Дело в том, что эти два дня мне было не с кем встречаться в Коломбо – никто не работал, потому что полная луна, как здесь официально признано, склоняет к безумию. И Владимир устроил мне отдых в только что открывшемся уникальном отеле в уникальном месте, на восточном побережье острова.
А знал ли он, что здесь в первый же вечер я увижу странную тварь, которой, скорее всего, и на свете не бывает, на ветке у себя над головой, а на следующий день – бодро кормящийся в пятизвездочном ресторане спецназ, о котором никто в отеле мне не решался сказать то, что я и так видел?
Да правы они, цейлонцы, жители нынешней Шри-Ланки: полная луна, особенно так близко от экватора, несет безумие, за ее песчаным оскаленным диском в вышине скрывается человек, который смотрит на нас сверху, но в обычные дни и из обычных точек земного шара мы его не видим, он скрывается на темной стороне. А иногда – как крысо-собака на ветке – показывается и сразу исчезает. Но он есть, смотрит, смотрит и молчит.
То, что Владимир знал очень хорошо (и подробно объяснил мне заранее каждый этап дороги), – это как едут в этот странный отель. Да, он очень странный – новенькие бунгало среди старинных деревьев и переплетенного подлеска; сделанный из толстых бревен, как мостик над джунглями, приемный зал, под которым на уровне земли разместился тот самый ресторан, на открытом воздухе, среди прудов с лотосами и опять же деревьев.
– Когда это все строилось, а закончено оно полгода назад, – гордо объяснили мне темноликие хранители отеля, – то срублено было всего шесть деревьев, те, что мешали пройти к морю. Все прочее – джунгли, как они и были. Мы никого не распугали из их обитателей, а на закате вы увидите наших оленят. Их маму укусила змея.
Я их увидел – официанты с восторженными улыбками кормят их из бутылочки. Гостей отеля оленята как-то хорошо отличают от местных и подходить к ним чаще всего боятся.
Да, а доехать сюда из Коломбо можно только так: сначала в такси (открытая таратайка, в общем-то, мотоцикл с навесом от жуткой, пугающей жары), которое ведет вас на окраину столицы в аэропорт, вот только он не совсем аэропорт. Или был чем-то другим совсем недавно.
Военные в пятнистой форме ВВС очень грамотно досматривают ваш багаж – умеют это делать и не смущаются. Потом выводят вас на полуразбитую взлетную полосу и подсаживают на две ступеньки вверх вот в это – в самолет.
В принципе, да, это самолет. И даже очень самолет. Пилота с вашего сиденья вы можете потрогать сзади за плечо. Пассажиров сюда вмещается человек шесть, это китайская модель – с буквой «F», кажется, «F-7», если я не путаю его с каким-то из истребителей китайских ВВС.
Летчик – военный, естественно, – щелкает рычажками (ему жарко, вместо кондиционирования тут пара дергающихся под потолком детского вида вентиляторов). Вот он делает что-то с большим рычагом, двигая его по рельсам вниз (моторы за окном рядом с вами ревут еще громче), а дальше – тряска прекращается – только пошевеливает рукой на другой рукоятке, вы можете протянуть руку из-за спины военного летчика, взяться вместо него за эту вторую рукоятку и еле заметно качнуть ее на себя. Тогда облака в лобовом стекле уйдут вниз, вы увидите чистое небо перед глазами.
А внизу через час полета над зелеными горами – все то же самое. Вы где-то на окраине Тринкомали; маленькая бетонная будка с намеками на кондиционирование; военные, старательно пытающиеся изображать из себя людей сферы обслуживания. Такси – такой же мотоцикл с шатром, везущий вас полчаса по сонному городку, потом по пустынным полям, дальше пара невероятно бедных деревень и вот эти джунгли справа. В них вы и въезжаете наконец по еле заметной дороге. Вот и отель.
Океанский пляж за барьером из белого раскаленного воздуха; та самая деревня в трех километрах отсюда, она в основном рыбацкая, но сейчас, когда жизнь изменилась, началась сначала, рыбаки чуть-чуть зарабатывают на нас, постояльцах отеля. Вывозят нас на кораллы. Показывают улов – в том числе маленькую акулу. Она цвета оливково-зеленой воды, у нее черные кончики плавников, непристойно белое пузо, тело как граненая танковая броня и плачущий разрез пасти.
Рыбаки рассказывают о тех временах, когда в деревне спокойно жили рядом люди нескольких религий. Христиане, буддисты и мусульмане.
А как сейчас?
– Не знаю, – улыбается рыбак странной улыбкой. И в глазах у него все то же выражение, что у метрдотеля, представляющего мне фармацевтов, или что у прохожих в Коломбо: неуверенность? Пустота? Все-таки страх?
Потому что в этой стране совсем недавно кончилась война.
Она шла двадцать шесть лет.
И это объясняет все, что со страной сейчас происходит.
Ночь после плавания по кораллам, ужина в странно опустевшем ресторане (все фармацевты – на своей конференции), звенящий ночными тварями воздух, эта оглушительная тишина.
И тут среди джунглей раздается хриплый рев. Пауза, неестественно громкие голоса (да это всего-навсего микрофоны), снова хрип… это же музыка, рев басов. Вот музыка стала чуть тише, на грани выносимости, но разносится она в ночи на километры в округе.
Спать не удастся. Полночь, а музыка только начинается. Такого не бывает. Но когда в отель вселяется хорошо накачанный спецназ и готовится веселиться, не надо жаловаться администрации. Она и сама все понимает, но в глазах у этих людей страх. Они не помогут.
Когда все-таки закончилась благополучно вся эта история с фармацевтами и крысо-собакой на дереве и я живой вернулся в Коломбо, Владимир встретил меня не без ехидства в глазах.
– Ну, что, не холодно было? Пиво у нас нагревается на лету, от бутылки в стакан, и это надо учитывать в расчетах. И кстати, о пиве…
Тут разговор у нас приобрел технический характер.
А затем перешел на то самое. На конверсию военной авиации для обслуживания возрождающегося туризма, на фармацевтов («да-да», сказал Владимир, ничуть не удивившись моему рассказу)… в общем, на войну. Где-нибудь в Африке люди убивают друг друга тысячами, и внешнему миру все равно. Но здесь не совсем Африка, здесь самая сердцевина Индийского океана, когда-то цветущая страна, где все было хорошо. И тем не менее мир не просто наблюдал за нескончаемым убийством, он очень умело мешал его прекращению.
То была война, в которой не было никаких проблем насчет того, чтобы разобраться, кто «хороший», кто «плохой». Война шла между сингалами и тамилами, или между правительством и самой мощной террористической группировкой в истории человечества.
– Ты думаешь, это арабы изобрели «пояс шахида»? Да арабы в сравнении с «тиграми» – дети, – покачал стриженной ежиком головой Владимир. – Изобрели «тигры». И взорвали с помощью такого пояса премьер-министра Индии Раджива Ганди, от которого даже пыли не осталось. Просто арабы беспокоят всех, а насчет тамилов думают, что они никого не касаются, это такая локальная история. А зря. Захватили бы весь остров – никому бы мало не показалось.
