– Оказывается, – сказал он матери, – это довольно сложно.

– Тебе лучше обратиться за помощью, – заметила мама.

В соседней деревне одна женщина шила сапоги, мама знала ее и пошла спросить. Увы, ничего не вышло. Мастерица сказала, что мой отец – плотник, а не сапожник, и отказалась помогать.

– Не волнуйся, – успокоил маму отец. – Я справлюсь.

И наконец он подарил старику сапоги, которые, казалось, подошли. Случилось это ранней осенью, поэтому мои уроки продолжались. Но затем наступила зима. Одним холодным влажным утром старик явился к нам на порог, злой как черт, и заорал так, чтобы слышали соседи:

– Только глянь на эти сапоги! Они пропускают воду, и у меня мерзнут ноги!

– Я все исправлю, – сказал отец.

– Нет, не исправишь! – крикнул старик. – Если бы ты знал, что делаешь, они бы вообще не протекали! Я не собираюсь обучать твоего сына грамоте в обмен на обморожение!

Так и закончились мои уроки. Я попытался сам заработать денег на оплату обучения, но, когда мне это удавалось, мать говорила, что семье нужны деньги. Отец казался подавленным, и мама запретила мне говорить с ним об уроках, потому что это его расстраивало.

Но я не сдавался. Если я видел где-нибудь иероглиф, например в храме, то копировал его на любом доступном обрывке бумаги и пытался разобраться, что он значит. Как вы знаете, большинство китайских иероглифов – это сочетания небольших изображений: человек, лошадь, солнце, вода и так далее, – которые вместе образуют смысл. С течением времени я расшифровал довольно много, а если не получалось, то шел к старому учителю с вопросом. Первый раз он ужасно рассердился, но, когда я поделился своими соображениями относительно значения определенного иероглифа и причиной, почему я так решил, он расхохотался и объяснил настоящее значение. После этого, видя меня на деревенской улице, учитель всегда кричал: «Есть для меня новый иероглиф?» Иногда я правильно расшифровывал даже сложные значения. Как-то раз он посмотрел на мою писанину и заметил:

– Ты пишешь неплохо, учитывая, что понятия не имеешь, что делаешь.

Я так гордился, услышав его слова. Но он отказывался учить меня, поскольку я не мог заплатить.



Когда мне было четырнадцать лет, из даосского монастыря пришло сообщение, что Старший Брат Дедушки умирает, поэтому мы с отцом снова отправились в Пекин. Старик был у себя дома под присмотром монаха, и я сразу понял, что конец близок. Монахи, как положено, принесли в дом умирающего гроб. Я огляделся, чтобы убедиться, что ни на одной стене нет зеркала, ведь если увидеть отражение гроба в зеркале, то кто-нибудь из членов семьи умрет, а я не хотел бы стать следующим. На самом деле, я думаю, у старика вообще не было зеркала, уж без него-то точно можно обойтись, но если и было, то монахи его сняли.

Старик выглядел таким хрупким и маленьким. Я вспомнил, что он рассказывал про смерть от голода, но монах заверил, что старик все еще принимает пищу и жидкость.

– Он просто очень стар, – сказал монах.

Когда Старший Брат Дедушки увидел меня, то сумел слабо улыбнуться и попытался поднять руку. Я взял его ладонь и почувствовал, как он слегка сжал мою руку. Затем он увидел моего отца.

– Ничего не осталось, – прошептал он. – Не осталось…

Говорил он о своей жизни или о потраченных деньгах, я не был уверен. После этого он ничего не сказал. Старик, казалось, дремал. Ночью он вдруг беспокойно заворочался, потом замер и незадолго до рассвета испустил дух.

У него, конечно, не было детей, чтобы организовать похороны. К счастью, монахи сказали, что старик дал им достаточно денег, чтобы позаботиться о похоронах, и они все устроили. Это очень кстати, потому что от нас с отцом было бы мало пользы. Монахи устроили бдения у гроба, как для бедняков, – всего три дня вместо семи. Но, честно говоря, этого было достаточно.

Все как положено. Слева от дверного проема поставили маленький гонг и повесили на перемычку белую ткань. Тело старика завернули в синюю простыню, лицо накрыли желтой салфеткой и положили в гроб, в ногах установили маленький жертвенник. Отец зажег белую свечу, а монахи поставили туда курильницу для благовоний. Мы все были в белом. Приходившие проститься со стариком могли оставлять пожертвования на погребение в коробке у двери.

Я поразился, сколько друзей было у Старшего Брата Дедушки. Казалось, все жители близлежащих улиц знают его. Пока монахи читали молитвы, все его друзья подходили проститься. На похоронах положено шуметь, чтобы выразить горе, но он был таким старым и ушел так мирно, что это почему-то казалось неподобающим. Люди просто рассказывали хорошие истории о нем, говорили, какой у него добрый и простой характер, и тому подобное. Всем хватало еды, об этом позаботились монахи.

Ночью некоторые из местных пришли играть с отцом в маджонг, чтобы он не заснул во время бдения. Если бы они этого не сделали, я уверен, отец опозорил бы нас, заснув прямо у гроба. Мне было жалко отца, поскольку ему пришлось тащиться в Пекин, несмотря на отсутствие наследства.

Мне же самому разрешили несколько часов поспать.

Второй день прошел нормально, если не считать двух происшествий. Во-первых, во двор как-то просочился маленький мальчик в красной рубашке, а как все знают, красный – это цвет для свадьбы, на похоронах же появление человека в красном сулит ужасные несчастья. Мальчик не успел пройти через дверь, и монахи сказали, что это не в счет. Я надеялся, что они правы. Иногда, когда я думаю о том, как дальше развивались события, то задаюсь вопросом: навлек ли на нас тот мальчик несчастья? Но ведь никто не знает наверняка, правда?

