— Ох, Мэтью, — сказала она и погладила меня по голове. — Ты иногда бываешь таким дурнем!

— Плевать. Меня уже мутит от всего этого!

— Именно поэтому ты и выглядишь так, как ты выглядишь. Но тебе вовсе не нужно страдать. Разве я тебе не говорила много раз, что я люблю тебя одного? Ты же знаешь это! Глупо, что я должна опять тебе это повторять.

— Я не переношу, когда ты с ним встречаешься.

— Но ведь мне нужно с кем-нибудь встречаться, Мэтт. Разве нет? И хорошо, что это он. Ты же знаешь, что он мне безразличен. И когда я с ним, я ничего не чувствую.

— А что я чувствую?

— Ничего, кроме любви и ненависти. — Она улыбнулась, обняла меня за плечи и развернула к себе. Лицо ее в свете, проникающем сквозь окна, казалось нежным и прекрасным. Она склонилась и поцеловала меня. На секунду мы были совсем одни за серебряной завесой ее волос.

— Я не буду с ним больше встречаться, если ты этого действительно хочешь. Но это нас не может задеть. А ему, похоже, идет на пользу.

— Мне наплевать на него.

— Шш-ш, дорогой. Разумеется, нет. Ты придаешь всему слишком много значения. Вот в чем твоя беда. До сих пор ты о нем никогда не думал, а теперь думаешь постоянно. А тем временем совершенно забываешь о том, как я тебя люблю.

Чейз расстегнула верхнюю пуговку моей сорочки, потом — еще одну, и я положил ее ладони к себе на грудь. Я дрожал, но потом, как всегда это ощущение исчезло. Я почувствовал, как тепло желания исходит из меня и испаряется в ничто. Я оттолкнул ее руки.

— Ох, Чейз, ничего не выйдет.

— Мэтью, — прошептала она, — просто ложись и хоть раз постарайся ни о чем не думать.

Но я должен был думать и чувствовал, как она склоняется на постель, и как это все было перед войной. Тогда я еще все мог; и я помнил, на что оно похоже. Но ведь одной памяти мало. Всегда мало. Она проделывала со мной всякие вещи, а я этого даже не чувствовал.

— Не нужно, — сказал я, повернув ее лицо к себе, чтобы она прекратила.

Когда я вновь склонился над ней, это уже была Одри Пеннибэйкер, и она смотрела на меня.

13

Ее белая сатиновая туника соскользнула с одного плеча. Почти все огни погасли. «Стелла» покачивалась, ворчала и переваливалась с боку на бок, точно страдающий зверь.

— Дорогой, — повторила Одри. И все ощущения, которые миг назад были заморожены, хлынули по своему руслу. Мне было трудно, очень трудно заставить себя сесть, обнять ее за плечи и приподнять, чтобы она прекратила.

— Не нужно, — сказал я. Корабль трясло и качало, я слышал взрывы и отдаленные крики. Перед рубкой управления парила сцена из книги Джонсона — та, в спальне… Информационная сеть корабля до сих пор была включена. По ней и транслировалась эта сцена — по всему кораблю.

— Одри. Погляди на экран, — сказал я.

— Какая разница. — И она вновь наклонилась ко мне.

— Прислушайся же, Одри! Мы попали в шторм. Корабль вот-вот разобьется!

Одри неохотно отодвинулась. Она покачала головой, оглянулась по сторонам, и глаза ее испуганно расширились. Она увидела, что расстегнула мне брюки и отшатнулась.

— Как ты мог! — вскрикнула она.

— Я остановил тебя, Одри.

Она затрясла головой.

— Нет! Ты… начитался этой гадости. И попытался…

— Разве ты не помнишь ту записку, Одри? Мы были оба в этой книге, но я опомнился, вышел из нее первым и остановил тебя.

Она плакала. Тут я на нее рассердился. Такая высокомерная, такая самодовольная, такая правильная. Святая. Я поднялся, опираясь о перила мостика и перелез через него, направляясь к пульту управления.

— Капитан. С мостика можно отослать цилиндр?

Он поглядел на меня. Только какая-то часть его слышала меня. А большая часть мозга пыталась встроиться в поле, удержать корабль в целости. Потом он обернулся и поглядел вниз. Там, в ручку пультового кресла было встроено приемное устройство с запасом цилиндров. Я взял цилиндр, развернул вложенный внутрь почтовый бланк и вытащил ручку из кармана кителя Признера. Потом я побрел назад, к Одри и вложил ручку ей в ладонь.

— Пиши, — сказал я.

— Что? — простонала она. Корабль резко накренился.

— Я сказал, пиши! Я пыталась заняться сексом…

— Нет!

— Черт подери, пиши! Я пыталась заняться сексом — нет, оральным сексом, — с Джи-Ди на капитанском мостике. Пиши! Ты же знаешь, что написала это — ну а теперь, записывай!

Она всхлипывала, но записывала.

— Мы попали в шторм. Пиши! Мы — попали — в шторм. И я хотела заняться с ним любовью, но он остановил меня, потому что он знал, что это неправильно, потому что мы попали в шторм, и все не в своем уме! И твой Бог, и твой папа, и даже ты сама!

— Я ненавижу тебя! — всхлипнула она.

— Ох, да заткнись ты! — яростно воскликнул я, отбирая у нее записку. Перед тем, как скатать ее и вложить в цилиндр, я вычеркнул слово «оральный» чтобы записка ничем не отличалась от той, и вновь направился к капитану.

— Отправьте мне его во вчера, капитан. Сможете?

Он медленно кивнул. Неловкими пальцами он ухитрился закрыть приемное устройство и ввел туда мою карточку пассажира. Вспыхнула и погасла красная лампочка. Признер вновь открыл приемник. Тот был пуст. Я потряс Признера за плечо, он моргнул, осмотрелся и, похоже, узнал меня. Корабль вновь содрогнулся, и Признер напрягся, пытаясь справиться с ним.

— Они отключили…подачу газа, — прошептал он.

— Как вы ее контролируете?

— Тут.

Он поднял руку, которая прошла сквозь изображение комнаты Брэди, и показал на развороченную, обгоревшую панель. Я все же осмотрел ее. Все рычаги расплавились.

— Где аварийный выход?

— На наружной оболочке, — слабо ответил Признер.

— Где?

— Палуба С.

— Как выглядит контрольная панель?