Владимир отзывается на титул «капитан первого ранга». Он очень хорош в кремовой флотской форме, и даже без нее он человек очевидно военный – хотя со своим чуть курносым носиком и белобрысыми волосами мог бы выглядеть вроде бы совсем мирно. Война что-то такое делает с людьми – хотя тут была совсем не наша война.
Тамилы – меньшинство, живут на северо-востоке страны. Сингалы – во всех остальных ее местах. Столица запутывает картину: здесь тамилов ровно половина. Вой– на двух народов в такой ситуации попросту самоубийственна, остров даже не поделить пополам. И она шла очень плохо для сингалов, то есть для правительства.
Ему мешали. Прежде всего европейцы, буквально заставлявшие правительство в Коломбо – что бы вы думали? – вести переговоры, заключать перемирия, одно за другим.
В итоге «тигры», создавшие самую мощную в мире сеть подпольной торговли оружием, обзавелись артиллерией и танками и шаг за шагом двигались на юг по восточному побережью, с перемириями и без. У них под контролем оказалась треть острова со столицей в Джафне. Коломбо превратился в военный лагерь… нет, несколько таких лагерей, а чья земля была между ними, особенно ночью, никто точно не знал. И кто из твоих соседей-тамилов волей или неволей работал на врага, тоже было непонятно.
Вся эта история стартовала с начала восьмидесятых. К концу девяностых сингалы поняли, что очень скоро все кончится плохо. Экономика превратилась в развалины, доходов она давала все меньше, кормить сотни тысяч беженцев было уже невозможно, содержать армию и покупать боеприпасы тоже. Силы оставались для какого-то одного решительного удара, и не больше.
И тогда шри-ланкийские военные обратились к знаменитому украинскому наемнику по фамилии Сизожук. Откуда и как до этого острова в океане дошла довольно страшненькая слава «палача Руанды», который пролил по всей Африке реки крови, – вопрос сложный.
Сложен также вопрос, существовал ли Сизожук на самом деле или это одна из мрачных африканских легенд, рассказываемых тамошними стариками.
Вот они сидят на корточках у костра, свесив к неровной земле костлявые зады, серо-черная кожа, седые кудряшки… и звучит в ночи – шепотом – это страшное имя: Сизожук… В Африке много легенд и куда меньше правды.
Вот и Виктор Бут – легендарный торговец оружием, который на самом деле всего лишь возил грузы, а истории о торговле оружием, к сожалению, распространял сам о себе – для чего? Чтобы боялись, конечно. Это же Африка. И дораспростра– нялся.
Но я знаю – Сизожук был, возможно, еще есть. Не потому, что слава о его военных операциях уж очень конкретна, наоборот, тут одни легенды: вертолетные атаки, массовые расстрелы… А потому что Сизожук, вдобавок ко всему, известен также стихами. О войне, и не только о ней. И вот это не подделаешь. Призраки такие стихи не пишут, уж извините. В киевском интернет-издате эта поэзия распространяется широко, до трех десятков записанных кем-то произведений наемника вы можете там без труда обнаружить.
Наиболее знаменита его импровизация… Да, он импровизировал – когда товарищи по оружию подзуживали его на подобное. В ожидании самолета, например. На темы о расставании и несчастной любви.
В киншасском аэропортуРыдает девушка по юности сожженной,Насквозь промок ее платок зеленый.О, самолет, не улетай в Бангу!
Но тут кто-то, как гласит очередная легенда, полюбопытствовал, а как насчет пары строк о другом аэропорте, в Хартуме, – и Сизожук в ответ огрызнулся:
В хартумском аэропортуОдни угробища бывают.Тут девушки, случается, рыдают,Но чаще матерятся на ходу.
И будучи в ударе продолжил:
Да я во всех аэропортахХодил, и прыгал, и скакал.В лаптях, онучах и опоркахЯ черных в…
Финальная рифма была, конечно, вполне предсказуема. Но дело не в ней. Дело в том, что по этим стихам я вижу вполне реального, живого человека. Сизожук существовал. Мне даже кажется, что он был совсем не похож на Тараса Бульбу и прочих былинных персонажей. Видимо, он был маленьким и очень подвижным. Я вижу его бледно-голубые глаза и множество мелких морщинок на сухом удлиненном лице.
Известно, что, если исключить импровизации по подстрекательству боевых товарищей, строчки приходили к нему где-то на очередном африканском пляже, в редкие моменты отдыха, когда наемник пил под зонтиком ледяное пиво и наблюдал острым взглядом за окружающими. Самое известное из пляжных четверостиший – вот оно:
Резвились пидоры в волнахИ по песку гоняли крабов,И нежное мужское «ах»Неслось по кочкам и ухабам.
Тема эта Сизожука, как и всякого профессионального военного (а он до 1991 года был относительно молодым подполковником Советской армии), явно беспокоила, есть и другие его строки, например:
Опять о пидорах стихиВ собранье нашем прозвучали,И все чего-то замолчали,Не слышно никаких хи-хи.
Вы скажете, что излишним вниманием к вопросу Сизожук выдавал в себе латентного гомосексуалиста; не знаю, мне кажется, что гомосексуалист не написал бы вот такие, также бесспорно принадлежащие нашему наемнику строки:
И скромная девушка в тонких трусах кружевныхГлядит на тебя, улыбаясь, как дура.Ты ей посвящаешь свой сладостный стих,И небо Цейлона на вас смотрит хмуро.
Цейлон. Итак, он был там для разговора с местными военными? Или все-таки их встреча состоялась в Киеве, где Сизожук время от времени в те годы показывался? Или отчаявшиеся шриланкийцы нашли его где-то в Африке – не так уж далеко, всего-то надо перелететь через западную половину Индийского океана?
Как гласит легенда, первым делом Сизожук попросил себе спутниковые съемки северной части острова и восточного его побережья, по которому «тигры» неумолимо двигались к югу. Получил их, хотя не без усилий со стороны шриланкийцев. Задал несколько вопросов, ткнул пальцем в определенную точку. Спросил, где ближайший от нее правительственный аэродром. Такового не оказалось, но нашлась небольшая взлетная полоса. И затем сказал: больше я вам не нужен, я свое дело сделал. Вам нужны другие ребята. Их двое. Я помогу с ними связаться.
Кровавый наемник исчез, как эльф среди листвы, зато приехали двое… как их сейчас шриланкийцы описывают? Наверное, тут что-то между ужасом и восторгом. Таких людей на острове раньше не видели никогда. По сто тридцать килограммов мышц, утяжеленных добрым салом, загорелые макушки с прилипшими остатками волос, прикрытые белыми кепочками. Они – не зря же их знал Сизожук – раньше служили где-то в районе Тамбова, то есть летали хотя и на бомбардировщиках, но не совсем таких, что им достались на Шри-Ланке. Собственно, здесь самолет у них был на двоих один. Еще меньше, чем тот, на котором я прилетел в Тринкомали. Так уж сложилось, что в той войне авиация до того момента не участвовала, ее в небе Цейлона попросту вообще не было. Кажется, та машина, о которой речь, была чуть не единственным годным для намеченного дела самолетом правительственных войск.
