Продавец раскрыл хлипкую дверь ларька, и моя спутница скрылась внутри.

– Входите. Быстрее, – сказал мне продавец.

Дверь за мной затворилась Мы оказались в узком длинном помещении, которое освещало несколько лампочек. Здесь пахло фруктами и сырой землей. Сьюзан поговорила с продавцом по-вьетнамски, а потом повернулась ко мне:

– Пол, ты же помнишь мистера Уена – мы с ним вместе обедали в доме Фамов.

Я действительно помнил и в подтверждение этого сказал по-вьетнамски:

– Сат конг.

Уен энергично закивал головой:

– Да. Сат конг.

– Мистер Уен решил нам помочь, – объяснила Сьюзан.

Я пристально посмотрел на него.

– Вы понимаете, что за нами следит министерство общественной безопасности? Не исключено, что нас видели, когда мы разговаривали после службы, и теперь за вашим домом тоже установлена слежка. Вы понимаете, что это значит?

Английский язык Уена не отличался совершенством, но все же он меня понял. И ответил:

– Я не боюсь умереть.

– Зато я боюсь, что вы умрете.

– Мне все равно.

Мне показалось, что он не поверил, что я в самом деле за него беспокоился. И продолжал:

– Если полиция арестует меня с вашим мотоциклом, вас найдут по номерам. Бьет?

– Номера сняли с другого мотоцикла, который разбился во время аварии, – перевела его ответ Сьюзан.

– Отлично, – обрадовался я. – Но все-таки успокой его – скажи: если нас застукают с его мотоциклом, мы заявим, что стащили его. И когда он нам будет не нужен, мы утопим его в озере или где-нибудь еще.

Сьюзан перевела. Уен ответил по-вьетнамски, и ей снова пришлось служить переводчиком:

– Он говорит, что ненавидит коммунистов и хочет пострадать... стать мучеником за свою веру.

Я посмотрел на него и спросил:

– А родные?

– То же самое.

Трудно спорить с человеком, который лезет в мученики. Но я все-таки попробовал напоследок. Мне показалось, что им движет не только вера. Скорее ненависть из-за того, что произошло в 68-м и что творилось потом. Анх, как и он, руководствовался не только понятиями свободы и демократии. Они оба ненавидели режим, потому что потеряли родных. Можно простить гибель близкого человека на поле боя, но только не хладнокровное убийство.

– Ну хорошо, раз все понимают и не боятся последствий, продолжим, – буркнул я.

В тусклом свете в углу темнела закрытая тканью груда – видимо, тот самый мотоцикл. Уен подошел и откинул тент. Под ним оказалась огромная черная машина непонятной мне марки. Я положил ладонь на большое кожаное седло. На литом оргстекле красовалась надпись \"БМВ\", и ниже: \"Париж – Дакар\". Я не бывал ни там, ни там. Но \"Париж\" мне показался перспективнее.

Нгуен что-то объяснил. Сьюзан выслушала и перевела:

– Этот \"БМВ\" модели \"Париж – Дакар\", очевидно, назван так в честь знаменитых гонок.

– Насколько я знаю, Дакар – в Западной Африке. Что же, эта штуковина умеет даже плавать?

– Не знаю, Пол, слушай дальше. У него девятисотвосьмидесятикубовый мотор. В баке сорок пять литров топлива плюс двухлитровый резерв. Запас хода – от пятисот до пятисот пятидесяти километров. Уен говорит, что он хорошо идет и по дороге, и по грязи, и по целине. Мотоцикл специально для этого и задуман.

– Еще бы! Если на нем катаются из Парижа в Западную Африку, – хмыкнул я и посмотрел на бак, который во избежание случайных повреждений был высоко приподнят на раме. С запасом хода свыше пятисот километров мы проделаем весь девятисоткилометровый путь до Дьенбьенфу всего с одной заправкой. Я наклонился и потрогал покрышки. Они оказались большими, чуть не восемнадцати дюймов, и с хорошим протектором.

Сьюзан что-то спросила Уена и перевела:

– Он говорит, у него приличная скорость и он... кажется, это слово значит \"маневренный\"... и мягкий на ходу. Мой байкерский лексикон не очень велик.