Пальцы Признера медленно дотянулись до выступа на правой ручке кресла. В воздухе перед ним материализовалась схема корабля и упала к нему на колени. Потом «Стелла» чудовищно содрогнулась, отбросив меня на кормовую переборку. Я обнял Одри и пригнул голову, потому что все незакрепленные предметы с мостика повалились на нас. Какой-то миг казалось, что, корабль наконец не выдержит и рассыплется, однако он устоял. «Стелла» опять отчаянно пыталась выпрямиться, выровнялась и успокоилась. Признер застонал, глаза у него закатились. Он был без сознания. Я поднял чертеж и покинул мостик.

— Погоди! — закричала Одри и уцепилась за меня. — Не оставляй меня одну!

— Ты же ненавидишь меня, забыла?

— Я не ненавижу тебя, Джи-Ди! Я ненавижу себя, потому что я хотела…

— Забудем об этом! Нам нужно опять пустить газ.

Я взял ее за руку, и мы вышли в коридор, продвигаясь в интервалах между толчками. Можно было увидеть, как из пролета между палубами поднимается янтарный дымок, и слышать крики, треск ломающихся предметов, а иногда — приглушенные взрывы. Мы подошли к лифту, но он был сломан, так что пришлось пробираться по лестнице.

Палуба С превратилась в сплошной кошмар. Она находилась в центре корабля, пассажиры метались по ней, точно по палубе тонущего парусника. Они разнесли все вокруг и были пьяны, либо не в себе. В потрепанных костюмах для Марди Гра, они орали, наталкивались друг на друга, а «Стелла» все тряслась и перекатывалась с боку на бок. Я услышал, как из пролета доносится раскатистый громкий смех и увидел огромное изображение Признера, восседавшего в своем капитанском кресле среди раскачивающихся деревьев. Он сидел за столом в квартире Мэтью Брэди, а на голове у него была шляпка Чейз Кендалл. Корабль опять тряхнуло, по изображению прошла рябь. Я нашел люк, ведущий к наружной оболочке, но тут нас окружили члены Гильдии в белых балахонах с капюшонами, украшенных зеленым трезубцем. Одри замерла. Это была Гильдия Нептуна. Их глава сжал ей запястье и уставился на нее горящим взглядом.

— С кем это ты удираешь, девочка?

— Н-ни с кем, папа!

— Папа! — Он оглянулся на своих людей. — Тут есть чей-нибудь папа?

— Ты делаешь мне больно!

— Шлюха!

Я завопил и протолкался вперед, отбиваясь левой от окруживших меня гильдийцев. Я отпихнул кого-то, чтобы освободить побольше места, нацелился правой в чье-то укрытое капюшоном лицо, а локтем успел ударить стоящего позади. Потом корабль поднялся на дыбы и встряхнул нас, точно ящик с игрушками. Я услышал крик Одри, поймал ее за руку и выволок из толпы. Люди бросились врассыпную.

— Пусти! Я нужна папе!

— Он даже не узнал тебя, Одри. Он же не в себе! И все остальные — тоже.

Я услышал, что за нами гонятся, и потянул Одри в пустую Каюту. Мимо пробежали люди, одетые в черные балахоны свиты Протея. Они гнались за людьми Гильдии Нептуна и улюлюкали точно безумные, падали, когда корабль резко накренялся, а потом поднимались и опять бежали. Я еще переждал с минуту, не услышал никого поблизости и проник в двери, ведущие в служебный проход. Хам, между обшивками, было темно и относительно спокойно.

Я поглядел вниз. По тому, как прогибались и пружинили перекладины лестницы у нас под ногами, заметно было как трясет корабль. Ведущие к открытому люку сходни плясали точно батут. Одри вцепилась в меня. Глаза у нее стали совсем безумные, и она прижалась ко мне изо всех сил.

— Давай вернемся в книгу, — сказала она. — Если мы должны умереть, я хочу быть на Танзисе, с тобой.

— Мне нужно запустить газ, Одри.

— Какая разница…

Я чувствовал, как безумие охватывает ее. Оно плавало в воздухе, точно туман, пожирающий мужество и надежду, пока не оставался один лишь страх. Одри уже не могла с ним справиться, и начала оседать у перил прохода. Когда я окликнул ее, она обернулась, но я понял, что она не понимает ни кто я такой, ни где она оказалась, и что-то внутри у меня глубоко отозвалось на этот страх. Отчаяние выворачивало меня наизнанку, пока я совсем не перестал соображать. «Так, значит, вот на что это похоже, — подумал я, вспомнив описание «Утренней Славы» в дневнике Бетт. — Стоит только поддаться страху…»

Я услышал, как Одри бормочет имя Мэтью Брэди. Я и был Мэтью Брэди, только здесь у меня не было никаких прежних сложностей. Тут я мог быть с ней. Я поглядел вниз. Ее ноги под балахоном были обнажены. Она мягко простонала и раздвинула бедра. Все равно нам предстояло умереть. Я наклонился и просунул руку ей меж ног.

— Собака. Собака с Земли.

Я помнил это шипение, эту имитацию земного языка. Я знал и высоту его, и тембр. Оно принадлежало Генри.

— Нет, — сказал я, — не сейчас.

— Погляди на меня, собака с Земли.

Я пытался не смотреть. Но звук его голоса был точно магнит.

Я поднял голову и увидел зеленый туман, клубящийся над перилами. Он стоял со сложенными крыльями, а его большие глаза мерцали точно фарфоровые блюдца.

— Что тебе нужно? — спросил я.

Он молчал.

— Погоди. Понял. Ты должен забрать меня, верно? Забрать меня туда, куда я должен попасть после смерти? Тебе позволили придти и забрать меня самому?

— Что ты хочешь сказать, собака?

— Ты уж точно не художник сейчас, правда? Ты чистый. На тебе больше нет никаких следов старой краски.

— Что ж. Там к искусству относятся иначе. Не так как здесь.

— Это потому, что на небесах каждый — творец, верно? А ведь ты на небесах?

Зеленый туманный силуэт поглядел на меня. И я почувствовал, как меня окатывает давно знакомая волна доброжелательного любопытства. Но теперь она не возымела обычного своего действия. Она обтекала меня, точно вода, скатывающаяся с маслянистой поверхности.

— Всегда тебе хотелось поговорить об искусстве, собака. Даже сейчас.

— А о чем тут еще говорить? О смерти? Ты же бросил своего лучшего друга на произвол судьбы!

— Как это я тебя бросил?

— Я уж скажу тебе, как, — ответил я сердито. — Ты же знал, что со мной произойдет, если ты себя убьешь. Ты знал, что Сеть обвинит меня. Убив себя, ты убил и меня.

— Но ведь ты жив, — сухо констатировал туман.

— Да, пока что. Но почему же ты не сделал это как-нибудь иначе? Так, чтобы оставить меня в стороне. Почему ты не подумал обо мне, Генри? Ведь мы живем не так уж долго. Ты же мог протянуть еще лет пятьдесят, подождать, пока я не состарюсь и не умру.