Но двум украинским бомбардировщикам его вполне хватило.
На взлетную полосу они выезжали на двух велосипедах, в тренировочных штанах и майках-алкашках, таща бомбы под мышками. Грузили их в кукурузник. Один садился за штурвал, другой отвечал за двери, приспособленные под бомбовые люки.
Первый их полет – разведывательный – «тигры» встретили с веселым изумлением. Во второй раз на них с малой высоты полетели бомбы. А потом, вечером, был и третий рейд. И назавтра четвертый.
Украинские бомбардировщики летали на работу каждый день по два раза, вечером – в тех же майках и тренировочных штанах – садились у порога своего домика, неподалеку от аэродрома, пить. Кажется, виски (им это горючее доставили вместе с бомбами). Делать все равно было больше нечего, идти некуда.
После пяти дней бомбардировок военная штаб-квартира «тигров» на восточном побережье превратилась в пепел вместе с большей частью ее обитателей. Война была выиграна. Правда, до полной победы она длилась еще около десяти лет. Но продвижение «тигров» на юг после этих бомбежек было остановлено навсегда. А потом началось совсем другое движение, правительственные войска начали медленно идти вдоль восточного побережья на север. Месяц за месяцем, год за годом, до финальных боев за Джафну начала 2009-го.
Никогда за всю историю современных войн их судьбу не решали два человека. Никогда два человека не приносили вот так, за неделю вылетов, победу над самой жуткой террористической организацией нашей эпохи.
Говорят, что перед вылетом они читали друг другу две строки ныне сгинувшего во мраке неизвестности наемника Сизожука:
Управляя самолетом, не забудьте пристегнуться И внимательно следите, как бы вам не навернуться.
Последнее слово в первоисточнике, опять же, было несколько другим. И сами они точно, как Сизожук, исчезли с горизонта. Никто даже не знает, как их звали.
– Вот так, – сказал мне Владимир Владимирович, бросая в рот соленый орешек. – Так что не зря я тебя отправил в это историческое место. Ты хоть теперь ясно представляешь себе, где и как это было.
– Не понял. Что, вот этот мини-аэродром…
– Тот самый, но дело не только в нем. И даже не… заметил его, наверное, не в длинном мосту, который был последней границей, – к северу от него засели уже тамилы, мост простреливался. Но это мелочи. Главное – сам отель. Гранитного обелиска там не будет. Наоборот, сингалы хотят, чтобы никакой памяти не осталось. Но мы-то знаем, что это было там. А потом превратилось в угли и пепел.
– Не понял. Ты поселил меня в бывшую штаб-квартиру «тигров»?
– А что, плох разве отель? Пять звезд. И недорого пока. Но там строили заново, поскольку наши украинские друзья разбомбили все подчистую. Оставалось убрать мусор и поставить домики. Вот так.
«А знал ли он заранее, – подумал я, – что там со мной произойдет, что я там увижу… Не знал, конечно, и не мог знать».
И наш разговор перешел уже совсем на технические проблемы. На глубоководную бухту Тринкомали (неподалеку от того самого пляжа), куда может зайти даже авианосец. На возможную американскую базу флота на Мальдивах, недалеко отсюда. И на китайские подлодки в Камбатоте: то есть их там сейчас нет, но в ту секунду, когда китайцы попросят, они получат разрешение. Потому что никогда Шри-Ланка не забудет того, кто оказался ей в эти военные и особенно послевоенные годы другом, а кто не очень.
Дело в том, что это только на Шри-Ланке сингалы – в большинстве, а тамилы в меньшинстве. А через пролив, там, где Индия, есть штат Тамилнаду, и там тамилов миллионов этак семьдесят, и не важно, кто взорвал Раджива Ганди, важны голоса на выборах. А еще тамилов триста тысяч в Канаде, сто пятьдесят тысяч в Австралии, сто тысяч в Англии.
И вот сейчас, под застенчивое молчание Индии, все эти страны требуют расследовать, не допустили ли правительственные войска чрезмерной жестокости против гражданских лиц на последней стадии войны. А то, что тамилы использовали женщин и детей как живой щит и живые бомбы, это никто не хочет расследовать. Как если бы в 1945-м начали выяснять – а не чрезмерны ли были артобстрелы Берлина?
И конечно, выиграют, как в наши дни это и бывает, китайцы.
А памятника украинским бомбардировщикам никто не поставит, потому что ООН не любит наемников. Может, и не было никаких украинских бомбардировщиков.
Но они были, я теперь это знаю. И не расскажу даже Владимиру, потому что он не совсем тот человек, которому можно такое рассказывать.
Итак, там, где пляж, раздался хриплый рев, превратившийся после быстрой настройки в музыку. И я понял, что спать мне – и, видимо, прочим обитателям отеля, горстке гражданских, – никто не даст как минимум часа три.
Какую музыку слушают победители в почти безнадежной поначалу и невероятно жестокой войне? Марши? А это где как. Сингалы (как, впрочем, и тамилы) – они все же индийцы. И представьте себе те самые индийские фильмы, где если в первых кадрах на стене висит ружье, то уже через десять минут оно поет и танцует.
Музыка победителей – это вот то самое. Томящийся желанием мужчина и кокетливая, стонущая от непреодолимой скромности женщина в сари, с золотым подвеском на лбу. Два неестественно громких, высоких, вибрирующих на пределе голоса среди смолкнувших джунглей, гул басов, бубны и барабаны.
И я встал и пошел на звуки Дня победы.
Конечно, они бы приняли меня в компанию и налили бы виски, победители щедры, и им незачем даже косо смотреть на тех двух сразу выпрямившихся и ставших серьезными официантов в нашем ресторане, которые бесспорно были тамилами (длинными и остроносыми). Война и вражда позади, пришло время музыки.
Но, честно говоря, я, наоборот, хотел как можно дальше отойти от песчаной площадки на краю пляжа, где для фармацевтов весь вечер ставили стулья, тянули провода и поднимали на столбы бумажные гирлянды. Хоть на километр отойти, а лучше на три, только бы дать отдых ушам и снова услышать волны, если не заснуть.
У моря – безопасно, там не может никого быть.
И все было бы хорошо, если бы не зеленовато-серая полная луна, склонившаяся над пляжем, луна безумия и призраков. От нее негде было спрятаться, и она высвечивала все даже вдалеке.
Сначала там, где за несколько километров отсюда пляж кончался мысом, я увидел две темные точки на песке. Они двигались сюда, где за моей спиной звучала музыка.
Через пятнадцать минут я понял, что точки движутся необычно быстро, и тени, которые они отбрасывают, выглядят так, будто эти двое плывут над землей.
Слева от меня были морские волны, сзади – музыка и победоносные фармацевты, впереди – вот эти приближающиеся фигуры. Справа – темная полоса джунглей, в которых жили какие угодно создания, включая слонов. Мне осталось подняться по песчаному склону и сесть на границе между пляжем и джунглями: дальше будет видно.
А две тени, на вид человеческие фигуры, приближались. И теперь было видно, что они вовсе не плывут над землей, они едут сюда по кромке прибоя…
На велосипедах.
