, я не смогла предположить, какую же угрозу мог представлять этот субъект в оранжевых носках, чтобы заслужить пулю в затылок.

— Вы установили личность убитого?

— Дэниел Финли, совладелец.

Я натянула хирургические перчатки, опустилась на корточки и осмотрела тело. Убитый был одет в джинсы и желтую тенниску, воротник которой пропитался кровью. На затылке в песочных волосах, там, где пуля вошла в череп, запекалась кровь. Когда убитый упал вниз лицом, раскинув руки в стороны, то сломал нос, и теперь он был приплюснут к левой щеке. Струйки крови от раны на затылке и сломанного носа сливались примерно в метре от тела в ручеек, устремившийся в сток. Я подумала, что бедняга так и не слышал, как хрустнули хрящ и кость в носу. Пуля вошла в затылок с такой силой, что сбила несчастного с ног, когда он пытался убежать от убийцы, и одна из сандалий слетела с ноги. К моменту удара об пол из всех чувств остался только ужас, но и тот растворился в вечности.

— Сорок восемь лет, женат, живет в Южной Пасадене.

Я изучила лоб убитого, насколько это было возможно, не касаясь его.

— Выходного отверстия нет.

Трэйвер покачал головой.

— Нет, насколько я видел, но я его особо не щупал. Думаю, тридцать второй калибр. Пуля, наверное, разорвалась прямо в черепе.

Я наклонилась и рассмотрела входное отверстие на затылке убитого. Оно было меньше, чем подушечка моего мизинца, а у меня очень маленькие руки, так что это никак не тридцать второй калибр. Скорее всего, пуля прошила черепную коробку, а потом рикошетом отскочила от лицевой части, превращая мозги в кашу.

— Нет, для тридцать второго отверстие маловато. Я бы сказала, двадцать пятый или двадцать восьмой.

— Пукалка за пять долларов, — проворчал Трэйвер.

Мелкокалиберные пистолеты любят три категории людей: насильники, наркоманы и белые женщины из коттеджных поселков, хранящие пистолет в прикроватной тумбочке. Если я ничего не путаю, Нэнси Рейган тоже держала такой пистолет — в Белом доме.

— А где второй владелец?

— В офисе.

Я еще раз огляделась, чтобы убедиться, что ничего не пропустила, и обратила внимание, что рядом с подъемной дверью расположилась еще одна, с надписью «Пожарный выход», которую я не заметила.

— Обе двери заперты?

— Да.

Над дверью прямо под потолком, на высоте метров пяти-шести висела маленькая видеокамера, практически не заметная в темноте. Если я ее не заметила в относительно спокойной обстановке, то очень даже вероятно, что и преступник упустил ее из вида.

— А мы знаем, где запись во-о-н той камеры?

Дэйв бросил взгляд в угол, где висела камера. Очевидно, это новость для него. Мой напарник выглядел как подросток, которого поймали за руку на воровстве сигарет.

— Проверяем.

Мы вернулись в офис. На полпути я заметила, как по лицу Трэйвера расплывается улыбка.

— Чертовы потемки.

— Ага.

Мы всегда играли в эту игру при осмотре места преступления: кто что увидит, кто что просмотрит. Безобидная забава, лишенная элемента соревновательности, который непременно присутствовал бы, если бы речь шла о мужчинах-напарниках.

— А как Лэйси восприняла свой… хм… то, что не выиграла? — осторожно спросил Трэйвер, оставив незамеченную камеру в прошлом.

Как она восприняла? Господи. Разве об этом нужно спрашивать мать, которая только что обнаружила, что ее дочь живет совершенно иной жизнью, чем она себе представляла? Хотя я вообще-то и не пыталась представить себе ее жизнь. Лэйси умудрилась превратиться в незнакомку, пока я стояла в сторонке и позволила этому случиться.

— Нормально восприняла, — буркнула я.

— Большая честь участвовать в параде в свите королевы. У свиты есть определенные задачи и обязанности, и эта роль может стать шагом к чему-то большему.

Вот это мне и нравилось в Трэйвере-полицейском больше всего. Промахи он допускал только мелкие, и все они проходили по касательной. Хотелось бы мне так же успешно справляться с ролью матери. Я знать не знала, куда может привести мою дочь этот шаг, поэтому даже не пыталась угадать.

— Лэйси не будет в свите королевы.

— Разумеется, будет. Все финалистки будут.