— Нет. Не мог.

— Но почему? — закричал я. — Почему ты вообще связался со мной, если уже решил умереть? Почему выбрал меня? Зачем было допускать меня так близко к себе, если ты все равно собирался покончить со всем? Ты же выучил меня всему, что я знаю, ты сделал меня всем, что я есть, ты же был для меня всем, Генри! Всем! Нельзя сначала дать все человеку, а потом отвернуться от него. На тебе лежала ответственность!

— Собака…

— Нет. И слушать не хочу.

— Патрик, — произнес он мягко.

Никогда раньше Генри не называл меня по имени. Я и не думал, что он вообще его знает. Но он знал, и повторил — Патрик.

— Мы на корабле. И ты нужен нам, чтобы помочь. Вот почему мы тебя отпустили. Чтобы ты мог спасти корабль.

— Почему именно я должен спасать его?

— Потому что ты — поводырь. Тебя к этому готовили. Ты предан нам. Как бы ты сам не отрекался от своей сущности. Ты поводырь, Патрик. Ты не допустишь, чтобы нам было плохо.

И Генри повел своими туманными крыльями, указывая на люк.

— Зачем ты здесь, на корабле?

Он не отозвался. Зеленый туман начал рассеиваться.

— Генри.

— Собака-поводырь, — раздался его затихающий, свистящий голос. И все исчезло.

Я поглядел на Одри. В ладони я все еще сжимал подол ее балахона. Я оборвал его, разорвал материал на полосы и связал из них веревку. Привязал Одри за талию к перилам площадки, потому что не хотел, чтобы ее сбросило с лестницы, пока я буду там ходить.

— Одри. Я собираюсь выбраться на наружную оболочку. Я попробую снова пустить газ.

— Папа, — простонала она.

— Мы разыщем его позже, Одри.

Трап разболтанно качался в пазах, и с каждым новым рывком корабля щель между трапом и верхней площадкой, выходящей к наружной оболочке, то расширялась, то вновь сужалась Я подождал, пока корабль не выпрямится между двумя толчка ми, оттолкнулся от края, прыгнул и, пролетев через отверст» люка, оказался на платформе, выходящей в полость между наружной и внутренней оболочками.

Теперь передо мной располагались высокие перила, а за ними лежало обширное, затхлое пространство между оболочками. Подо мной пульсировал генератор поля, испуская колеблющийся алый свет, который иногда прерывался фиолетовыми вспышками. Над ним и под ним пролегали горизонтальные распорки, связующие обручи, из которых был составлен скелет корпуса. Когда глаза мои привыкли к свету, я разглядел трубопровод и нужное мне оборудование, закрепленное на одном из опорных обручей, который поддерживал и мою платформу. Я перевел дыхание и начал карабкаться по поверхности обруча.

Это было нелегко. Я лез вверх и вглубь и вскоре натолкнулся на поврежденные штормом распорки, которые замедлили мое продвижение. Мне удалось обогнуть первую, прижавшись спиной к тонкой оболочке корпуса. Во второй раз я подтянулся и перебросил ноги через препятствие. И все это время «Стелла» раскачивалась как пьяная. Я попытался вновь нащупать опору, но лишь бил ногами по воздуху. Тут «Стеллу» опять качнуло, бросив меня туда, куда мне и было нужно, я нашел опору и последний отрезок пути пролез по трапу, ведущему к опорной платформе, на которой располагалась стойка с вентилями. Прямо передо мной была вспомогательная панель ручного управления. А перед ней сидел Джордж Джонсон.

— Я ждал тебя, малыш, — сказал он.

14

Речь его была невнятной, а в руке зажата бутыль с вином.

— Х-хотел сказать тебе, что это правда. До последнего слова — правда. Без них я не могу писать. Они были тут, все это время. С тех пор, как мы покинули Гавань. Весь корабль — троянский конь, мать его!

Что значило — троянский конь, я понятия не имел. «Стелла» жутко стонала и дергалась, проволочные ванты гудели, точно струны огромного разбитого пианино. Джонсон все еще говорил:

— Они заставили меня вспомнить. То, что я давно позабыл. О том, как я был корреспондентом на войне. В батальоне сопротивления у Лэттри.

— Вы сражались вместе с Лэттри?

— Нас вместе взяли в плен. — Джонсон покачал головой. Он отпил из бутыли. — Мы натянули сеть поперек устья лощины. И поймали двоих. Они запутались в сети, и один из них сорвался, весь в зеленой пене. Лэттри взял нож и пошел на них. Он весь измазался в этой гадости, но тем не менее подошел туда и прикончил его. А потом у Лэттри начались неприятности с тем, вторым. Он начал кричать мне, чтобы я спустился и помог ему. Так что я спустился, и тоже весь извозился в этой штуке. Поначалу она лишь немного жгла. Потом я почувствовал, что руки и шея у меня как-то странно немеют. А потом она вроде как скопилась у меня в голове. Лэттри было хуже — ему досталось больше. Мы больше не могли идти и сели. Тут они нас и взяли. У Лэттри все еще в руке был зажат нож, когда они притащили нас в гнездо. Кормили этим их желе. Такая красная восковая штука.

Я помнил это желе. Генри обычно держал целые кувшины с ним в кухне. Иногда, когда он уставал от работы, он пробовал его. Потом какое-то время он сидел неподвижно, ничего не говоря. Но я чувствовал, как от него исходит наслаждение, и однажды, когда он вышел с Управляющим, я отправился в кухню и открыл один из кувшинов. Внутри была утрамбованная красно-золотая паста. Я набрал немножко кончиком пальца и лизнул. И это было последнее, что я помнил, когда очнулся в своей постели, а Генри склонился надо мной и протирал мне лоб влажной тряпкой. Я вырубился на два дня.

— Да, я его пробовал, — сказал я.

— Ну, так ты знаешь, что оно с тобой делает. Не знаю, сколько они нам его дали, но к тому времени, как мы очнулись, мы изменились… видели все их глазами. Как и ты.

Я почувствовал, что краснею.

— И тут ничего нельзя поделать. Это — все равно, что влюбиться в кого-то. Кажется, ради них ты готов на все. Отмахать тысячи миль, чтобы купить им туфли. — Джонсон взглянул на меня. — Хочешь опять запустить газ, да?

— Ага.

— Чего ты этим добьешься? — Он заморгал. В глазах У него стояли слезы. — Я ведь и вправду думал, что у меня получается, малыш. Я и вправду думал, придурок, что это я пишу новый роман.