А этого не могло быть. Победные налеты на штаб-квартиру «тигров» случились году этак в 1999-м. И уже тогда двум украинским бомбардировщикам было, видимо, под шестьдесят. А сегодня – это сегодня, и получается, что лет им было бы…
Они были уже близко, эти фигуры, без усилий стелившиеся над мокрым, отлакированным волной песком. Мне уже видно было, что тут вовсе не велосипеды, а легкие скутеры, чье жужжание заглушали волны, и еще, еще… Что никаких толстых дядек тут и близко не было, а вовсе наоборот – довольно юные женщины, хотя ни в коем случае не изнуренные растительной диетой.
Я даже знал – хотя лица их были черными в лунном свете, бившем им в спину, – что у них наверняка синие украинские глаза. Я хотел, чтобы они увидели меня и резко повернули вверх по песку, но…
Но они даже не посмотрели в мою сторону, проплыли над прибоем мимо и через несколько минут были уже там, где не спал от ночного рева отель на берегу среди джунглей, там, где веселились победители. И вот две фигуры свернули влево и исчезли за кустами, мелькнув растрепанными волосами среди огней праздничной площадки.
Тут музыка резко оборвалась, и там, где – в километре отсюда – веселились фармацевты, снова раздался вой, вой десятков глоток, счастливый, восторженный. И веселье на берегу под луной началось уже всерьез, длилось до четырех утра, когда я проснулся на пляже от усталой тишины вокруг.
У всего на свете есть свои объяснения. Уезжая, я уже знал, что на побережье, в пяти километрах южнее, есть другой отель, вернее, скромный гостевой домик. И понятно, что у семидесятилетних украинских мужчин – если они не сон или сказка – бывают дочки и даже, представьте, внучки, которые каждый год, вот в этот день… Все можно понимать и так.
Но это – если не видеть, как невесомо они двигались по вылизанному отливом песчаному берегу, в зеленоватой ночи под громадной безумной луной, как богини победы.
И последнее. За эти двое суток среди джунглей, среди официантов, неуемно гордящихся заповедной природой, я хорошо познакомился со всем окружавшим нас живым миром. Кузнечики странных цветов. Жабы, серыми комками слизи сидевшие у воды. Крокодилообразные вараны и просто ящерицы. Жуки и мухи. Ну, песчаные крабы, конечно, которых купающиеся гоняют по песку не с целью их съесть, а чтобы показать им свое превосходство. И еще ворона, чистая, гладкая, иссиня-черная. Вытягивает клюв вперед и начинает мяукать. И бесполезно говорить ей: ну, мы же знаем, что ты все равно ворона, скажи «карр»!
А также белки с дымчатыми тонкими хвостами, беличьего размера; и – вот оно. Врученный мне, в ответ на расспросы, листок из принтера, на нем портрет во всей красе и текст:
«Гигантская белка – Ratufa macroura. Обитает во влажных зонах, обладает пушистым хвостом длиной до полуметра, мех черновато-коричневый, угольно-черная полоса вдоль спины».
Ну, теперь понятно. Конечно, это была белка. А что же еще.
Маша из Севастополя и Матильда, не любящая Бетховена
Дело, конечно, было не в Бетховене; подозреваю, что Матильда боролась бы с любым композитором, с любым диском, погружаемым в щель автомобильной музыкальной системы, то есть в ее, Матильдины, электронно-навигационные глубины. Но, так или иначе: вот перед машиной возникла уходящая за горизонт змеевидная светло-серая лента шоссе, идущего сквозь джунгли на Пенанг, я достал диск, случайно – то есть действительно случайно – оказавшийся у меня под рукой. Бетховен, «Торжественная месса», сочинение 123-е. И дорога с этого момента выглядела – точнее, озвучивалась – так:
– Вот, дорогие дамы, типичный пример того, что не каждая работа гениального автора гениальна. Вы здесь сразу слышите, что по части вокала у Бетховена было слабовато, «Леонора» только один пример того. И видите, что Бетховен – он разный, то ему хочется быть поздним Гайдном, то ранним романтиком. Но к концу мессы вы услышите… с-с-котина, ты будешь ехать или нет? – услышите, что все-таки этот Бетховен был способен на приятные неожиданности даже в слабых работах. Вот как Гайдн в «Человеке на Луне»…
– Маша, если он вас замучает своей классикой…
– Да вы что, просто неожиданно как-то – вот на этой дороге! Среди этих гор! Деревья, ни одного не знаю! И вдруг лекция о Бетховене! Вообще этого не бывает в реальности, вы же поймите.
– ВЫ ВЪЕЗЖАЕТЕ В ЗОНУ РАДАРОВ. СЛЕДИТЕ ЗА СКОРОСТЬЮ.
– Да вижу я радары. Алиса, оно меня за идиота принимает? На сто десять еду, как честный человек. Так вот, захотел Гайдн написать примитивную комическую оперу для идиотов, писал-писал, а к концу не выдержал, вспомнил все-таки, что он гений. И как выдал… Так, вот этого урода я обгоняю быстро и резко…
– Benedictus, qui venit in nomine Domini…
– СЛЕДИТЕ ЗА СКОРОСТЬЮ.
– Алиса, а тебе не кажется, что оно просто не любит Бетховена? Вот как только начинаются действительно хорошие эпизоды, как только голоса уж совсем рыдают, оно этого терпеть не может. Слушай, договорись с этой мразью, чтобы молчала, добром прошу.
– ТЕПЕРЬ ДЕРЖИТЕСЬ ЛЕВЕЕ. ЧЕРЕЗ ТЫСЯЧУ МЕТРОВ ПОВЕРНИТЕ НАЛЕВО.
– Без тебя знаю, что от Бидора налево, потом на Чангкат и Телук Интан. Ну, и на Ситиаванг в итоге.
– А как ты в прошлый раз без навигатора у развилки на Телук Интане стоял и решал, куда поворачивать, помнишь? Говорил: не может быть, на бензоколонке пойду спрошу у местного жителя…
– ЧЕРЕЗ ДВЕСТИ МЕТРОВ ПОВЕРНИТЕ НАЛЕВО. ТЕПЕРЬ ПОВЕРНИТЕ НАЛЕВО.
– Убью гадину. За Бетховена. За Бидор и Телук Интан. Так, вот ты – как эту дрянь зовут?
– Матильда, – уверенно сказала Алиса. – Это не оно, а она. Не обижай женщину, еще пригодится.
– Да кто такая эта Матильда – и кто Бетховен? Маша, давайте вдвоем голосовать против Алиски: я за то, чтобы Матильду заткнуть тотально. Не нужны мне в этой стране навигаторы.
– Ребята, этого не может быть. Вы живете в раю. Вот так растут кокосы?
Да, они растут так; в кокосовой роще нет подлеска, пугает эта пустота, зыбкий, уходящий за грань зрения сероватый полумрак между рядов из сотен изогнутых стволов, под тускло-зеленой крышей. Там какая-то тайна, загадка, которую не решить никогда.