Днем отец и священнослужитель перебрали сундук Старшего Брата Дедушки. У него было совсем мало вещей. Знаете, существует обычай сжигать одежду покойных, и монахи уже сожгли те обноски, в которых он был, когда умер. Теперь они взяли и остальную одежду, чтобы сжечь. Но отец продолжал рыться в сундуке в поисках денег, а когда не нашел их, то очень расстроился. Мне показалось это довольно бесчувственным с его стороны, но я забыл, что на похоронах принято давать немного денег, завернутых в бумагу, каждому гостю. Мой бедный отец расстраивался, так как ему было стыдно, что он ничего не может дать. Когда священнослужитель понял это, то сказал, что старик заранее обо всем позаботился, и, конечно же, дары появились в нужное время. Действительно ли Старший Брат Дедушки сделал все эти приготовления, я не знаю. Может, и так. Он был очень предусмотрительным.

Отец потерял самообладание только один раз: когда гроб закрывали крышкой. По традиции старший член семьи должен взять молоток и вбить гвоздь в крышку. Но мой отец все испортил: гвоздь погнулся, и даже даосский священнослужитель выглядел рассерженным. Отец просто бросил молоток и закричал:

– У меня ничего толком не получается! – Затем он поднял молоток и отдал мне со словами: – Лучше ты сделай это. Ты ему нравился больше, чем я.

Затем он заплакал, и это было плохо.

Но в остальном все прошло хорошо. Когда мы понесли гроб на склон холма, где должны были похоронить старика, мне разрешили нести вместе с другими, и я ужасно обрадовался, поскольку такая честь сулила везение. По пути, там, где мы пересекали ручьи, пришлось переходить два небольших мостика, и каждый раз отец не забывал сообщить трупу в гробу, что мы идем через ручей, чтобы его дух все правильно запомнил. После похорон и молитв мы все вернулись в дом старика. На следующий день монахи повесят маленькую табличку у входа в дом с красными надписями, чтобы призрак старика узнал свое жилище. Интересно, а почему мы думаем, что духи заблудятся по дороге домой? Идея состоит в том, что призрак отыщет путь домой к седьмому дню, и родные часто высыпают порошок на порог в надежде, что призрак смахнет его, дав тем самым знать, что добрался благополучно. Но если он потерялся, то тут особо ничего и не сделать. Я не знаю, посыпали ли монахи порошком порог. Мы отправились домой прямо в день похорон.

Помнится, я размышлял: на самом ли деле кого-то волнует, сможет ли призрак бедного человека вернуться домой?

Отец всю дорогу домой был очень подавлен, а я нет. Чтобы приободрить отца, я сказал:

– Старик всю жизнь жил так, как хотел. Даже умер, когда сам решил.

– Думаю, ты прав, – ответил отец. – Мало про кого можно такое сказать.

Но радостнее после моих слов он, увы, не стал.



Вообще-то, Старший Брат Дедушки выбрал подходящее время, чтобы умереть, так как всего через пару месяцев после похорон на горизонте появились тайпины.

Преимущество местоположения нашей деревни – мы всегда получали все новости. На задворках империи, в горных деревнях могли в течение нескольких лет не знать, что в Запретном городе умер император. Но мы-то всего лишь в дне пути от Пекина. А поскольку деревня стояла почти на берегу Великого канала, из порта постоянно приходили новости. Смотрители шлюзов всегда все знали.

Тайпины пришли с далекого юго-запада. Когда они проносились по реке Янцзы, то уже походили на вторгшуюся монгольскую орду. Они осаждали города и сражались с войсками императора в кровопролитных битвах. Никто не знает, сколько людей тогда погибло.

Удивительно, как люди могут просто исчезнуть и быть преданными забвению через одно поколение.

В любом случае тайпины продолжали продвигаться по Янцзы, и все больше и больше людей присоединялись к ним по мере их продвижения. Конечно, они все еще находились в тысячах миль от нас. Холмистая местность вдоль Янцзы всегда казалась другим миром для жителей великих северных равнин, поэтому мы просто велели себе не волноваться.

Пока тайпины не взяли Нанкин.

Это случилось очень внезапно. Месяц назад они еще были где-то далеко в долине Янцзы и вдруг стремительно преодолели сотни миль на север, почти до дельты Янцзы, и подошли к стенам Нанкина.

Нанкин расположен в 600 милях от нас, но связан водным путем через Великий канал, который тянется до самого Пекина. Мы часто видели грузовые суда, которые начинали свой путь в Нанкине. Возникло чувство, будто повстанцы уже почти у нас на пороге.

Никто не верил, что тайпины смогут взять Нанкин, огромный город, защищенный крепкими стенами. Однако он пал почти сразу, и тайпины перебили там почти всех маньчжуров.

И теперь старая столица империи Мин, священный город Пурпурной горы, контролировавший всю долину Янцзы и половину речной торговли Китая, оказалась в руках лохматых бродяг, которые рассказали миру, что это столица их Небесного царства, и император ничего не мог с этим поделать.

Интересно, как бы отнесся к этому Старший Брат Дедушки при всей его безмятежности? Сохранил бы свой философский подход? Вот что я имею в виду, когда говорю, что он умер в нужное время.



Итак, устроив свое Небесное царство, тайпины задержались на какое-то время, а я продолжал жить своей жизнью.

Мне было пятнадцать, поэтому, естественно, я очень хотел найти постоянную работу. Я с радостью научился бы какому-нибудь ремеслу, но в нашей деревне было всего несколько мастеров, и у них были собственные сыновья. Кроме того, они не хотели нанимать меня, потому что не очень уважали моего отца.

На помощь пришла мать. Она дружила с одной женщиной в деревне, где жила та сапожница, ее приятельница была замужем за довольно важным человеком, который изготавливал лаковые изделия. Они продавались в самом Пекине и иностранным торговцам дальше на побережье. Мать велела мне пойти к этой женщине и ее мужу, возможно, из этого что-нибудь выйдет.

Я не захотел. По крайней мере, сначала.

Такое случалось на каждом шагу: знакомых просят нанять молодого работника, в котором они на самом деле не нуждаются или не хотят его брать. Им нужно придумать тактичный способ отказать, никого не обижая. Поэтому я выбрал другой план.

Сначала я сказал маме, что мне это неинтересно. Она очень расстроилась, но тут ничего не поделаешь. Затем через несколько дней я отправился в соседнюю деревню, чтобы взглянуть на лаковую мастерскую.