Я повернулся к вьетнамцу:

– Сколько?

Он покачал головой:

– Бесплатно.

Я впервые услышал это слово с тех пор, как вышел из самолета в Сайгоне.

– Но мы не сумеем вернуть вам мотоцикл. Билет в один конец. Пока-пока!

Уен снова кивнул, но я не мог решить, правильно ли он меня понял.

– Я ему все это уже сказала, – пришла мне на помощь Сьюзан. – Он знает, что к чему.

– Вот как? Где же и когда ты с ним успела пообщаться?

– За ужином меня пригласили позавтракать в воскресенье утром. Тебя тоже, но ты был занят.

А до этого мне показалось, что Сьюзан говорила, будто спала до полудня.

– Значит, дело решенное?

– На твое усмотрение.

Я повернулся к ней и сказал на таком английском, чтобы нгуен уж точно не понял.

– Подумай хорошенько. Кроме того, нам может не поздоровиться, да и другим тоже, – это целая тысяча километров: успеешь и задницу натереть, и в грязи наваляться. Тебе это надо?

Сьюзан повернулась к Уену, и оба залились смехом.

– Чего веселитесь?

– Я спросила у него, не найдется ли вместо мотоцикла слона.

Я расхохотался.

Вьетнамец похлопал ладонью по седлу.

– Отличный мотоцикл. Купить у француза. Он... – Вьетнамец повернулся к Сьюзан.

– Участвовал в ралли из Ханоя в Хюэ, – перевела она.

– Выиграл?

Сьюзан улыбнулась и повернулась к Уену.

– Пришел вторым.

– Лучше бы найти мотоцикл, который победил.

– Ну так да или нет? – нетерпеливо спросила она. Что ж, цена подходила. Я забрался на седло.

– Вези меня вперед.

Уен дал нам быстрый и сбивчивый урок, как пользоваться данным аппаратом, и у меня сложилось впечатление, что он вообще не умел водить мотоцикл или водил его, как все вьетнамцы, методом проб и ошибок, постоянно давя на сигнал.

Я слез с двухколесной машины и похлопал \"БМВ\" по баку.

– Полный?

Уен кивнул.

Я посмотрел на Сьюзан.

– Ну что ж... тогда все в порядке?

Она кивнула.

Мы открыли пластиковый пакет и переоделись в горские байкерские костюмы: я в кожаную куртку, Сьюзан в стеганую, меховые шапки и горские шарфики. Мистер Уен вытаращил глаза. Содержимое рюкзаков вывалили в объемные седельные сумки, а опустевшие рюкзаки положили сверху.

– Возьмите чемодан и сумку, – повернулся я к Уену. – Прошу вас, позаботьтесь о моих синих пиджаках.

Он кивнул и достал карту из застегнутого на \"молнию\" чехла на плексигласовом обтекателе.

– Вьетнам.

– А Парижа нет?

– Куда вы едете?

– Убивать коммунистов.

– Очень хорошо. Где?

– Далат.

– О\'кей. Удачи.

– Спасибо. – Я достал бумажник и отдал ему последние две сотни. Не слишком обременительная цена за дорогую \"бээмвуху\".

Уен опять покачал головой.

– Он в самом деле хочет отдать нам мотоцикл даром, – произнесла Сьюзан.

– Спасибо, – сказал я вьетнамцу.

Он склонил голову, оглядел свое овощехранилище, выбрал гроздь бананов и положил в седельную сумку. А поверх еще две литровые бутылки с водой. И дал мне знак выводить мотоцикл. А сам подошел к двери, немного приоткрыл, повернулся к нам и кивнул.

Я застегнул \"молнию\" на кожаной куртке, повязал на шею темный шарф, нацепил очки и натянул кожаные перчатки, которые оказались мне малы.

Сьюзан проделала то же самое, и мы посмотрели друг на друга. Смешно, но мы не рассмеялись.

– Так ты кто: мотоциклист или летчик? – спросила она.

– Идея не моя, – парировал я.

Сьюзан и Уен обменялись новогодними поздравлениями и раскланялись. А потом он повернулся ко мне и на прекрасном английском произнес:

– Храни вас Господь. Вас и мисс Сьюзан. Счастливого пути.