Маша – она из Севастополя, очень и совсем из Севастополя, и она впервые за долгие месяцы вырвалась в рай, сама этому не верит: ведь Маша вместе со всем прекрасным Крымом находится под санкциями, хотя к Маше они относятся особо. С другой стороны, какие санкции в этой части света? И вот друзья аккуратно заманивают меня в посольство на улице Ампанг и еще аккуратнее намекают: ты же сейчас отдыхаешь, как насчет того, чтобы хорошего человека, нашу звезду, покатать по городу, покормить, да вообще-то и свозить на море? Она тут провела три дня на конференции, Куала-Лумпур видела из окна машины, про море и говорить нечего. А мы бы с радостью, да ведь все работаем…
Ребята, да это же полный восторг. Катать Машу? Водить по городу человека с круглыми глазами и слушать всяческое «а можно попробовать все эти фрукты сразу?», «ой, фонарики, какие фонарики у китайцев!».
Так и было. Мы с Алисой взяли Машу из Севастополя, всю, с официальной (пока) прической, одной сумкой и припасенным там купальником, и повезли на море. Самим туда хотелось, в конце концов – недели две на нем не были. И получили полный комплект удовольствий. Маша не очень верила сначала, что все это происходит с ней; она считала, что Малайзия – это такая декорация рая, который на самом деле она не видит, потому что он ей снится.
Но тут наша машина под металлические реплики Матильды въехала в порт Лумут, базу малайзийского военного флота. И с Машей что-то произошло.
Она увидела ровные ряды многоэтажных домов для моряков на берегу, вдохнула душный, мокрый и соленый воздух, увидела качающуюся щетину мачт у яхт-клуба. И начала незаметно кивать сама себе: вот тут все понятно, правильно, знакомо. Ожила, заулыбалась, поверила, что не спит.
Машина с затаившейся в ней в ожидании дальнейших очень серьезных событий Матильдой осталась на берегу, нас повезли на катере на остров Пангкор Лаут. И Маша из Севастополя увидела саму по себе базу ВМФ – причал. Но не простой, а громадный, высотой с трех– этажный дом, на километр уходящий в море, заканчивающийся доками, подъемными кранами… город на сваях среди волн. Маша отнеслась к нему с должным уважением, она бы повернула туда катер, если бы могла.
А на острове она получила наконец море. Пусть непривычно теплое, никаких пупырышек на коже, когда туда входишь – нежное; но море же, настоящее (да-да, как в рекламе – с наклонными пальмами у песка). Маша под этими пальмами сидела вчера, сидела сегодня, пока не закрывался пляж, спала под шум волн, ела, впервые в жизни попробовала сок кокоса.
А потом увидела прямо там, на пляже, маленький бетонный обелиск с портретом. Портретом уверенного в себе молодого человека с типично британской упрямой челюстью, с авиационными крылышками и двумя рядами орденских планок на груди. И прочитала, с моей помощью: здесь, в Изумрудной бухте, Ф. Спенсер Чапмэн после нескольких месяцев перехода через джунгли в костюме китайского крестьянина в полночь выплыл на 50 метров от берега, где его взяла на борт британская подводная лодка из Коломбо, далеко за горизонтом. Японцы гонялись за ней весь путь через океан. Осенью того же 1945 года полковник Чапмэн принимал капитуляцию японских частей на другой стороне Малаккского полуострова – в Куантане.
Машу эта история чем-то зацепила. Она долго шевелила губами, вспоминая, видимо, и Севастополь тоже, с его английским военным кладбищем. Потом повернулась ко мне, с сияющими глазами, и изрекла пророчество:
– А ведь вы напишете об этом парне отличную книгу, да-да, вот.
– Поздно. Он сам ее написал. Называется «Джунгли нейтральны». Можно купить в магазинчике в нашем отеле.
– Это он. А это вы. Не поздно. Как же так – не написать об этом совсем и никак. Сделайте-сделайте. И чтобы любовь.
Потом Маша пошла в воду, выдвинулась ровно на середину Изумрудной бухты, где среди той ночи беззвучно плыл полковник Чапмэн… Я же остался на песке, бормоча «над черным носом нашей субмарины взошла Венера – странная звезда».
Кстати, о Венере – ожившей и оживившейся Машей заинтересовалась на пляже пара итальянских юношей с волнистыми напомаженными волосами и вечно голодными глазами. В конце-то концов, мало ли что она для кого-то еще может быть объектом санкций, а ведь здесь, в нормальном мире, у нас создание тридцати с хвостиком лет, с острым носиком и ехидно поблескивающими зеленоватыми глазами, пусть и с прилипшей ко лбу знаменитой челкой. Они присмотрелись, выявили ситуацию – мы с Алисой отдельно, Маша сбоку нас…
Итальянцы, как у них это и положено, в процессе снятия девушки пользовались итальянским языком и жестами: достаточно. Маша смутилась, стреляя глазами в сторону Алисы и меня: как быть? Мы успокоили Машу, тоже жестами: а вот как тебе в кайф, так и будь. Ты это заслужила.
Знали бы эти двое, с кем имеют дело…
Но – умный читатель уже догадался – это все не имеет никакого отношения к истории с Матильдой. История, быстрая и страшная, случилась позже, уже на обратном с острова пути.
А здесь, на острове, все было хорошо. Маша потом сказала нам, что всегда знала – за все бурные и страшноватые события Крымской весны Господь не мог ее не наградить. И вот она, награда. Мало ли что всего три дня. И мало ли что в эти три дня поместилось еще и то, что было на обратном пути, с Матильдой: в Крыму и особенно до того в Киеве все-таки было страшнее, по крайней мере, дольше. И потом, Маша ведь все-таки победила. И Матильду тоже.
Здесь надо сделать глубокий вдох и отвлечься на что-то, действительно имеющее отношение к этой истории. А отношение к ней имели два человека. Мои соседи. Карл (снизу) и Фил (справа). Оба американцы.
Здесь у нас, вообще-то, чистая политологическая модель. Двух более непохожих людей не бывает. Карл – он большой, метра два с лишним, худой, бритый наголо, с седой щетиной. На закате он стоит по пояс в воде нашего бассейна и что-то читает. Чаще – очередного консервативного американского философа. И немножко кушает виски, первую сегодня порцию, но не последнюю.
Утро в нашем доме среди джунглей, на холмах над Куала-Лумпуром, – это музыка. Музыка снизу, от Карла… ах, вот – вспомнил, почему я в тот день выбрал именно Бетховена: мы с Карлом, выпив у него опять же немного виски, поспорили. Он любит Бетховена за романтичность, я не люблю его за неуклюжую жесткость…
Да, и он – с американского юга. Того самого, настоящего. Говорит басом и с характерным акцентом, который не разберешь.
А Фил – это не музыка, это «доброе утро» с балкона справа и звонки по поводу и без, чтобы я всегда знал, что сосед готов сделать для меня что угодно в любое время, стоит только попросить.
В первую встречу он меня поразил. Не каждый день встретишь человека, который с беспощадным блеском в глазах рассказывает, как готовился вложить пять миллионов долларов в проект гольф-клуба на холмах Фрейзера, с доставкой игроков на вертолетах, а малайцы не проявили интереса.