Территория мастерской состояла из широкого двора с открытыми навесами с одной стороны и закрытыми сараями – с другой. Открытые навесы были оснащены бамбуковыми жалюзи, которые можно было опустить, если ветер приносил слишком много пыли. Но в тот день не было ветра, и мужчины сидели за длинным столом под навесом, так как большинство мастеров предпочитают работать при естественном освещении. Во двор можно было пройти беспрепятственно, поэтому я вошел, выбрал место напротив худого грустного человека с редеющими волосами, который, казалось, был занят простейшей задачей – наносил слой лака на деревянный поднос. Я стал наблюдать.

Я не просто праздно пялился, а подмечал мелочи. Я сразу заметил, что поднос сделан из двух кусков дерева, склеенных друг с другом. Я предположил, что это нужно, чтобы поднос получился более жестким и не деформировался. С помощью небольшой кисти мастер покрыл поднос красным лаком. Я обращал внимание на мельчайшие детали: как он держит кисть, как двигает ею. Я наблюдал за работой в течение получаса, когда из одного закрытого сарая вышел крупный мужчина средних лет и подошел ко мне. У него была широкая голова с глубоко посаженными глазами и выступающий лоб, отчего он напоминал каменного истукана. Наверняка это был владелец.

– Что это ты тут делаешь? – спросил он.

– Наблюдаю за работой мастера, господин, – ответил я с низким поклоном. – Просто смотрю, как это делается.

Хозяин с подозрением окинул меня взглядом. Наверное, он решил, что я хочу что-то украсть. Он обратился к мастеру:

– Мальчишка тебе досаждает? – (Тощий мастер покачал головой.) – Если он станет тебе доставлять неприятности, просто выстави его. – С этими словами хозяин вышел на улицу.

Закончив наносить слой лака, мастер отнес поднос в другой сарай, тоже закрытый. Но когда он входил в двери, я увидел, что там над лампой висит горшок и из него поднимается пар. Так как стоял теплый день, а на улице было довольно сухо, я предположил, что это приспособление увеличивает влажность. Я принял это к сведению, но не стал задавать вопросов.

Затем худой взялся за другое изделие. На него уже был нанесен лак. Но мастер начал наносить на него новый слой точно таким же образом, и я понял, что каждое изделие покрывали лаком в несколько слоев.



Я все еще торчал там два часа спустя, когда вернулся хозяин. Он выглядел очень удивленным, на что я и рассчитывал. На мгновение я подумал, что он может вышвырнуть меня вон, но он решил сделать вид, что не заметил меня, и снова исчез в закрытом сарае. Я пробыл во дворе мастерской еще час, а затем ушел.

К этому времени я запомнил каждое движение руки мастера. Вернувшись домой, я вынул тушь, кисти и несколько сохраненных обрывков бумаги и стал повторять его движения, снова и снова, пока мне не стало казаться, что я прочувствовал каждый мазок.

На следующий день я взял с собой письменные принадлежности и на этот раз расположился напротив другого мастера, спокойного толстяка, немного моложе первого.

Он делал кое-что другое. На лаковой шкатулке, над которой он работал, были изображены две фигурки в бамбуковой рощице, а лак нанесен настолько густо, что я интуитивно понял, что на шкатулке, должно быть, несколько десятков слоев лака, возможно больше ста. С бесконечной осторожностью он вырезал прямо по лаковому покрытию, используя несколько инструментов: острые как бритва ножи, тонкое как игла сверло и другие любопытные инструменты, каких я никогда раньше не видел. Это была такая филигранная работа, что на ее выполнение могли уйти недели. Зрелище настолько меня заворожило, что я почти забыл о цели своего визита.

В конце утра я сел на землю и, вынув кисти, тушь и крошечную бутылку воды, начал воспроизводить рисунок, который только что видел, на одном из клочков бумаги. Затем я попытался проделать тот же процесс, но в обратную сторону: сначала нанес слой туши, подождал, пока она высохнет, что происходит довольно быстро, а затем добавил еще один слой. Получилось довольно неуклюже, конечно, но это помогло мне прочувствовать процесс. Я продолжал в том же духе, изредка поднимаясь, чтобы взглянуть на работу толстого мастера, а затем снова садился и весь день забавлялся с кистью и тушью. В тот день хозяин мастерской не появился. Но в конце дня толстый мастер жестом подозвал меня к себе. Он вложил мне кисть в руку и показал, как держать ее для работы с лаком; несмотря на мои наблюдения, я все еще не совсем правильно уловил. Я очень низко поклонился, поблагодарил его и отправился домой.

На следующий день я снова пришел. Я боялся, что меня, наверное, прогонят, как только увидят, потому что ремесленники не любят, когда вокруг толкутся подростки. Но мастера ничего не сказали. И я стал наблюдать за мастером, который занимался резьбой. Смотреть было интересно, но я не мог это скопировать, а потому днем решил скопировать еще несколько работ толстяка. Через некоторое время вышел хозяин. На этот раз он ринулся ко мне и сердито спросил:

– Почему ты все еще здесь глаза мозолишь? Что это ты удумал?

– Если позволите, господин, – со всем уважением произнес я, – кажется, мне могла бы понравиться работа в лаковой мастерской. Я подумал, что, прежде чем учиться, нужно разобраться, что это за ремесло, понять, есть ли у меня талант.

– Это мастер говорит, есть ли у ученика способности, – резко сказал он.

– Я не хотел тратить время никого из мастеров, пока не выясню это сам, – ответил я. – И мне нужно было решить, могу ли я посвятить этому ремеслу всю оставшуюся жизнь.

– Зачем тебе тушь и кисти? Ты молодой ученый?

– О нет, господин. Взял всего лишь несколько уроков. Но я беден, поэтому мне пришлось самому учиться.

– Разве твой отец не может тебя обучать?

– Отец, к сожалению, неграмотный.

– Напиши что-нибудь, – велел хозяин.

Я старательно вывел несколько иероглифов. Он взглянул на них и сказал:

– Неплохо!

– Я думал, господин, – осмелился я, – что раз я выучился писать кистью, то, возможно, смог бы научиться наносить кистью лак.