Он прикончил бутылку и швырнул ее за перила.

— Просто присядь и наслаждайся жизнью. Уже недолго осталось.

Я уставился на рубильники. Джонсон поднял винтовку.

— Э! Я не дам тебе это сделать, малыш!

— Ты же не хочешь умирать, верно? Вот так?

— Я хочу, чтобы эти ублюдки убрались из моей головы.

«Стелла» содрогнулась и нырнула вперед. Я поймал ритм, врезался в Джонсона и выбил у него из рук винтовку. Он начал всхлипывать.

— Джордж, — я обнял его, — Джордж, послушай меня! Что бы с тобой на той войне не случилось, ты помнил обо всем, когда писал «К востоку от Луны». Ты писал, чтобы предупредить людей, и это было замечательно. Так в чем же дело теперь? Предупреди их опять!

— Я слишком стар, — сказал Джонсон. — Я больше не смогу себя обманывать. Сил не хватает.

— А у меня хватает, — сказал я и прошел к пульту. Он меня не останавливал — рылся в кармане.

— Погоди, малыш. Тебе понадобится вот это. — И он вытащил полную горсть таблеток антидота. Он часто мигал, и я понял, что все это время, что я находился в наружной оболочке, я вдыхал газ. Я наклонился, чтобы взять таблетки, но в глаза мне ударил слепящий свет.

— Эдо уже не нужно, поводырь.

Граф. Больше он ничего не сказал, лишь отвел луч от моего лица и осветил пустое затемненное помещение. Луч подпрыгнул, растворился во тьме, но в тусклом свете я увидел летунов. Сотни спящих вниз головой летунов, гроздьями свисающих с обручей, точно летучие мыши. Лэттри водил лучом по ним почти ласково. Потом он направил свет фонаря прямо вниз. Ванты и трап, ведущий к генератору поля были усеяны изуродованными, скрюченными телами упавших летунов. На них было больно смотреть. Генри в конце выглядел точно так же.

— Они падают по одному, — сказал Лэттри. — Лишь бы корабль продержался достаточно долго, чтобы все они сумели свалиться.

— Значит, это ваших рук дело, — сказал я. — Это вы повсюду распространили книгу Джонсона? И запустили ее через трансляционную сеть! Вы хотели, чтобы корабль разбился!

— Эдо — единственный способ спасти мою родину, — сказал Лэттри.

— Но пассажиры…

— Танзис важнее! — закричал он.

Я уже почти засыпал. Мне нужен был антидот и я попытался приблизиться к Джонсону, но граф действовал слишком быстро. Он ударил меня по руке, и все таблетки посыпались за перила в темноту.

— Я работал на них всю жизнь, — сказал Лэттри. — Я был глазами Сети на Танзисе. Они знали все о нас благодаря мне. И я пытался бороться, пытался убить себя, но они меня всегда останавливали. Я слышал, как они надо мной смеются и знал, что они всегда будут защищать меня, что я всегда буду в безопасности. Я прожил долгую жизнь. Работал, старел, и все думали, что я — величайший патриот, герой сопротивления! И таким образом, когда Сеть захотела начать мирные переговоры, я стал послом.

Я отправился на Дерево. Встретился там с представителями Сети. И забыл все, что о них знал. Все это время я находился в контакте с Сетью, даже не ведая об этом. Я говорил себе — нужно очень осторожно вести переговоры, искренне пытался сделать все, что мог, для своей страны и добился предварительного соглашения на вполне приемлемых условиях. И все это время они загружались в корабль, а я помогал им. И преподобный Пеннибэйкер — тоже. Он тоже находится под контролем Сети. И вот я должен вернуться домой вместе с ними и присутствовать при гибели своего родного мира!

— Потом, готовясь к отплытию, я получил посылку — цилиндр. Цилиндр был послан со «Стеллы», когда она была уже в пути. Внутри были экземпляры книги Джорджа Джонсона и письмо от меня самого, которое объясняло все. Я пришел в ужас и уничтожил книги. Но я послал и другие, много других — я разослал их пассажирам корабля. «Стелла» покинула Гавань, неся в себе семена своего собственного уничтожения.

Но все-таки я оставался в их власти. Я пытался украсть все экземпляры, что мог найти. Я обрабатываю команду корабля, и они помогают мне. Мы почти преуспели, но на тебя книжка повлияла слишком сильно. Ты так переживал, находясь под ее действием, что это одно привело к потере равновесия «Стеллы». Начался первый шторм. Летуны, с помощью Сети, успокаивали нас. Однако это сложно. И чем больше они уделяли внимания кораблю, тем меньше его оставалось для меня. Наконец, нагрузка оказалась для них непосильной и я освободился!

И я организовал Гильдию Протея. Все экземпляры книги, которые мне удалось найти, я засунул в цилиндры и разослал пассажирам для того, чтобы пассажиры испугались шторма, который они переживали в романе. Опять начинается паника. На этот раз сильная. Корабль переворачивается. Капитан Признер успокаивает пассажиров газом. Я не могу этого ему позволить. Я возглавляю мятеж своей гильдии. Мы направляем газ сюда. Летуны засыпают. Шторм начинается вновь.

Видишь ли, Сеть разбирается в том, как устроено групповое мышление ее членов, но она абсолютно не понимает психологию нашей толпы. Она не может понять ни нашей тяги к насилию, ни нашего страха. Ты пытаешься выбраться из толпы, и каждый, в свою очередь, пытается выбраться из толпы, а в результате всех охватывает паника, точно это — один человек. Сеть этого понять не может. Для них личность — это и есть общество. Они не борются с ним. Они борются за него. Так что они не могут понять, почему шторм разразился так быстро. Они беспомощны. А я навсегда избавился от Сети!

Пока он говорил, «Стелла» дергалась и дрожала, кидаясь из стороны в сторону, точно пойманное животное в отчаянной попытке освободиться. Лэттри потерял равновесие, и я кинулся к пульту управления. Ни Танзис, ни летуны меня не заботили. Я знал лишь, что не хочу умирать. Я уже зажал в пальцах переключатель, на который мне показал капитан Признер, но тут граф атаковал меня со спины. Я резко повернулся, пытаясь сбросить его, но он вцепился в меня как паук, и под тяжестью его веса, который в обычных обстоятельствах я выдержал бы довольно легко, я опустился на колени. К тому времени я понимал, что меня не Хватит надолго — газ почти возобладал надо мной.

— Умереть… за родину, как я всегда хотел, — выдохнул Лэттри. Он душил меня. Сознание у меня помутилось, потом воротилось вновь, и я понял, что Лэттри вот-вот убьет меня, а корабль развалится. Я почувствовал, как теряю сознание, позвал Генри, но он не ответил.