– Человек, у которого есть лишние пять миллионов, в нашем доме жить не будет, – сказала мне Алиса; но сказала это потом, когда Фил стал чуточку яснее, как явление. Сначала-то она полностью поддалась его бешеному напору: мы (он и его китайская девушка Мэй) знаем весь город, мы знаем даже, где покупают цветы в час ночи, мы ждем вас завтра на ужин…
Карл не инвестирует, он отдыхает, проведя полжизни здесь же, в Азии. Фил взрывается от делового энтузиазма. Он не намного моложе Карла, просто не хочет этого показывать. Он готов преобразовать и улучшить что угодно – холмы, морские порты, фабрики, но больше всего развлекается информационными проектами. Якобы инвестирует во все, где требуются компьютерные гении, желательно местные – подешевле.
Голос… Мощный голос Фила (сам он маленький) живет от него отдельно. Чистый, красивый, убедительный баритон, каждое слово понятно. Я знаю только одного американца, чей голос так же неотразим, – Генри Киссинджера.
Но у Генри тяжелый немецкий акцент, а здесь полное отсутствие какого угодно акцента. Кстати, а откуда родом Фил – это странный, смуглый и неестественно темноволосый человечек? Американец-то он бесспорно, но ведь слово это значит что угодно.
Вот тут интересная история. Вообще-то он говорит, что из Чикаго. Но потом выясняется, что привезла его туда юношей сицилийская родня. А еще потом – что и сицилийцы ему не родные, они его усыновили. «Моя семья из Бомбея», – признается наконец Фил.
Так это что – он, собственно, индиец? Но даже и это еще не факт. Бомбей – место непростое. Там еще живут багдадские евреи с их тысячелетней историей. И парси-огнепоклонники (настоящие), с историей в пару тысяч лет, числом тысяч в триста человек.
Политологическая модель эта пара потому, что мои соседи – какая-то карикатура на американское общество, напрочь расколовшееся на две части. Карл – это классический республиканец, и хотя мы с ним друзья, не надо думать, что с Карлом можно шутить. Легко себе представить, что в каких-то крайних ситуациях это человек очень жесткий. Но – только в крайних. А так Карл – это король, щедрый и милостивый, послушайте его голос, последите за его руками, когда он сидит уже после заката у того же бассейна в окружении прочих жильцов нашего дома, в час для третьего-четвертого виски.
А Фил – это, конечно, не король, а джокер, и он бесспорный и типичный демократ. Демократы там, в Америке, по большей части вот такие. И понятно, что Фил о Карле подчеркнуто говорит только хорошее, а Карл о Филе – ничего. Ну, то есть когда как-то я упомянул его, Карл сказал басом: о, Фил… Потряс большой щетинистой головой, сдерживая смех. И все.
Нет, не все: вместе, разговаривающими их никто не видел, хотя живут в одном доме.
После того, что было с Матильдой, я пришел – уже после отъезда Маши – к Карлу. Идти к Филу у меня и в мыслях не было.
Я думал, что просто пощекочу Карлу нервы.
– Тебе скоро уезжать. И раз так, позволь мне, мой друг, в этой истории покопаться, – сказал Карл неожиданно серьезно. – Потому что мне только что рассказали про точно такой случай. Ну, я просто поинтересуюсь, так? Дай мне несколько дней и позвони.
И мы выпили немножко виски.
А было с Матильдой вот что.
Она молчала, отключенная за плохое поведение. Машина летела, не касаясь земли, от моря по главному шоссе страны на юг, к Куала-Лумпуру.
Это невероятный город. Десятирядные дороги, петли эстакад в три этажа, никаких прямых улиц или простых поворотов – сверху, с какого-нибудь небоскреба, дороги Куала-Лумпура напоминают несколько десятков пучков кабеля, разбросанных на полу свихнувшимся системным администратором. В этом городе ездят или по наитию, или ориентируясь по уходящим в небо громадным башням. Но я безо всякого наития знал, что в конце рабочего дня на въезде в городскую черту меня ждет пробка минут этак на двадцать. Знала это и Алиса, большой друг всех автомобильных навигаторов.
– Мы же за нее заплатили, за эту Матильду, – сказала мне она. – Пусть поработает. Навигаторы, вообще-то, умеют еще и объезжать пробки. Мы уже не слушаем музыку. Я включу?
Маша из Севастополя тихо спала на зад-нем сиденье. Хотя вряд ли она бы воспрепятствовала альянсу Алисы и Матильды.
– СОБЛЮДАЙТЕ СКОРОСТНОЙ РЕЖИМ, СНИЗЬТЕ СКОРОСТЬ.
– Заткнись, мразь. Дорогу давай показывай.
Справа замелькали ровные черные ряды масличных пальм, на которые ложилось нижним краем отяжелевшее апельсиновое солнце. Будет вечер; но до дома не так уж далеко.
– Смотри, смотри. Вот оно, – сказала Алиса. – Матильда говорит нам – через три километра влево.
– Что? Со скоростной дороги – влево? Куда влево? Пошли ее вон.
– А вот эти красные оттенки шоссе на экране видишь? А там, куда она нас зовет, дорога зеленая. Ну, один разик послушай двух женщин, меня и Матильду, хорошо?
– ЧЕРЕЗ ТЫСЯЧУ МЕТРОВ ПОВЕРНИТЕ ВЛЕВО.
– Да удавись, проклятая. Поверну.
Я повернул – к собственному изумлению, на какую-то сельскую дорогу. Хорошую, без ям (в Малайзии дороги по большей части хорошие). Пустую.
– Вот посмотри, видишь – ни одной машины на дороге. Давай, Матильдочка, давай, покажи ему, что умеешь.
Скоростное шоссе давно осталось справа. Матильда выдавала свою ползучую зеленую стрелу по очень странным местам. Вокруг нас начали вырисовываться холмы, да что там – горы. Солнце начало перемещаться куда-то назад и мелькать за сплошным непроглядным лесом на горах – мы что, едем на запад? Зачем? Я мучительно искал глазами первые многоэтажные дома на горизонте – на шоссе они уже бы появились.
– ЧЕРЕЗ ТЫСЯЧУ МЕТРОВ ПОВЕРНИТЕ ВПРАВО. ПОВЕРНИ-ИТЕ ВПРАВО ЧЕРЕЗ ТЫСЯЧУ МЕТРОВ.
Я мог бы заметить, что Матильда начинает говорить как-то не так, как раньше. Но меня в тот момент интересовало другое.
– Слушай, Алиска, я знаю, где мы. Мы въедем в город через пещеры Бату. Это восточная окраина Куала-Лумпура. И что, она в это время пустая? А мы поедем домой через Ампанг? Это дико.
– Ой, слушай, жаль, что Маша спит. Мы бы ей рассказали, что творится у этих пещер на Тайпусам, как индийцы протыкают себя спицами и несут на плечах эти клетки. Давай-давай, ты посмотри – уже полчаса как ни одной машины мы не видели.
– А почему мы их не видели? Ин-те-рес-ный вопрос…
– СОБЛЮДАЙТЕ СКОРОСТНОЙ РЕЖИМ.