Он взглянул на толстого мастера, а затем снова повернулся ко мне:

– У меня для тебя ничего нет. С учетом, как эти тайпинские дьяволы губят все наше производство, еще повезет, если мы сохраним имеющихся мастеров, а о том, чтобы взять подмастерье, не может быть и речи. – Он нахмурился. – Кто ты вообще такой и как сюда попал?

Я пытался не врать, но не хотелось рассказывать ему про отца, поэтому назвался вымышленным именем, сказал, что приехал из Пекина и собираюсь месяц провести у родственников. Вид у хозяина был несколько циничный.

– Ладно, никого не беспокой, – хмыкнул он.

Хозяин ушел, но на следующий день, когда я снова явился в мастерскую, худой мастер поманил меня к себе, велел сесть рядом, дал кисточку и показал, как ею пользоваться. Затем он выдал мне несколько деревянных щепок и крошечный горшочек с лаком и велел попробовать. Это было довольно сложно, потому что лак липкий и совсем не похож на тушь, но я начал привыкать и потратил остаток дня на это занятие.

На второй день все повторилось, и на третий день. Мне бы очень хотелось поработать с толстяком, поскольку то, что он делал, было намного интереснее. Но это было бы грубо по отношению к худому, и я выглядел бы невоспитанным. К тому же я уже понимал, что это своего рода испытание, мастера хотят проверить, насколько я трудолюбив и послушен.

Прошло еще три дня. Время от времени худой мастер показывал, что я делаю неправильно, поэтому я радовался, что все-таки проявил терпение. Я пробыл в мастерской десять дней, когда хозяин появился около полудня и строго сказал:

– Я позволю тебе учиться у моих людей. Но я совершенно уверен, что ты солгал мне о том, кто ты. Лучше скажи правду сейчас или проваливай и не возвращайся.

Я был очень рад, что он дал мне такой шанс, и во всем признался. Я рассказал ему, кто моя семья, как я хотел научиться читать, как отец изготовил сапоги для моего учителя и меня выгнали с уроков, как я продолжал учиться самостоятельно и приставал к учителю с вопросами так часто, как только осмеливался.

– Погоди-ка, – сказал хозяин, – ты тот самый парень, мать которого знакома с моей женой. Ты же должен был ко мне прийти.

– Да, господин, но разве вы бы заинтересовались, если бы ничего не говорило в мою пользу?

– Да, репутация твоего отца не в твою пользу, это точно. Он плохой работник. Все делает тяп-ляп.

– Я уважаю своего отца, – тихо произнес я с низким поклоном.

– И это правильно. Но ты же полон решимости не становиться таким, как он. Ты хочешь быть настоящим мастером. Так ведь? – (Я кивнул.) – Ну тогда можешь начинать прямо завтра, – внезапно сказал он. – Но ученику платят гроши, ты же понимаешь.

Меня это не заботило, по крайней мере тогда. Я был очень взволнован.



Я усердно трудился и быстро учился. Меньше чем за два года я стал почти так же хорош, как худой мастер, но и с толстяком я тоже работал. Однако я по-прежнему считался подмастерьем и был по положению ниже всех. Каждый сверчок знай свой шесток.

А еще я понял, как же мне повезло. По легенде, искусство изготовления лаковых изделий восходит к эпохе династии Хань. Долгое время лаковые изделия привозили в основном из южных провинций, где имелись ингредиенты для лака и климат достаточно влажный. Но постепенно мастера приехали и на север, и при правлении великого маньчжурского императора Цяньлуна[54] в Пекине действовала большая мастерская под эгидой двора. Но из-за варваров и тайпинов, а также из-за нехватки денег у двора искусство и промышленность приходили в упадок. Мой хозяин владел одним из немногих мелких предприятий, которые все еще работали. Он поставлял кое-какие изделия ко двору и всем желающим богатым людям, потому что на изготовление лакового изделия уходит так много времени, что его невозможно продать по цене, которую может себе позволить скромный человек. Мой хозяин мог бы нанять в столице любое количество безработных мастеров. Но вряд ли кто-нибудь из молодых людей захотел бы заниматься этим ремеслом. Вот почему я заинтриговал его. Это и еще моя настойчивость.

Мне нравилась работа с лаком. Готовые изделия хранились на стеллажах в одном из закрытых сараев. Я заходил туда и смотрел на ряды шкатулок, тарелок и ваз. Иногда мы даже производили мебель. Некоторые изделия покрывали черным лаком, но в основном красным. А еще мы изготовили красивые веера из лакированного бамбука и большую черную ширму с нарисованными на ней летящим аистом и далекой горой, которые предполагалось отвезти в порт для продажи богатому варвару. Для росписи хозяин нанимал художников.

Я мог смотреть на них часами. Иногда я позволял себе аккуратно дотронуться кончиками пальцев до изящной резьбы на шкатулках. Бороздки были такими глубокими, а узоры такими плотными, что казалось, будто у тебя под рукой целый маленький мир.

Однажды – это было в начале моей второй зимы в мастерской – хозяин нашел меня в кладовке. Я все еще немного его боялся. Он почти никогда не улыбался, и выражение его лица было довольно устрашающим.

– Тебе нравятся изделия, которые мы продаем? – спросил он.

– Да, господин, – ответил я. – Мне всегда нравились красивые вещи.

– Ну, ты никогда не станешь достаточно богатым, чтобы позволить себе иметь такие вещи, но радость мастера больше, чем удовольствие владельца.

Должен сказать, его слова меня очень впечатлили.

Затем он улыбнулся, вручил мне конверт с зарплатой и велел проверить его.

– Я думаю, это ошибка, хозяин, – сказал я. – Здесь слишком много.

– Две последние маленькие шкатулочки, которые ты покрывал лаком, получились простыми, но безупречными, – сказал он. – Так что я плачу тебе за них по полной ставке младшего мастера, конечно же.

Я очень низко поклонился. По правде говоря, на какое-то время я утратил дар речи.



Месяц спустя мы решили, что нам конец.

Мы привыкли к правлению тайпинов в Нанкине. Но однажды утром я пришел на работу и обнаружил всех мастеров с вытянутыми лицами.