И тогда я разозлился.

Я вывернулся, схватил графа за руку и изо всех сил ударил по ней. Он вскрикнул и выпустил мою шею, а я выбросил ноги вперед и дотянулся до панели. На этот раз я развернул рубильник. Раздался гул, и трубопровод со скрипом повернулся внутри своей оболочки. Но граф еще держался. Он оттолкнул меня и потянулся к переключателю. Я протиснулся между ним и панелью. Он вновь набросился на меня, и я отпихнул его как раз в тот миг, когда корабль резко дернулся. Он зацепился каблуком за настил, упал на спину и проскользнул между перекладинами перил — он ведь был такой маленький. Я слышал, как он кричал, пока летел вниз. А потом замолк.

Я сел. «Стелла» все еще стонала и дергалась, и я слышал скрежет раздираемого металла и звон, с которым обломки бьются о корпус. Я закрыл глаза, чувствуя себя… умиротворенно. Может, я уносился в тот Колодец Душ, где жил теперь Генри? Ну что ж, Генри, все в порядке. Я окликну тебя, когда доберусь.

А потом я больше ни о чем не думал.

15

Когда я проснулся, корабль качало. Мягко — вверх и вниз. Я открыл глаза и увидел, что до сих пор лежу на опорной платформе. Она плавно покачивалась. Не поворачивая головы я мог видеть противоположную стену обшивки с искореженными, перекрученными перекрытиями. Сероватый свет просачивался снаружи через тонкую внешнюю оболочку, на которой кое-где виднелись вмятины. Я повернулся и поглядел наверх. Никаких летунов не было. Тогда я закрыл глаза и сосредоточился, пытаясь поймать испускаемые Сетью сигналы, но их не было тоже, Я вновь открыл глаза и тут вспомнил про Джонсона, но и его нигде не было.

Я встал, до сих пор чувствуя себя одуревшим от газа. Спуск по трапу до пролета у аварийного выхода показался мне неимоверно долгим. Корабль мягко, осторожно покачивало с боку на бок. Я пролез в люк, увидел, что опора снова оказалась «а своем обычном месте, и устало перебрался туда. Мостик изношенно трясся у меня под ногами, пока я брел по нему ко второму люку, выводящему на палубу С.

Там стояли невысокие люди — мужчины и женщины в темно-синих туниках, ярко-красных штанах, заправленных в полированные башмаки, и полированных хромированных шлемах, украшенных серыми и красными плюмажами. Группа людей напоминала стайку мелких ярких птиц. В коридоре все еще лежали пассажиры в лохмотьях, предназначенных для Марди Гра костюмов. Я пригляделся к одному-двоим и увидел, что они дышат, просто все еще без сознания от газа. Одна из пташек подскочила ко мне. Это был серьезный человек с острым, внимательным взглядом. Кожа у него отливала оранжевым, а зубы были окрашены желтым, как у графа.

— Что тут стряслось? — спросил он.

— Был шторм, — сказал я, — Где мы?

— Пришвартованы у реки Сонт. Вы на Танзисе.

— Мы давно здесь?

— Корабль материализовался вчера вечером. На несколько минут раньше назначенного времени. К счастью, посадочная площадка была пуста.

— Вы должны обыскать наружную оболочку, — сказал я.

Он подозрительно поглядел на меня.

— С чего бы?

— Тут, на борту корабля есть летуны.

Служащий одарил меня презрительным взглядом.

— Летуны? Месье, уверяю вас, мы не обнаружили ни одного.

— Кто нибудь наблюдал за кораблем во время приземления?

— Месье. Возможно, вы ошибочно полагаете, что здесь вы имеете право задавать вопросы. Я — главный инспектор Верэ из Танзианского таможенного департамента, Сонтский порт прибытия. Здесь я задаю вопросы.

— И все-таки, в наружной оболочке прятались летуны, — настаивал я.

Верэ избрал иную тактику. Он спросил более мягким тоном: Быть может, вы нуждаетесь в медицинской помощи?

— Нет, не нуждаюсь.

— Тогда прошу вас пройти таможенный досмотр.

И Верэ повел меня к столу, расположенному на площадке у входа в лифт. На палубе люди начали просыпаться. Они стонали и пошатывались. Мы прошли мимо них к служащим, сидевшим за столом.

— Имя?

— Джи-Ди, — сказал я, — или Собака-поводырь, если желаете.

Он кивнул. Мое имя было в списке пассажиров. Потом они спросили, сколько мне лет и зачем я прибыл на Танзис.

— Меня осудили за убийство, — сказал я. — Мне нужно было убраться на какое-то время.

Очевидно, у них была информация и об этом. За нами пассажиры уже начали подниматься на ноги. Тут же еще один служащий выстроил их в очередь за мной.

— Что вы хотите задекларировать?

— Задекларировать? Да тут на корабле полно раненных.

— Так у вас есть, что задекларировать?

— Нет.

— Пройдите через сканнер. — Он помахал ручкой, и я вступил в нечто, напоминающее каркас гильотины. Раздался мягкий звон, и офицер, обслуживающая машину, оживилась. «Она ради этого и живет», — подумал я.

— Обыщите его, — сказал таможенник.

Офицер подошла, обыскала мои карманы и вытащила микрокнигу «К востоку от Луны». Они тут же сообразили, что это. С минуту возбужденно совещались, а потом обратились за распоряжениями к своему командиру.

— У вас обнаружена принадлежащая вам запрещенная книга. Разве вам не сообщили, что провоз этой книги на Танзис строго преследуется?

— Вам придется арестовать за это весь корабль, — сказал я. И начал смеяться. После всего, что произошло, это было даже чересчур забавно.

И я все еще смеялся, когда они надели на меня наручники.

Мария Галина



ПОГОДА ОПЯТЬ ИЗМЕНИЛАСЬ



_{Послесловие переводчика}

Истории с продолжением (в самых разных жанрах) существуют, сколько человечество себя помнит. И если мы возьмем такую сравнительно новую ветвь, как научно-фантастическая литература, мы увидим примерно ту же закономерность, что и повсюду, — то есть — продолжения органичные, естественно вытекающие из замысла и сюжетных ходов первой части повествования, и продолжения, написанные, так сказать, по поводу. С крупными составными вещами, скажем, с трилогиями (как в данном случае), дело обстоит еще сложнее, поскольку вещь большого объема предполагает тщательную разработку вымышленного мира и соблюдение условий игры — вплоть до мелочей, ведь именно достоверность деталей обеспечивает доверие читателя. В первом приближении НФ трилогии можно классифицировать следующим образом:

— Вещь изначально замышлялась как эпопея и разбивается на части лишь композиционно. В этом случае автор создает достоверный и тщательно разработанный мир, однако сюжет всех частей повествования лежит в рамках одной коллизии (Толкиен — Властелин Колец).