– Какой тут к черту режим, ни одного радара, вообще ничего – а тут, смотри, какой-то заповедник имени Абдул непонятно кого. Джунгли, в общем.
– МОЖЕТЕ ВЕРНУТЬСЯ К МАКСИМАЛЬНОЙ СКОРОСТИ. ВОЗВРАЩАЙТЕСЬ К НЕЙ СЕЙЧАС.
Горы сомкнулись вокруг нас сизыми стенами, был этот странный момент заката – когда вокруг серый, призрачный свет, скрадывающий расстояния и делающий мир нереальным.
– НАЛЕВО ВОТ СЕЙЧАС. НАЛЕВО. НАЛЕВО.
– Да уже все равно, налево, так налево, город близко…
– УВЕЛИЧЬТЕ СКОРОСТЬ.
Что? Что она говорит?
Вот тогда это и случилось – мое везение: слабеющие ноги и неожиданный припадок холодного гнева.
Потому что дальше, слева, были оранжево-белые пластиковые ограждения цепочкой, отнимавшие у нас одну полосу, плавный поворот, скрывавший в сером сумраке дорогу там, там… И всю дорогу – ни одного человека. Ни одного мигающего и предупреждающего огня.
Не дождешься, дрянь.
Спавшая до этого Маша вдруг резко проснулась, и дальше – надо отдать ей должное – молча и спокойно пристегнулась ремнем с сухим щелчком.
– СКОРОСТЬ УВЕЛИЧЬТЕ! УВЕЛИЧЬТЕ СКОРОСТЬ НЕМЕДЛЕННО!
Но я уже мягко, а потом и не очень мягко давил на тормоз, готовясь, если надо, сосчитать носом пластик, расшвырять его.
– УВЕЛИЧИТЬ СКОРОСТЬ!!!
Мне, вцепившемуся в руль, было уже не до того, что голос Матильды изменился. Кажется, кто-то придерживал рукой виниловый диск – голос этот стал чуть медленнее, чуть ниже, с легким завыванием. И вот оно. Невесомый пластик скобкой замыкает, наглухо запирает шоссе прямо за поворотом, а за ним, в нескольких метрах, там, куда я все еще еду…
Пустота.
Мы в горах. Дорога кончается, зависнув на сваях над обрывом. Здесь будет потом эстакада. А сейчас здесь провал, обрыв. Тормоза у этой машины отличные, они свистят, сотрясают нас, мы движемся рывками.
– СКОРОСТЬ, СКОРОСТЬ!!!
И это уже была никакая не Матильда, потому что голос перестал быть женским, он перешел в басовитый, яростный, задыхающийся от бессильной ненависти рев:
– БОДОХ БЕТИНА! ГОБЛОК! АНДЖИНГ!!
И уже на каком-то диком утробном шипении:
– БАНЧИ-И-И-И!!!
Алиса двумя точными движениями пальца выключила навигатор полностью.
– Мотор ведь работает, все с ним нормально? И тормоза? – подсказала после долгой паузы совершенно спокойным голосом Маша из Севастополя. Мы повернулись к ней, и она добавила: – Да ладно, ребята. Мне уже давно ничего не страшно. Бывало хуже.
Задний ход работал. Работал руль. Чуть задевая иногда пластиковые ограждения, я медленно откатился на несколько метров назад, отползая от зависшего над обрывом бетонного клюва. Потом рискнул развернуться. Через пятьсот метров мы увидели пару дорожных рабочих, в ужасе смотревших на нас. Мы оставили их позади, я чудом увидел знак с несколькими абсолютно незнакомыми мне названиями улиц. Поехал просто по солнцу – обратно, на восток, в поисках шоссе, которое не могло быть далеко.
– Аппаратура работает нормально, – доложил я дамам.
Над дорогой начали зажигаться огни.
– Жаль, что я уезжаю. Потому что надо сделать очень простые вещи, – сказала Маша среди подавленного молчания. – Взять список тех, кто эту машину раньше арендовал. Запросить статистику похожих происшествий, после которых остались выжившие. Посмотреть, как они описывали случившееся. Как-то так вот.
– Однако, – отозвался я.
– Это вы меня в форме не видели. У меня там такие звездочки есть на плечах, – напомнила Маша. – Блондинкам звездочки очень как-то идут. Подумаешь, диверсия как диверсия, ничего особенного. Спутниковая связь. И вообще всякое такое.
И она забыла про эту историю мгновенно. Потому что машина уже на большом и безо– пасном, знакомом мне шоссе вырвалась из теснины между холмов, и на сине-лиловом горизонте засияли светлым металлом две ракеты далеких башен «Петронас». Скрылись снова за темными холмами.
Но еще, еще поворот – и все они сияющей стеной взметнулись перед нами: светящиеся голубым десятки этажей, черные изломанные силуэты громадных акаций, еще холмы, за ними снова полупрозрачные, наполненные светом небоскребы, украшенные поверху огненной рекламой. И над ними многоэтажные облака, верхушки подсвечены багровыми последними отблесками солнца.
А там, под этими башнями, невидимые отсюда улицы с тысячами огоньков, клубами вкусного дыма из уличных ресторанчиков, влажный жаркий воздух, свисающие над этими улицами бороды лиан с древних деревьев.
– Любимый город другу улыбнется… – запели мы почти одновременно.
Конец этой истории наступил неожиданно. В трубке – а не только Маша, но за ней и мы с Алисой к этому моменту уже покинули Малайзию – зазвучал необычайно серьезный голос Карла:
– Здравствуй, мой друг. В Москве холодно? Ну, конечно. Я знал, что ты позвонишь. Мне очень жаль, что все так произошло. Правда жаль, пусть ты мне и не поверишь. Посмотри сначала в свою почту, там подробности. Потом поговорим еще.
Хотя компьютерный гений (или инвестор в таковых) у нас Фил, все-таки Карл, несмотря на возраст, в киберпространстве чувствует себя так же уютно, как в нашем бассейне. Он, выслушав несколько дней назад мой рассказ о случившемся, сейчас просто надергал в этом самом пространстве вот какие вещи:
«Рассказ об асванге в навигационной системе арендных автомобилей из куала-лумпурского аэропорта хотели сначала включить в сборник «Куала-Лумпур – нуар», но в последний момент он загадочным образом оттуда исчез».
Асванг? Деревенский дух малайской мифологии, летающий над землей и впивающийся зубами в зазевавшихся? Асванги в навигационной системе? Однако дожили. У этих ребят с юмором нормально.
А вот это из некоей переписки:
«Карл, это не шутки. Три человека убито, еще масса случаев всяких столкновений, и все это в последние два года. Арендные агентства не знают, что делать, потому что как же вы скажете клиенту, особенно западному, что у вас в автомобиле живет дух-убийца? А западники как раз стараются взять машину с навигатором, по очевидным причинам».