– Эти дьяволы снова сорвались с места, – сообщил хозяин. – Отправили огромную орду на север, чтобы взять Пекин. – (И мы, конечно же, прямо у них на пути.) – Если бы главный тайпин, брат Иисуса, был настоящим царем, все могло бы быть не так уж плохо. Настоящие цари не убивают мастеров. Мы слишком ценные. Но что на уме у этого сброда, кто ж его знает?

В ту ночь в нашей деревне все обсуждали: стоит ли нам оставаться на месте и надеяться на лучшее? Или нужно срочно погрузить все пожитки на подводы и спрятаться за великие стены Пекина? Разумеется, тайпины не смогут попасть в Пекин, говорили окружающие. Но я не был так уверен. Никто не думал, что они смогут взять Нанкин.

Затем до нас дошли слухи, что вся эта орда встала лагерем в устье реки Пэйхо, примерно в шестидесяти милях ниже по каналу на юг. По моим прикидкам, до нас они могли добраться за три дня.

Если бы я увидел облака на горизонте на юге, то решил бы, что тайпины скачут под этими облаками прямо сейчас. Помнится, однажды ясной зимней ночью я смотрел вниз на канал, пытаясь разглядеть какое-нибудь слабое свечение от костров орды вдалеке, но видел лишь отражение звезд в холодной воде.

Мы, конечно, наблюдали, как войска императора направлялись на юг – маньчжурские знаменные, китайские войска, кавалерия; их было много, но, честно говоря, уверенности нам это не придавало.



Можете себе представить, что я был несколько удивлен, когда посреди этих тревог и неопределенности отец как-то вечером объявил, что нашел мне жену.

– О чем ты? – Я повернулся к матери. – Ты знала?

– Это девушка из деревни, где ты работаешь, – сказала она.

– Только не говори, что ты знакома с ее матерью.

Но похоже, мать все-таки семью невесты не знала.

– Это я нашел ее. Она само совершенство! – воскликнул отец с широкой улыбкой.

– Это почему еще? Она богата?

– Нет. – Отец посмотрел на меня так, словно я тупой. – У нее такая же уважаемая семья, как наша.

– Понятно. Она хорошенькая? – допытывался я.

– От красавиц одни неприятности. Но она не дурнушка.

– Спасибо большое! А почему сейчас? Я слишком молод, чтобы жениться.

– Дело в том, что у ее отца еще три дочери. Сваха выяснила, что он готов с ней расстаться, если она переедет в наш дом прямо сейчас на правах нашей дочери, пока вы оба не подрастете. Тогда нам не придется платить выкуп за невесту.

Разумеется, никакого выкупа отец себе позволить попросту не мог.

– Возможно, – начал я, – через несколько лет я заработаю достаточно денег, чтобы самому заплатить выкуп. Мы могли бы позволить себе кого-нибудь получше. Есть еще причины для такой спешки?

– Девочка могла бы помогать твоей матери, – ответил отец. Он казался задумчивым. – А со всеми этими встрясками она может пригодиться.

Я все еще не понимал, что он имеет в виду.

– Хочу на нее посмотреть.

Это было нетрудно сделать. Как только я узнал, кто эта девушка и где живет ее семья, то нашел подходящее место, откуда мог незаметно понаблюдать за ней, и торчал там после работы. Оказалось, она на год или два моложе меня. Я бы предпочел разницу в возрасте побольше, но нельзя же получить все сразу.

– Я подчинюсь твоей воле, отец, – сказал я, – но давай пока подождем и посмотрим, что будут делать тайпины.



Оказалось, что армия императора сильнее, чем мы думали. Хотя они не могли победить тайпинов, им удалось отбросить их обратно через равнину в Нанкин, что, безусловно, придало нам силы.

Однако, на мой взгляд, нас спасла старая добрая Желтая река.

Дело в том, что в 1855 году, когда Хуанхэ вышла из берегов прямо над этой равниной, вода спустилась вниз, как большая приливная волна. Вам даже на ум не пришло бы, что во`ды пусть даже такой большой реки могут нанести столь значительный ущерб, но она разрушила целые участки Великого канала между Нанкином и рекой Пэйхо. Южный участок стал непригодным для использования. Потребовалось целое поколение, чтобы устранить последствия удара стихии.

Но если это было катастрофой для людей, живущих в том районе, для тайпинов случившееся послужило предупреждением. Вот как я это видел – предупреждение от древних богов. Если они когда-нибудь вернутся на эту равнину, старый желтый змей поразит их очередным наводнением и утопит их всех.

Испугались они реки или армии императора, я не знаю, но тайпины больше никогда не приближались к нам.

В следующем году эти негодяи рассорились между собой. Один из их генералов, казалось, стал пользоваться излишней популярностью среди войск тайпинов, и их Небесному царю это не понравилось. Поэтому он убил генерала, всю его семью и двадцать тысяч его солдат в придачу. Вот такие дела. Странно, что люди сегодня проповедуют братскую любовь, а завтра разрывают друг друга на мелкие клочки.



Вот так я и женился. Моей невесте родители дали имя Роза, поскольку этот цветок – символ Пекина, хотя, на мой вкус, она слишком уж бледная. Должен признать, Роза не доставляла никаких неприятностей. Она помогала матери и очень уважительно относилась к отцу, что, по моему мнению, было хорошим знаком. И хотя свекровям положено третировать невесток, подобно драконам, мать всегда была очень добра к ней.

По вечерам мы с Розой перебрасывались парой фраз. Я спрашивал ее, как она провела день, а она спрашивала, понравилась ли мне еда. Если я отвечал, например, что мне пришлась по вкусу лапша, мама всегда говорила, улыбаясь девушке: «Это Роза приготовила». Что, похоже, очень радовало Розу. Она жила в нашем доме всего год или около того, когда мы поженились. Должен сказать, мы были очень счастливы. Вскоре после этого хозяин начал платить мне полную ставку мастера.

В то время в нашей жизни особо ничего не происходило. Тайпины благополучно осели на юге, в Нанкине. Мы слышали, что в дальних западных провинциях вспыхнуло мусульманское восстание, но, честно говоря, простые крестьяне, подобные нам, почти ничего не знали об этих далеких краях, за исключением того, что империя то и дело присоединяла к себе самые разные племена и некоторые из них были мусульманами. Отец очень сердился.