— Сюжеты всех частей изначально независимы друг от друга, и каждая часть трилогии представляет собой законченное произведение, однако присутствуют некоторые сюжетные пересечения за счет общих для всех частей действующих лиц и описываемых событий, и потому вся трилогия не противоречива (Ж. Верн — Дети капитана Гранта, — 80 000 км под водой, — Таинственный остров).

— Все части трилогии объединены одними и теми же действующими лицами, однако их характеры развиваются во времени так, что продолжение фактически превращается в жизнеописание героев от их появления на страницах первой книги, вплоть до гибели. (А. Стругацкий, Б. Стругацкий — Страна багровых туч, — Путь на Амальтею, — Стажеры). В этом случае и автор и читатель взрослеют вместе со своими героями и переход из сюжета в сюжет скорее является переходом из одного состояния в другое.

Иногда мир, созданный автором, столь ярок и тщательно разработан, что просто грех ограничиваться одним-единственным произведением в рамках заданных декораций — «прогрессорский» цикл тех же Стругацких, футурологическая эпопея Хайнлайна.

— И, наконец, последний случай, зачастую вытекающий из предыдущего. Продолжения возникают тогда, когда автору удается создать цельный, убедительный и сложный мир — но один-единственный раз. Как правило, такая вещь пишется, как независимое, сюжетно замкнутое одиночное произведение, в котором каждое слово, каждый символ имеют свое собственное место, даже при том, что созданный автором мир может быть и не проработан полностью — «Довольно с вас. У вас воображенье в минуту дорисует остальное!» — и каждый читатель достраивает силуэтный набросок так, как это удобно ему, тем самым принимая участие в со-творчестве.

Вещь выходит в свет, оценивается по заслугам и приобретает известность, по праву занимая свое место в «лавке миров». И тут выясняется, что создать иной, но такой же убедительный мир, автор почему-то не способен. Может быть потому, как писал еще Лев Шестов, что творчество — процесс настолько болезненный, что творец, щадя себя, часто предпочитает использовать еще и еще раз уже наработанное, а мы, люди со стороны, не слишком задумываясь о причинах такого «возвращения на круги своя», называем это верностью теме или творческому приему. В случае с НФ-миром развитие сюжетов с продолжением может произойти следующим образом:

И когда такой автор начинает свой мир разрабатывать, уточнять, созданный мир обогащается множеством достоверных и убедительных деталей, за счет которых утрачивается достоверность и убедительность целого. Вот этот-то процесс и можно проследить на примере трех вещей Майка Коннера — «Собака-поводырь», «Загадочное место» и «К востоку от Луны».

Вся трилогия написана от лица одного и того же человека, которому автор в первой части демонстративно не дает никакого имени (а имя, как известно, свойство сакральное), оставляя лишь функцию — «собака-поводырь». Кстати, отмечу тут же, что в первой повести и народу — «чужакам», среди которых живет герой, тоже не дается никакого названия — «Они» и все, а земные имена, которыми награждает герой своих клиентов, достаточно условны. Условны и описания неземного ландшафта — «Дерево», где происходят события, представить себе очень сложно — город? гигантское растение? И студия слепого иномирянина Генри, и его профессия — он художник, знаменитый художник, — тоже описаны достаточно условно, и, в результате, перед нами разворачивается не повесть, но притча. О доброте и взаимопонимании, о свободе и об обязанности. И о том, что этические критерии сопоставимы у разных цивилизаций. И о том, что коллективизм, чувство сопричастности к общему делу — огромный дар, но способность противостоять и тому и другому — такой же дар. В результате мы видим хорошего человека — или даже двух хороших людей, считая иномирянина Генри, — загнанных в безвыходную ловушку обстоятельств, двух сиамских близнецов, которые не могут существовать порознь, но один все же остается в живых лишь потому, что находится еще один брат, способный понять и принять его, пусть даже брат этот иной плоти и крови. Достаточно для хорошей повести? Вроде бы да.

Однако за первой частью следует продолжение «Загадочное место». И сюжет первой части тут же становится перевертышем, оборачиваясь иной стороной и приобретая тем самым иной смысл. Наконец-то иномиряне обретают имя — летуны — и тут же отодвигаются от нас на задний план повествования, оставаясь смутной бессловесной угрозой, неким Богом из машины, выполняющим по ходу сюжета чисто функциональную роль. «Запад есть запад, восток есть восток и с места они не сойдут» — пока не найдут нейтральную почву для соприкосновения, не впрямую, не лицом к лицу, как в первой части, не через взаимопонимание и сострадание, а опосредованно, при помощи картины погибшего Генри. Две расы не в состоянии понять друг друга (до этого двум отдельным представителям этих двух рас в первой части автор подарил подобную возможность), но способны иметь общие объективные ценности. В данном случае — Искусство и Религию. Представители человечества держатся благодаря дружбе и взаимовыручке, вплоть до самопожертвования (поскольку каждый человек в повести жертвует чем-то важным для блага ближнего своего), и это помогает им оказаться сильнее коллективного сознания летунов (пожалуйста, обратите на это внимание, поскольку в третьей части все опять будет иначе), героя автор тоже награждает именем — Дуг и, кажется, утешением в Любви и Религии (все — с большой буквы). Занавес.

Третья часть. И тут контуры сюжета опять начинают расплываться, а персонажи — менять личины, точно на костюмированном балу — и не даром через всю третью часть карнавал проходит как сквозная тема. Но костюмированный праздник оборачивается хаосом и гибелью; книга, которую читает герой, — видимостью жизни, в которой волей-неволей приходится принимать участие, сюжет, похоже, сознательно перекликающийся с хэмингуэевской «Фиестой» — космической оперой; девушка, подарившая герою — скажем так — надежду на лучшую участь — похотливой ханжой; ее отец-священник — агентом спецслужбы Танзиса, — и (еще один перевертыш) агентом летунов; граф-посол — агентом летунов — и (оп-ля!) снова отважным патриотом; сам герой из Дугласа почему-то превращается в Патрика; мужественный писатель, агент сопротивления становится (оп-ля!) последовательно — бездарностью, импотентом, агентом летунов, а потом снова защитником человечества. Не за что уцепиться, не на чем сфокусировать взгляд. Прием «книги в книге» — смешение одной условной реальности с другой, так полюбившийся нашим авторам, вносит в сюжет еще большую (сознательно задуманную?) путаницу и в результате герои «Фиесты», ну ладно, «К востоку от Луны» — бродят по гибнущему кораблю среди свихнувшихся пассажиров в карнавальных костюмах. А самую кардинальную трансформацию претерпевают отношения — скажем так — землян с летунами.