Чарльз Вильямс

В конце короткого коридора я посмотрела, что происходит за открытой дверью в офис. Офицер полиции со скучающим видом, очевидно, притомился нянчиться со свидетелем. В дальнем конце комнаты на маленьком диванчике сидел, согнувшись и спрятав лицо в ладонях, второй владелец магазина. Внешне он напоминал увядающий цветок, медленно клонившийся к земле.

Большой обманщик

Я представила себе Лэйси, распрыскивающую с королевской платформы гербицид на зрителей парада вместо того, чтобы махать им ручкой и улыбаться. Я хотела рассказать Дэйву, что произошло на конкурсе, но не могла объяснить случившееся даже себе, не говоря уж о нем.

Глава 1

— В этом году правила изменились — никакой свиты не будет.

Меня уверяли, что моя нога станет совершенно такой же, как прежде, но, к сожалению, все получилось иначе. Потренировавшись всего неделю, я убедился в этом. Внешне-то нога выглядела нормально, но ей все-таки чего-то недоставало.

Я почувствовала, как в Трэйвере поднимается злость, как взболтанная газировка в бутылке. Его лицо начало краснеть. Ослепленный любовью дядюшка.

Макгилви, наш лучший защитник по Т-образной системе из всех когда-либо живших, все время посылал мне мяч на полшага вперед, а он-то уж отлично знал, где, по идее, я должен находиться в этот момент.

Мы вместе играли в американский футбол сперва за университет, потом в профессиональной команде. И я тоже знал, где мое место, но меня почему-то там не было. После очередной неудачи он выплюнул землю и сказал:

— Эти ублюдки не могли так поступить!!!

– Что-то не клеится у нас, Харлан. Может, я подаю слишком сильно?

– Все может быть, старик.

В радиусе пятнадцати метров все головы повернулись в нашу сторону, чтобы посмотреть, чего же именно не могли сделать «эти ублюдки».

Но я уже отлично знал, в чем дело. Следующую передачу он снова сделал туда, где я должен был быть, и так продолжалось без конца. В довершение всего два юнца налетели на меня сзади, и мы втроем кубарем покатились по траве. Все снимали на пленку, чтобы выяснить наконец, в чем же дело, и, когда ее прокрутили, оказалось, что я не на высоте.

— Они не ублюдки, они убийцы. — Я улыбнулась впервые с тех пор, как вывела Лэйси из зала.

Человеку всегда дают время, чтобы прийти в форму, но, если ни он в форму, ни форма к нему так и не приходит, его выставляют без рассуждений вон, даже не дав возможности что-то предпринять и не вникая в суть дела. Однако мне пошли навстречу. Наверно, помня мои былые заслуги, мне была дана такая возможность. Меня даже перевели в защитники, но и это не помогло: у меня больше не было прежней реакции. За пять лет игры в футбол я успел набегать много миль, часто опережая других, и администрация клуба это хорошо знала. Поэтому моя судьба ее тоже угнетала. Но когда вы играете в полушаге от Национальной футбольной лиги, вы как та старая леди с зонтиком, что пытается прогуляться по Ниагарскому водопаду, – тебя сбивают и остается лишь плевать сквозь зубы. Если игрок не выполняет необходимых норм, он уже не игрок.



Тренер команды вошел в раздевалку и, понаблюдав за тем, как я собираю свое барахло, деланно удивился.

Когда мы вошли, Эванс Брим вскинул голову и забормотал:

– Как все это печально! – сказал он, привалившись к косяку двери. – Вот уж, как говорится, не повезло…

– У вас есть еще тот цветной тип. Он хорошо бегает и выручит вас. Так что не стоит огорчаться.

— Господи, Господи, Боже мой.

– Бегает… пока. Рано или поздно какой-нибудь негодяй переломает и ему ноги… Однако давай поговорим о тебе. Есть планы?

– Нет.

Ему было лет сорок пять. Приятное немолодое лицо, зеленые глаза, каштановые волосы с проседью. Но, судя по его внешности, даже учитывая, что Брим стал свидетелем преступления, он вообще много волновался. От уголков глаз сеточкой разбегались морщинки. Я подумала, что его, наверное, часто мучают головные боли. Да, не такими изображают продавцов цветов на открытках «Холмарк».[3]

– А ты никогда не подумывал обзавестись собственным делом?

Я присвистнул:

— Мне стоило заранее что-то предпринять. Я должен был. Мы говорили о том, не приобрести ли нам пистолет, но я был… — Его взгляд стал бессмысленным. — Все так сильно изменилось с тех пор, как мы открыли здесь свой магазинчик.