– От этих варварских религий одни неприятности! – восклицал он. – Христиане-тайпины, теперь мусульмане. Все они одинаковые. Император должен запретить всех их!

Но поскольку мусульмане не собирались нагрянуть к нам, они нас не особо волновали.

Другое дело британцы.

Сначала, как мы слышали, начались беспорядки в Гуанчжоу.

Варвары продолжали жаловаться, что не получили всего, что написано в позорном договоре, который пираты навязали нам после Опиумной войны. Консульств в наших портах им было недостаточно. Британцам нужно было посадить в Пекине посла, который мог бы ворваться к императору, даже не совершив коутоу, как если бы он был равным Сыну Неба. Не думаю, что такое случалось за тысячу лет, а то и за две.

И варвары еще удивляются, почему мы говорим, что они невоспитанные.

Зимой после нашей с Розой свадьбы британцы вступили в сражение с губернатором Гуанчжоу, который не пустил их в город. Внезапно мы узнали, что они схватили его и взяли город. На самом деле некоторых жителей Пекина это очень позабавило, потому что многие недолюбливали губернатора Гуанчжоу. Затем лодочники, плывущие по каналу, сообщили, что британцы наступают. Они подошли к побережью. И тогда мы услышали: «Они взяли форты в устье реки Пэйхо. Они контролируют канал». Но по-настоящему нас напугало, когда зазвучали другие предупреждения: «Они присоединятся к тайпинам и захватят Пекин». Сможет ли кто-нибудь их остановить? Вряд ли. Свергнут ли они императора? Что это могло означать?

Мой отец впал в уныние:

– Небесный Мандат перейдет в другие руки. Начнется хаос. Так всегда бывает, когда у правящей династии изымают Небесный Мандат. Нас всех перебьют. А потом будет править британский император или тайпин и всех нас обратят в христиан, что бы это ни значило.

– Этого не произойдет, – заверил я.

Не знаю, почему я был так уверен, но почему-то был.



Я верил в это тогда и, несмотря на все, что мне довелось повидать в жизни, верю и сейчас. Наша империя вечна. Только подумайте о тысячелетиях нашей истории, мудрости, которую мы познали, о нашем искусстве и изобретениях… Не забывайте про то, что наше письмо – настоящее чудо: каждый иероглиф подобен маленькому миру. Когда речь заходит о прекрасных вещах, то они сделаны на века. Эти лаковые шкатулки, которые мне так нравится держать в руках, они прослужат столько же, сколько Великий канал или Великая стена, ведь на них нанесено столько слоев лака, что они стали твердыми словно камень. Иногда, когда я смотрю на эти шкатулки, то думаю, что так с Небес выглядит великий город. Стены внутри других стен, улицы и проспекты, дворцы и храмы, дома и дворы – все так плотно прилегает друг к другу, как геометрический узор на шкатулке.

Династии приходят и уходят, заканчиваются войны и болезни, голод и наводнения. Но Нанкин и Пекин все еще стоят, и даже если бы их не было, память о них сохранилась бы в каждой лаковой шкатулке.

Невозможно разрушить отличную идею. Вот во что я верю.



Терпение – вот ключ ко всему. Именно терпение продемонстрировали сейчас слуги императора. Как и раньше, они вступили в переговоры с британцами, пообещали достаточно, чтобы удовлетворить их, уговорили отступить в Гуанчжоу. Они также получили одну новую концессию.

Казалось, британцы оскорбились, что во всех наших официальных документах их именовали варварами, пришлось пообещать, что больше мы их так называть не будем.

Но они же варвары и есть. А потому мы продолжали так называть их между собой. А поскольку они не умели говорить по-китайски, то не знали об этом, что еще раз показывает, насколько глупой была их просьба!



Той осенью у меня родился сын. Думаю, это был лучший день в моей жизни. Можно сказать, это изменило все. Помню, в первый раз, когда я держал ребенка на руках, то начал пересчитывать пальчики на ручках и ножках. Роза посмотрела на меня и спросила, что я делаю. Я ответил:

– Я просто убеждаюсь, что у него нужное количество пальцев.

– Что ты будешь делать, если окажется неправильное количество?

– Не знаю, – ответил я.

– Ну и как? Нужное?

– Да, – с гордостью заявил я, словно это уже само по себе было большим достижением. – Он идеален!

Затем я посмотрел на крошечное личико. Сын как две капли воды был похож на моего отца. Я вышел с сыном на улицу, туда, где меня не могли подслушать, и прошептал ему:

– Может, ты похож на деда, но ты будешь усердно трудиться и добьешься успеха!

Это были мои первые слова, обращенные к ребенку. Возможно, он и не понял, но мне показалось важным произнести их.

Мы назвали его Цзыхао, Героический Сын.

Мне нравилось быть отцом. Иногда ребенок плакал по ночам, потому что его мучила отрыжка, и если я просыпался, а Роза спала, то брал его на руки и качал, пока он не успокаивался. Несколько раз появлялась мать и говорила мне: «Не нужно тебе этого делать. Это женская работа». Она отправляла меня спать, а сама качала ребенка. Но я совсем не возражал. Думаю, это были одни из самых счастливых моментов, какие я только переживал.

Однажды я как раз отнес готовое изделие в кладовую, когда появился хозяин. Он расспросил о семье, а затем сообщил, что дает мне небольшую прибавку.

– Я буду платить тебе по высшему разряду, – сказал он. – Ты заслужил. Со временем, когда ты освоишь еще более сложную технику, оплата снова вырастет.

Разумеется, я низко поклонился и поблагодарил.

– Ребенок дает тебе поспать? – поинтересовался он с улыбкой.

– Да, я высыпаюсь, господин. – И я рассказал, как мать следит за тем, чтобы я нормально спал, как мне нравится держать на руках сына, даже посреди ночи. – Вы знаете, как я люблю красивые вещи типа этих, – я указал на лаковые изделия, окружавшие нас, – но я никогда не думал, что полюблю ребенка даже сильнее.