Попробуем разобраться в них отдельно, с самого начала.

В первой повести это — могущественный народ, намеренно оставленный автором без имени, частью — птицы, частью — общественные насекомые, чья основная черта — это способность генерировать эмоциональный фон, являющийся необходимым условием для нормального существования Сообщества (или Сети — в буквальном переводе из «К востоку от Луны»). Главная особенность летунов — их предельная зависимость друг от друга, нераздельность и отсюда — частичное неприятие Человека, который способен брать, но не может давать, а еще вернее — равнодушие к человеку, как к ущербному виду, признание лишь очень условной, вспомогательной его роли. Злодеи? Нет, ни в коем случае, равнодушные, пренебрежительные — да, что, возможно, еще обиднее, чем проявление любой эмоции, пусть даже и с отрицательным знаком. Самое страшное, что может ожидать отдельного человека или все человечество — это попасть к ним в эмоциональную зависимость, поскольку брать, не давая ничего взамен, — унизительно. Во второй части трилогии, «Загадочное место» — это существа, жаждущие мести, враги, ненавидящие главного героя, но не готовые расправиться с ним физически — т. е. не опускающиеся до самосуда, — и, как уже говорилось, способные оценить искусство и религию. Тенденция противостояния двух рас в этой повести усиливается, однако все события еще можно логически вывести из коллизий первой части. Коллективной мощи уже в этой повести с успехом противостоит тепло человеческих отношений. В третьей части летуны — коварный, хитрый, мощный враг. Манипулятор. Воинственный народ, ведущий с человеческим племенем войну не на своей земле, не брезгующий использовать лучшие побуждения людей в своих грязных целях (в данном случае привязанность героя к своему покойному другу и клиенту Генри, творческие порывы писателя Джонсона, патриотизм графа и т. п.), держащий под контролем (а что может быть страшнее для представителя западной цивилизации, чем потеря свободы воли?) самых крупных представителей вражеской администрации, да еще — священника (а притворялись, что уверовали и посещали его службы!), да еще — человека искусства (так и непонятно, зачем). Словом, летуны представляют собой нечто ужасное, противное самой человеческой природе (раз уж они могут вызвать и утихомирить панику, вдохновить писателя на создание бессмертного шедевра и лишить его вдохновения, вызывать массовые галлюцинации и самое омерзительное — плеваться зеленой пеной).

Неужели можно им противостоять? Да! Запросто! Человеческая разъяренная, испуганная, съехавшая с ума толпа заткнет за пояс их хваленое Сообщество. Она покруче будет! И бедные коварные создания, сбитые с ног (в переносном смысле) такой эмоциональной дубинкой, теряют власть над своими жертвами Нарастающий ужас замкнутого пространства, действие загадочного поля — обманки, позволяющие переложить на космический лад старину Хэма и еще раз поведать миру, что человек — такой крутой парень, что со всеми может справиться, если его только разозлить как следует. В результате, мотив ксенофобии, нарастающий от повести к повести, сыграл с автором дурную шутку, ибо невозможно испытывать страх и недоверие к чужакам и благостную любовь — к своим соплеменникам. Разграничение «свои-чужие» приводит к потере объективных критериев и «общечеловеческих» — в данном случае «вселенских» этических норм. Правда, к сожалению, остался в третьей части трилогии Коннера один приличный, мягкий человек, так что мир по-прежнему в опасности.

А ведь так хорошо все начиналось в первой повести! Жаль, что закончилось именно так. Поскольку ожидание страха страшнее самого страха, а ожидание чуда — лучше, чем само чудо.

Уэйн Уайтмэн



ВОЗВРАЩЕНИЕ ЭЛЕКГРОЗОИДОВ

<sub>© Wayne Whightman. The Return of the Electrozoids.

F&SF, May 1989.

Перевёл Андрей Колабанов</sub>



Стоит попробовать включить все наши электроприборы разом — у нас, как минимум, полетят предохранители. Себастьян Ипс — предприниматель, а в прошлом — просто жулик, сделал именно это, и дом его наполнился гарью, а сам он неожиданно встретился с существами из потустороннего мира и кое-кем ещё.

Если бы что-то не выло так громко в стенах, жизнь можно было считать прекрасной, я как раз предвкушал, как начну пожинать плоды мистического опыта. Составив себе коктейль «рамос физз» в безупречных пропорциях, я лежал на диване, выбирая, какого цвета «мазерати» купить, когда кто-то постучался во входную дверь. Кто бы то ни был, он мог подождать. Да, зелёный «мазерати» подойдёт лучше всего.

Религия — отличнейшая штука. Уже целую неделю грузовики «Ю-Пи-Эс» подвозили к моему крыльцу высококлассные стерео, компьютеры, коротковолновые радиоприёмники, телевизоры, спутниковые антенны и другую бытовую электронику. Почтальон доставил уже дюжины камер, бинокли, пачки дискет с компьютерными программами, кое-что я даже не успел ещё распечатать; транспортные фирмы с загадочными, ничего мне не говорящими названиями, привозили промышленные кондиционерные агрегаты, тяжеловесные компьютерные центры «Мэшинэкс Мэйнлайн» и жидкий азот, чтобы поддерживать их в рабочем состоянии, в котором они способны определить хоть фокусное расстояние глаза москита на Альфе Центавра. И всё это абсолютно бесплатно. Благодаря религии.

Как — то вчера один из шофёров спросил:

— Что это там у вас за стоны в доме? С девочкой развлекаетесь?

Вот тогда я впервые и заметил тот вой. Я улыбнулся и подписал накладную:

— Наводки какие-нибудь.

— Вы что, строите систему ракетного слежения?

— Вы про электронику? Да нет, просто конец квартала; нужно подбить баланс.

— Ну, ну. — Он надвинул кепку на глаза. — Это хороший способ поистратить лишние деньжата.

Однако вой не был связан с наводками. Выло в стенах — возможно, трубы, или что там ещё напичкано, — поэтому я пригласил своего двоюродного брата, водопроводчика, который пришёл, выпил пару кружек пива и сказал, что это, скорее всего, ветер в вентиляционной системе. Я был рад услышать такое объяснение. Мне совсем не хотелось вновь столкнуться с проявлениями потустороннего мира. Я подарил брату хороший плеер, и он ушёл, пританцовывая под Пресли.