– Перелом у меня уже есть… Вы что же, хотите, чтобы я заработал еще и язву желудка?

– Если б не твой перелом, ты мог бы поиграть еще лет пять, а то и больше.

Брим посмотрел на нас с таким видом, словно только что обнаружил, что он не один.

– Да… И о деньгах беспокоиться не приходилось бы. Получал бы свои пятнадцать тысяч в год.

Я, не обращая больше внимания на своего бывшего тренера, отвернулся, чтобы уложить чемоданы. В холле болталось несколько спортивных корреспондентов. Они попытались утешить меня тем, что в следующем сезоне я снова буду в форме.

— Простите, я просто…

Я заверил, что так оно, скорее всего, и будет, и постарался от них отделаться.

Придя в номер, я принял душ и стал внимательно рассматривать ногу. Кость срослась хорошо, я даже не хромал. Нога как нога, только небольшие шрамы. Если бы я не был спортсменом, я бы просто не знал, как отблагодарить врача, остался бы у него в долгу по гроб жизни. Если б не спорт, я бы забыл о травме вообще! Но для спортсмена такая нога ни к черту не годилась, и врач тут совсем ни при чем.

— Я понимаю, — перебила я его. — Расскажите, что произошло.

Какой-то пьяница лихач, обгоняя мою машину, зацепил ее и сбросил в канаву. Так что мой «бьюик» оказался у меня на коленях. Вот же прохвост! Свинья и то благороднее!.. Подонок!.. Но теперь-то какой смысл ругаться. Ему это обошлось дороже: погиб в катастрофе.

Он несколько минут рылся в своих воспоминаниях, словно перед ним на кофейном столике были рассыпаны кусочки мозаики. Я видела подобное на месте преступления десятки раз. Пустой взгляд, в котором застыл один-единственный вопрос: «Как это могло случиться?».

Я покинул отель до приезда команды, сел в подошедший автобус и поехал в аэропорт. Там отыскал удобное местечко, где меня никто не беспокоил бы, и принялся ждать самолета, который перекинул бы меня куда-нибудь на восток. Куда – в данной ситуации для меня не имело ровным счетом никакого значения. Судьбе было угодно, чтобы я оказался в Галвестоне, и, очутившись там, я сразу и основательно запил. Не просыхал более недели, а когда наконец пришел в себя, то обнаружил себя в каком-то отеле – неподалеку от шоссе 90 – в компании девицы по имени Фрэнсис. У этой красотки была потрясающая фигура. Я так никогда и не узнал, каким образом мы очутились вместе и как я вообще попал в этот отель… Разве кто-нибудь нарочно привез меня туда – но это сомнительно. Фрэнсис футбол совершенно не интересовал, зато как она пила! Наверное, боялась, что наступит конец света, если она протрезвеет.

Трэйвер посмотрел на меня, а потом взглянул на часы. Нервы Брима взвинчены до предела, и ему нужны наводящие вопросы.

Утром на третий день я поднялся, пока она еще спала, и решил наведаться в город. Я пока еще не знал, чем заняться, но понял, что от выпивки нет никакого толка. Поэтому первое, что я решил сделать, – отправиться на пляж, где и купался до одурения, а потом жарился на солнце до тех пор, пока последняя капля алкоголя не улетучилась из моего организма. Приблизительно таким манером я прожил четыре дня, а потом меня нашел Пурвис.

— Почему вы были в магазине сегодня вечером?

Он перехватил меня в холле отеля, когда я возвращался с пляжа.

– Джон Харлан? – спросил он.

Брим сделал глубокий вдох и, казалось, сконцентрировался.

– Совершенно верно. Чем могу быть полезен?

– Меня зовут Пурвис. Я из страховой компании «Олд колони».

— Отправляли цветы. Заключили контракт с дизайнером, оформляющим одну из платформ для парада. Это невероятный успех для нас.

Я знать не знал никаких Пурвисов и направился к лифту.

Прекрасно, подумала я, мысленно представив заголовки: «Мать девушки, сорвавшей выборы Королевы Парада роз, расследует убийство в цветочном магазине». Могу себе представить, какие статейки под этими заголовками состряпают придурки, помешанные на теории заговора.

– Можете не беспокоиться, – перебил я его. – Уже застрахован.

— Цветы в подсобке предназначены для украшения платформы? — спросил Трэйвер.

Тем временем мы вошли в лифт и начали подниматься.

Брим кивнул.

Пурвис покачал головой:

— Большая часть из мексиканских оранжерей. Их доставляют в рефрижераторах. Время в нашем деле — решающий фактор.