– Со мной было то же самое, – кивнув, ответил он, а потом как-то странно посмотрел на меня. – Но ты должен проявлять осмотрительность. Как бы ты ни был привязан к детям, некоторых из них ты теряешь. Всегда так. Просто цени их больше сейчас, пока они рядом.

Я, разумеется, понял, что он говорил, но не стал прислушиваться. Ну то есть вы бы ведь тоже не стали?

Еще одним положительным моментом в рождении Цзыхао были изменения во внешности жены. Она немного прибавила в весе, и это ее красило. Нет, она не стала толстушкой, но из юной девочки превратилась в идеально сложенную молодую женщину. Я был этому несказанно рад. Через год после рождения Цзыхао Роза снова забеременела.

Тем летом были и другие хорошие новости. Британские варвары снова вернулись и штурмовали форты в устье Пэйхо. Но на этот раз мы были лучше подготовлены, и наши войска оттеснили их обратно в Гуанчжоу. Даже отец торжествовал.

– Я же говорил, что однажды император преподаст варварам урок! – воскликнул он.

Конечно, то было неправдой, тем не менее это действительно был хороший знак.

Мой маленький сынок учился ходить. Я ставил его между ног и держал за крошечные ручки, помогая передвигать одну ногу за другой. К концу лета он мог сам пройти несколько шагов и даже говорил некоторые слова. Мне казалось, что с миром все в порядке.



Для меня стало шоком, когда он заболел. Случилось это в начале осени. Как-то раз его вдруг вырвало, но мы не придали произошедшему особого значения, такое ведь случается с малышами сплошь и рядом. Но на следующий день все повторилось, и после этого сын казался очень вялым, что было совсем не похоже на него. На следующий день он просто лежал на кане, накрытый шалью, и не хотел двигаться. Мы не понимали, что случилось с нашим мальчиком. Он выглядел ужасно бледным.

Моя мать, наша местная повитуха и женщина из соседней деревни, которая знала много снадобий, старались помочь малышу, но ничего не изменилось. Я так заволновался, что с трудом мог работать.

Тут с предложением подошел хозяин мастерской:

– Я знаю одного врача в Пекине, уж если кто и может вылечить твоего сына, так это он. Отвези ребенка в Пекин и возвращайся как можно скорее.

Это было проявлением великой доброты с его стороны. Мало кто из хозяев мастерских пошел бы на это. Я чуть не расплакался, когда поблагодарил его, а потом повез Розу и ребенка в Пекин. Мой отец тоже настоял на том, чтобы ехать с нами, мол, он нам пригодится в дороге. И действительно, так оно и вышло, потому что отец убедил капитана одного судна, идущего по Великому каналу, подвезти нас туда бесплатно.

Аптека, где работал доктор, оказалась просто огромной. Главный зал походил скорее на храм. За прилавками из темного дерева высились бесчисленные ряды стеклянных банок и корзин с травами. Сам доктор, крохотный старик, сидел на стуле в углу, и только пальцы его ног касались пола. Доктор с любопытством посмотрел на меня. Когда я сказал, кто меня послал, он был очень учтив, задал кучу вопросов и осмотрел малыша.

Я слышал о том, как лучшие врачи смотрят у пациента язык и щупают пульс. Пульс измеряют в трех точках, двигаясь вверх от большого пальца. Есть всевозможные описания того, что нащупывают врачи: плавающий пульс, пульсирующий, твердый, мягкий, полый, нерегулярный, и так много комбинаций, что голова идет кругом. Я не мог поверить, что старик сумеет все это проделать на таком крошечном ребенке, и не знаю, сколько он там чего проверил, но осмотр занял много времени. Наконец он вынес свой вердикт:

– Ваш сын очень болен. Он может умереть. Но я думаю, что смогу его вылечить. Однако лекарства будут дорогими, – предупредил он меня.

Я готов был отдать все, что у меня есть.

Мы терпеливо ждали у прилавка, пока помощники собирали все нужные ингредиенты в деревянную ступку, после чего истолкли содержимое в порошок. Это заняло какое-то время.

Роза выглядела уставшей. Я держал малыша на руках и нашептывал, что лекарство скоро облегчит его страдания. Хотя он и не понимал, что я говорю, но звук моего голоса, похоже, успокаивал его. В итоге я даже не заметил, что отец куда-то делся.

Когда я понял это, то начал озираться по сторонам и наконец увидел, что отец увлеченно беседует о чем-то с крошечным доктором, вернее, он говорит, а старичок время от времени вставляет словцо и кивает, хотя я не понимал, интересно ли ему то, что рассказывает отец.

Лекарство было готово. Мне выдали клочок бумаги, чтобы отнести в кассу. Я даже не взглянул, что там написано, поскольку приготовил деньги заранее. Сунув бумажку парню за прилавком, я увидел, что на лице его отразилось некоторое удивление.

Сначала я даже не понял, что он говорит, а просто положил серебро на прилавок, но парень покачал головой и ткнул в бумажку. Только тогда я прочел, что там. Я все еще держал сына на руках. Должно быть, я пошатнулся и едва не выронил его, поскольку Роза внезапно подскочила и забрала малыша. Я стоял и тупо пялился на кассира, как человек, которого только что поразили насмерть, но он еще не осознает этого. Дело в том, что цена лекарства превышала сумму, которую я взял с собой в Пекин. На самом деле она превышала сумму, которой я вообще владел. Я не мог расплатиться.

Но что станет с моим маленьким сыночком?

Тут я увидел, что в мою сторону идет отец, страшно довольный собой.

– Ты знаешь, кто этот старый доктор? – спросил он с восторгом.

– Нет, – промямлил я.

Я был настолько раздавлен, что почти не слушал его.

– Он владеет всей аптекой. Ты никогда не угадаешь! Его отец родом из нашей деревни. Он знал моего деда, того зажиточного торговца.

– Что ж, можешь сказать ему, что нам это не по карману. – Я не был уверен, что он меня понял. – Лекарство слишком дорогое! – заорал я. – Твой внук умрет!

Отец очень даже понял. Он моргнул, глядя на меня:

– Я поговорю с ним.

Я смотрел, как отец разговаривает со стариком, а затем старик покачал головой.