Тот, кто стучал в дверь, был настойчив, но я не ожидал никаких поставок до завтра. Оранжевый коктейль в бокале пах, как шея очень дорогой девочки. Может, всё-таки «мазерати» цвета синей полночи будет смотреться лучше?

Всё, чем был забит мой дом, я оценивал миллиона в полтора, но мне это посылалось бесплатно, потому что я уже больше не был просто Себастьяном Ипсом — экспертом-метафизиком, а был я Себастьян Ипс, директор Бюро Проверки Промышленных Товаров, и меня ждал покупатель в аэропорту Сан-Франциско, готовый заплатить 50 % розничной стоимости за всё, что бы я ему ни доставил к субботе, а в кармане куртки лежал билет на беспосадочный рейс на острова Веско, замечательное место на Карибском море.

После моего последнего мистического видения я закрыл контору по предсказыванию будущего в торговых рядах и продал предприятие по изгнанию духов. Я внезапно понял своё жизненное предназначение, и в одно прекрасное мгновение всё переменилось.

Я лежал на заднем дворе, потягивая джин, купленный в дешёвом магазинчике, и размышлял об изгнании духов, запланированном на полдень. Какой-то чудак, живший в районе аэропорта, заявлял, что его дом заполнили духи щенков, некогда утопленных им по настоянию первой жены. В общем-то я занимался собаками и раньше, но в этот раз меня несколько угнетало их количество. Он говорил, что их там было около пятидесяти, а я потребовал с него по десять долларов за дюжину: тут надо было держать ухо востро, так как народец в той части города — сплошное жульё. Как бы то ни было, пока я лежал в саду, прислушиваясь к звукам природы.

Пересмешник, сидевший на ветке дерева в саду соседнего дома и изводивший меня, вдруг на мгновение замолк, а потом начал издавать странные, искажённые звуки. Я вслушался и через пару секунд смог различить слова. Сначала они звучали так, как-будто человек с оперированным горлом пытается играть на губной гармошке, но я всё-таки разобрал их:

— Мира духов нет, — сказал он. — А черви ждут, чтобы сожрать твоё лицо.

Это я как раз и предполагал.

Если у вас восприимчивый ум, вы можете многое узнать у природы.

Вставая, я произвёл небольшой структурный анализ этого откровения. Было довольно странно, что я узнал о несуществовании мира духов через мистическое видение, но, с другой стороны, откуда ещё и узнать? Я видел много странных вещей, занимаясь изгнанием духов, но, честно говоря, те истерические типы, что нанимали меня, были страннее всего. За долгие годы я устал изгонять духи дядей Вилмутов из микроволновых печей и расшифровывать сатанинские послания, закодированные в рекламе обуви.

Прежде чем я закончил вытряхивать травинки из волос, мне стало очевидно, что для человека, как для физической сущности в материальном мире, единственное стоящее дело, единственное рациональное и оправданное дело — прикоснуться к вещественной плоти жизни, разным товарам, предметам, значащимся в многочисленных каталогах, — земным ВЕЩАМ. И тогда, возможно, следующую зиму я смогу провести на Карибском море.

Это случилось месяца полтора назад. Теперь же мой дом был забит сверху донизу теми самыми средствами спасения от духовной жизни, а кто-то всё ещё тарабанил во входную дверь.

Я поставил свой рамос и начал пробираться через аккуратные штабеля электронного богатства. По стуку я определил, что это, скорее всего, старик разносчик газет, ветеран Вьетнама, он таскался по району и раскидывал газеты вроде «Клейморз», а проблемы их количества его никогда не тревожили. Раз или два я пугал его, пуская шум пропеллеров приближающегося вертолёта через наружные громкоговорители и выкрикивая «Воздух! Воздух!».

К несчастью; это был не разносчик — это была Сюзанна Питковски, женщина, с которой я работал лет десять назад, когда я ещё верил в правительство. Мы всё ещё встречались время от времени, и она всё ещё повышала мою гормональную активность, если я смотрел на неё слишком долго, но к тому времени я не виделся с ней уже несколько месяцев. А теперь Сюзанна пришла с ребёнком и просила об услуге.

— Посидеть с ней недельку? — Я посмотрел вниз на девочку, которую она держала за руку. — Неделю? Да я же не знаю ничего о детях. Я занят очень важным проектом. Ребёнок? Младенец! На целую неделю?!

— Мне семь лет, — сказала малышка. — Я не младенец.

Судя по форме головы, это была девочка. У неё были круглые щёчки и держала она под локтем какую-то тряпку, которая выглядела так, будто её кто-то долго жевал.

— Ты мне кое-что должен, Ипс, — сказала Сюзанна. — Моя машина стоила около двенадцати тысяч, до того как ть съездил на ней в Денвер, а теперь…

— Ладно, ладно. Зачем вспоминать о плохом?

Выражение её лица, когда я подъехал к её дому без чехла и с облезшим, поцарапанным кузовом, остаётся одним из самых мрачных моих воспоминаний. Но в тот раз я сделал большие деньги и смог замять это: я купил ей неплохой подержанный форд, на который я сам бы не соблазнился.

— Когда ты вернул мою машину, она стоила ровно доллар восемьдесят пять центов — лучшее из трёх предложений. А что это шумит у тебя?

— Сюзанна, — доверительно начал я. — Мне было видение.

Её брови приподнялись.

Я кивнул, стараясь не потерять серьёзности.

— Это случилось полтора месяца назад, мне открылось мое предназначение.

— Ипс, это что, очередная авантюра? Что ты там придумал в прошлый раз? Помнится, пытался продать эквадорцам какие-то электронные штуковины, выдавая их за миноискатели.

Я проигнорировал её сарказм.

— Однажды я лежал во дворе, погрузившись в природу, и понял, что умру, как и все люди. Я представил себя мёртвым, в деревянном гробу, а червяки… — я задохнулся от избытка чувств.

— Что это у тебя в руке, не рамос?

— Да, теперь мне уже лучше, только я понял, что Вселенная материальна и подчиняется законам механики. Мы не души в вещественной плоти, мы сами вещественны.

Она посмотрела на меня пристально пару секунд, а потом сказала:

— Я вернусь через неделю. Ее вещи в этой сумке, там же телефонные номера, которые могут тебе понадобиться.

— Я тихая, — сказала девочка. — В основном. А что это за странный шум, мама?

— Минуточку! Минуточку! — Я почувствовал, что ситуация выходит из-под контроля. — Я провожу здесь важный религиозный ритуал. У меня куча дел. Я ожидаю кое-какие поставки.

— Пообещай мне, что не сядешь в тюрьму, пока я не вернусь. Чем у тебя так воняет? Что такое ты здесь делаешь, Ипс?