– Не собираюсь я агитировать вас. Просто хочу, чтобы вы уделили мне пять минут, если можно.

Деваться мне было некуда.

— Для какой именно платформы предназначались эти цветы?

– Опять что-нибудь в связи с несчастным случаем? – спросил я.

Было непонятно, о чем еще можно говорить. Все выяснено пять месяцев назад. Терпеть не могу этих агентов!

— Платформа Сан-Марино, «Дух разнообразия».

– В какой-то мере, – уклончиво ответил он.

Отличные новости для устроителей Парада роз. Дух разнообразия привел к убийству. На мгновение в моей голове промелькнула совершенно дикая мысль, что преступление совершено на почве странной ненависти к флористам.

Теперь я посмотрел на него повнимательнее и понял, что где-то уже его видел.

Высокий, худощавый, лет, наверное, около сорока, хотя из-под старой фетровой шляпы торчали седые пряди. Лицо аскетическое и усталое, но я почувствовал, что передо мной человек сильной воли. Глаза серые и бездонные. Определенно, я его где-то уже встречал!

— Сколько наличных в магазине? — спросила я.

Наконец я вспомнил, где видел его.

– Вы приходили ко мне в больницу? Он кивнул.

— Несколько тысяч долларов. Цветы должны были приехать сегодня, а некоторые наши поставщики предпочитают расчет наличкой.

Лифт остановился, и мы вышли. Я открыл дверь номера и пропустил Пурвиса вперед. Лето было в самом разгаре, солнце жарило дни напролет. Комната выходила окнами на юг, и в ней стояла невыносимая духота, поскольку ветра почти не было. Заходящее солнце окрасило облака в яркие огненные тона, и поэтому в данный момент в моей комнате господствовал исключительно оранжевый цвет.

— Вы узнали стрелявшего?

Пурвис, не церемонясь, сел в низкое кресло у двери, бросил шляпу на ковер и достал из кармана пачку сигарет. Я прошел в глубину комнаты, швырнул полотенце на кровать и, обернувшись, увидел, что он внимательно рассматривает меня – спокойно, непринужденно, изучающе. Я почувствовал даже некоторое смущение. Подобное ощущение, вероятно, испытывает девушка, когда на нее в первый раз всерьез обращают внимание.

– Чистая работа, – наконец сказал он, пыхнул сигаретой и поудобнее устроился в кресле. – Сделайте, пожалуйста, несколько шагов.

Брим покачал головой.

Я изумленно уставился на него.

– Так кто же вы все-таки? – спросил я, невольно шагнув два-три раза.

— Он был в маске.

Вместо ответа, он угрюмо покачал головой и продолжил, будто не замечая моего вопроса и обращаясь к самому себе:

– Да, обольщаться здесь нечего. Просто я хотел посмотреть, как вы ходите.

— В какой?

– Зачем?

– Профессиональный интерес, – так же убийственно-мрачно ответил он.

— Бордовая такая, как лыжники надевают…

Я вернулся к кровати и уселся, зажав зубами сигарету, а он все с таким же угрюмым видом продолжал смотреть на меня, покачивая головой.

— Вы отдали ему деньги?

– Не повезло вам… Очень не повезло…

– Думаете, вы открыли мне что-то новое? – Незваный гость начинал меня раздражать, тем более что я до сих пор не мог понять, зачем он ко мне явился.

Он энергично закивал.

Ни один судья на свете не присудит вам ни цента… даже если вы и не подписали бы показания. Посмотрите на себя в зеркало и представьте, какое впечатление произведете вы на двенадцать тупоголовых присяжных, если захотите, чтобы они пожалели вас и признали инвалидом. Они же будут гоготать, как в цирке!

— Да, да, все… и тут Дэниел попытался убежать в подсобку.

— А зачем он побежал? Нападавший что-то сказал? Он сказал, что убьет вас обоих?

— Нет, мне кажется, Дэниел просто запаниковал. Я замер на месте, а… Он пошел за Дэниелом, и я спрятался под витриной.

Брим замолчал, и по его лицу как румянец разлилась печаль.

— А потом я услышал выстрел, — прошептал он.

— Я знаю, это трудно, но сейчас необходимо припомнить все детали, — сказала я как можно более чутким тоном.

Брим кивнул, пытаясь взять себя в руки.

— Как звучал его голос…

— Дэниел говорил тихо… — Он осекся. — Вы имеете в виду убийцу?

Я кивнула.

— Да. Был ли у него акцент? Что-то особенное?

— Он был монотонный.