– Он сказал, что ему очень жаль. Он же предупреждал, что это дорого. Травы крайне редкие. Он не может их отдать просто так. Сказал, что неподалеку есть еще одна аптека.

Итак, мы вышли на улицу и через полчаса были в другой аптеке, намного меньше. Доктор, владевший ею, был куда моложе.

Выслушав наш случай, он предложил:

– Я могу приготовить вам другое лекарство, которое оказывает почти такой же эффект.

И он назвал цену, которая составляла треть от той, что просил старик.

Когда мы обо всем договорились, он сам выполнил заказ, велев помощникам принести все необходимые ингредиенты.

– Хоть бы помогло, – сказал я, – потому что это все деньги, которые у нас есть.

– Поможет, – заверил меня отец.



Всего через два дня после нашего возвращения домой у сына наступило улучшение. На работе каждый раз, видя хозяина, я снова и снова благодарил его за то, что он отправил нас в Пекин. И хотя он ничем этого не выказывал, уверен, он радовался.

На десятый день в мастерскую пришел мой отец. Это случилось около полудня, когда мы обедали и отдыхали.

– У меня были дела в деревне, поэтому я решил заглянуть, – сказал он мне весело.

Он вежливо раскланялся и поздоровался с другими мастерами, а потом спросил меня, над чем я работаю. Изделие на моем столе было не слишком интересным, хотя он осмотрел его с восхищением.

– А можно взглянуть на твои готовые работы? – спросил он.

– Думаю, да, – ответил я и отвел его на склад.

Мне всегда нравилось показывать людям полки с готовыми изделиями. Находясь в таком месте, очень гордишься тем, что ты делаешь. Разумеется, когда отец увидел многочисленные ряды прекрасных сокровищ, то пришел в восторг. Я показал ему несколько вещиц собственного производства, которые считал неплохими.

– Ты настоящий мастер, – сказал он и выглядел при этом довольным и гордым.

Затем он задал несколько вопросов, причем достаточно глубоких, о более сложных и дорогих изделиях и о том, сколько труда в них вложено. Я уже было обрадовался тому, что он заглянул ко мне, и вдруг отец посерьезнел.

– Я пришел сюда не для того, чтобы любоваться лаковыми изделиями, – заявил он; я уставился на него, а он продолжил: – Я хотел, чтобы мы остались наедине.

– Что все это значит? – спросил я.

– Я не хотел, чтобы нас слышали. Не хотел, чтобы твои товарищи знали, особенно после того, как хозяин дал тебе отгул для поездки в Пекин.

– Да о чем ты тут толкуешь?

– Ты должен попросить своего начальника о большой любезности. – Он кивнул мне с мудрым видом и добавил: – Никогда не проси человека оказать тебе любезность в присутствии других, потому что, если он это сделает, все остальные захотят того же самого от него. Так что, если тебе требуется что-то попросить, всегда делай это наедине, сынок.

– Что еще за любезность? – поинтересовался я.

Мне не нравилось само это слово.

– Он должен одолжить тебе денег, – сказал отец и с грустью посмотрел на меня. – Это из-за Цзыхао. Нашего маленького мальчика.

– О чем ты? – У меня упало сердце.

– Это случилось утром вскоре после твоего ухода. Ему снова стало плохо, как раньше. И теперь он просто лежит. Не двигается все утро. Бледный, как привидение. – Отец выглядел очень несчастным. – Похоже, лекарство перестало помогать.

– И что же нам делать?! – воскликнул я.

– Именно поэтому я и пришел! – с жаром затараторил отец. – Твоему хозяину нужно всего лишь одолжить тебе денег на лекарство от того старика, которое мы не можем себе позволить. Иди к нему прямо сейчас. Расскажи, что случилось, попроси ссуду. Он тебе доверяет. Ты хороший работник и со временем расплатишься.

– Ему это не понравится. Не думаю, что я рискну это сделать.

– У тебя нет выбора, если ты хочешь спасти сына. – (Хоть раз он был прав.) – Иди к нему прямо сейчас, а я подожду тебя тут.

Я сделал так, как посоветовал отец. Мастер оказался дома. Когда я подошел к двери и спросил, нельзя ли с ним поговорить, он тут же вышел ко мне, доброжелательно приветствовал, хотя я заметил в глазах настороженность.

Я никогда не рассказывал, что мы купили дешевое лекарство у другого доктора, но теперь пришлось рассказать об этом и о том, что происходит с сыном.

– У вас есть какие-то идеи, что мне делать, господин? – спросил я, решив, что он, возможно, сам что-нибудь предложит и это будет лучше, чем просить ссуду.

Может, это было ошибочным решением, я не знаю.

Ответ не заставил себя долго ждать:

– Нужно пойти в храм и сделать подношения богам. Иногда это работает.

– Я подумал, – сказал я в отчаянии, – что, если бы мы дали мальчику то дорогое лекарство, оно помогло бы. Не могли бы вы одолжить мне денег? Я все отработаю, буду брать дополнительные смены. Все, что пожелаете.

Хозяин молча смотрел на меня несколько минут.

– Помнишь, что я говорил тебе про детей? Будь готов потерять нескольких. Так всегда бывает. Это очень печально, – вздохнул он, – но такова природа вещей.

– Я должен попытаться его спасти.

– Иногда нужно просто отпустить, – ответил он.

Я понял, что денег он мне не даст.

– Ничего не вышло, – сказал я отцу, когда вернулся.

Он выглядел очень подавленным. Затем отец пошел домой, а я снова принялся за работу.



Я не знал, чего и ждать, когда вернулся домой в тот вечер.

Сынок лежал без движения. Он съел меньше половины плошечки лапши, которой жена пыталась накормить его. Она дала сыну и немного лекарств, но не было никаких признаков, что оно ему помогает. Я не знаю, что сказать. Но важнее то, что я не знал, что делать.

– Я завтра поеду в Пекин, – внезапно заявил отец.

– Зачем? – спросил я. – У нас все равно нет денег.

– Поговорю со стариком в той большой аптеке.

– Но он уже отказал, когда у нас не хватило денег. А теперь у нас и той суммы нет.