И еще вырезанные откуда-то строчки:
«Нет, Карл, это не одна и та же машина. Эта дисфункция исчезает, если просто очистить, перезагрузить бортовые компьютеры. Они у себя в гаражах это и делают регулярно и потихоньку, не сомневайся. Но тогда оно вселяется в другой автомобиль, обычно на той же стоянке. Может возникнуть где-то еще. Может спать пару месяцев. А может начать вытворять что угодно сразу. Темное дело, и грозит развалить бизнес нескольким агентствам сразу».
«Слухи о том, что сразу три агентства, сдающие автомобили в прокат, вызывали себе бомо…»
Ну да, малайского охотника за привидениями…
«…не подтвердились, агентства отказались комментировать эту информацию».
И последний отрывок, посланный Карлом в мою почту. Непонятный скан, подчеркнутый кое-где желтым фломастером.
«…успех проекта, создающего компьютерные игры на основе легенд древнего малайского фольклорного ужаса… Прибыль за истекший год превысила 26 %… Компания «Стеллатрак», соединяющая американские и местные технологии, разрабатывает новые…»
Я все еще не понимал, что читаю. Итак, этот только что созданный компьютерный дух зажил своей жизнью и просто кочует из одного автомобиля в другой, чаще всего в соседний?
Можно ли создать духа, если можно создать компьютерный вирус?
А то, что мы называем дьяволом, – не вирус ли это, случайно родившийся в результате ошибки великого программиста или кого-то из его свиты?
Но что-то еще здесь было. Что-то еще. Во-первых, в текстах, присланных Карлом. Я же видел раньше это название.
Я достал весь свой урожай визитных карточек за эти несколько недель в Малайзии. Да-да. «Стеллатрак», игры и развлечения. Президент и гендиректор – Фил Джейв. Фамилия, кстати, явно искусственная, как и все, что связано с Филом.
Фил… точнее, кто-то из его наемных гениев… создал не навигатор-убийцу, а просто игру, просто вирус? Который потом…
Но это не все, не все. Оно – не в письме, в словах Карла. «Мне очень жаль, что все так произошло. Правда, жаль». А это о чем? Он ведь уже высказал все нужные слова, когда услышал, что со мной чуть не случилось. Зачем повторять, почти соболезновать? Здесь произошло что-то другое, чего я не знаю.
И я снова взялся за телефон.
– Вот так, мой друг, – сказал мне Карл с тяжелым вздохом. – Нет, я ничего подобного не ожидал.
– Чего не ожидал?
Долгая пауза.
– Это Фил, – сказал наконец Карл. – Он мертв. В нашем гараже. Я представил себе нашу подземную парковку. Там все расписано. Вот мой угол, куда я, время от времени приезжая в город, ставлю свой очередной арендованный автомобиль. Напротив, нос к носу, высится здоровенный черный монстр Карла: это не просто Америка, это юг, настоящий юг, там все большое. Справа от него неудобный закуток, где помещается машина Фила… который в этот раз, по-соседски, спросил меня, не позволю ли я ему ставить машину на мое место, когда меня нет в стране. Ну, куда бы я девался – это же Фил. Я позволил.
И вот что произошло. Фил, оказывается, на мое место влетал изящно, с разгона, с резким торможением. Делал так несколько раз, к ужасу охраны, которая иногда обходит у нас и подземелья. А потом…
А потом он с разгона влетел, ускоряясь, в бетонную сваю, одну из тех, на которых держится дом. Удар слышали на нескольких этажах. Перелом шейных позвонков, смерть мгновенная.
– Мне очень жаль, – снова сказал Карл.
Он, конечно, тоже хорошо понял, что на самом деле произошло.
Когда ты за рулем, то страха нет. Он приходит потом. В моем случае – на следующий вечер после общения с Матильдой, когда мы втроем сидели на балконе (справа мелькнул живой тогда еще Фил, махнув рукой), под нами Карла не было, поскольку садилось солнце, а он в это время идет в бассейн за мудростью и виски.
И вот мы сидели, перед нами были холмы Дамансара и апельсиновый закат за мелким черным кружевом громадного дерева, я рассказывал о том, что в прошлом году по этому дереву шлялись, как хотели, обезьяны, маршировали также по самому краю крыши. А это, вообще-то, жуткая зараза, они знают, когда в комнате никого нет, открывают руками замки на балконе и лезут внутрь, расшвыривая там все и разыскивая еду.
– Они украли мое печенье! – в изумлении пожаловался как-то нам с Алисой Карл. – Отвинтили крышку! Что не сожрали, крошками разбросали по полу!
А в этом году охрана сообщила нам, что угроза почему-то отступила. Куда обезьяны ушли – неизвестно.
Но как раз в тот момент, когда мы это Маше рассказывали, я вдруг заметил, что ветки дерева-великана шевелятся как-то неправильно.
Вот когда наконец мне стало страшно – я вдруг вспомнил, что со мной и остальными могло произойти ровно сутки назад. Где оно сейчас, то, что давилось ненавистью в нашем навигаторе? Летает или ждет, прижимаясь к земле?
Я смотрел неотрывно на эту черную аппликацию на фоне заката, на эту ветку, на странный нарост на ней. И вот силуэт нароста начал меняться, из него вытянулась длинная, неправдоподобно длинная лапа, вот еще одна, обозначились круглая ушастая голова и закрученный бубликом хвост. Я не знаю, где летает сейчас злобный дух Матильды и куда отправилась душа Фила. Но думаю, что над холмами Дамансара теперь навсегда поселился вопль Маши из Севастополя:
– Ой, да вот же обезьянки! Смотрите!! Настоящие!!!
У тебя все было
Я общался с ним ровно пятнадцать секунд: попросил зажигалку. И получил ее вместе с невнятной фразой о том, что – да, на этом острове зажигалка большая ценность.
А больше общения никакого не было, он к нему совершенно не стремился.
Этот человек вообще, кажется, не любил говорить. Разве что пару невнятных слов своей подруге, притом что ее ответные реплики были хоть как-то слышны. Возникало ощущение, что она с ним как-то общается, а он с ней нет, но обоих это вполне устраивает.
Подруга… непонятные слои краски на волосах, вроде годовых колец у дерева, но изначально все-таки брюнетка. Существо неясного возраста, расы и национальности. Но с такой задницей можно не заботиться о национальности или цвете волос и смело входить в море на радость пляжной публике, что она постоянно на моих глазах и делала.
А этот человек, давший мне зажигалку… очень черные и очень брежневские брови. Бесформенный гриб камуфляжной шляпы на голове, всегда, днем и вечером. Потерявшая цвет клетчатая рубашка, частично скрывающая громадную гору тела: сто восемьдесят кило, или все-таки меньше?
Остальное – довольно плохо ходящие ноги (он по большей части сидел), почти всегда книга в руках, хотя изредка, по вечерам, ее сменял смартфон, подсвечивающий голубизной его ухмылку. Так он и оставался в неподвижности на веранде своего домика или у моря, и все эти несколько дней на острове мне казалось, что в какой-то прошлой жизни я его… знал, встречал или просто видел.
– Да еще бы тебе его не знать, – сказал мне уже в Бангкоке местный житель Евгений. – И кто же его не знает. Если бы ты мне сказал, что поедешь на Вай, я бы тебе сразу сообщил, с кем будешь соседствовать.