– И вы берегите себя, – ответил я.

Он кивнул и распахнул створку. Я вывел тяжелую машину на рыночную площадь. Сьюзан вышла следом за мной. Торговцы покосились на нас. Но в таком виде меня бы не узнала и собственная мать, так что это не имело особого значения. Я обернулся к Уену, но тот уже закрыл дверь.

– Ближайшая дорога налево вдоль реки, – сказала Сьюзан. – Готов?

Я сел в седло и завел мотор. Раздался ужасный рев, и я почувствовал, как мощный двигатель сотрясает раму. Я снизил обороты и посмотрел на циферблаты приборов – все, казалось, было в полной исправности. Я зажег свет. Сьюзан села позади меня, я включил первую передачу, и мы начали спуск по травянистому откосу к дороге, которая шла по берегу реки.

Мы ехали по набережной. Слева текла река Перфум, а справа возвышались стены Цитадели. Мотоциклу вполне хватало мощности даже для двоих. Забавная могла бы получиться поездка. Но я опять нисколько не радовался.

Движение было небольшим, и мне удалось овладеть навыками вождения тяжелой машины, не убив ни себя, ни других.

Мы миновали два моста, флаговую башню, и, когда кончились стены Цитадели, Сьюзан крикнула мне в ухо:

– Сейчас направо.

Я повернул на дорогу, которая шла на север параллельно западной крепостной стене и железной дороге. Наконец двухкилометровое укрепление кончилось, и мы переехали через широкий, окружающий Цитадель ров. Дорога сделалась шире, и я понял, что выехал на шоссе № 1.

Сьюзан шлепнула меня по спине, и я обернулся через плечо. Она вытянула руку, и я посмотрел туда, куда она показывала. Там за горизонтом скрывалась вдали Цитадель, в середине которой лежала императорская столица – жемчужина вьетнамских городов, – погибшая в 68-м году и возрожденная на костях своего народа.

Я вспомнил Анха и его отца, пехотного капитана, Уена и всю семью Фам, шестнадцатигранный ресторан, где мы со Сьюзан обедали под дождем, канун Тета на реке Перфум, католический собор, праздничную иллюминацию и фейерверк. Год Быка.

Сьюзан обхватила меня руками и прошептала в ухо:

– Мне всегда жалко уезжать из мест, где у меня было что-то хорошее.

Я кивнул.

Небо на востоке светлело, и шоссе № 1 – Безрадостная улица, по которой мы ездили в Куангчи и обратно, в ад и назад, – постепенно становилось оживленнее. Предгорья тронули лучи восходящего над Южно-Китайским морем солнца. Я помнил эти места, когда в феврале 68-го года здесь моросил холодный дождь. И еще я помнил ребят, которые слишком повзрослели до того, как кончилось их детство, но умерли слишком молодыми, прежде чем сбылась хотя бы одна их мечта.

С 1968 года я всегда ощущал, что жил у времени взаймы, и каждый мой день был днем, которого не имели другие. Поэтому я всеми силами старался прожить его хорошо и ценить доставшееся мне дополнительное время.

Я обернулся назад и сдавил ногу Сьюзан.

Она крепче меня обняла, плотнее прижалась к моей спине и положила мне голову на плечо.

Странное это было путешествие: из Бостона, штат Массачусетс, почти в никуда, но эта дорога показалась мне даром Божьим.

Книга VI

В глубинке

Глава 38

Мы ехали дальше по шоссе № 1. Совершенно рассвело, и машин стало заметно больше. Я то и дело разгонял мотоцикл до ста километров в час и в совершенстве овладел вьетнамской манерой беспрерывно давить на сигнал.

– Слушай, когда ты в последний раз водил мотоцикл до Кучи? – крикнула мне в ухо Сьюзан.

– Лет двадцать назад, – прокричал я в ответ. – Но этот навык не забывается. А почему ты спрашиваешь?

– Просто интересно.

Мы проехали поворот на Куангчи. Промелькнули брошенный танк и разбитая буддийская высшая школа, в которой началась вся эта история. Чуть позже возник мост и под ним дот с нацарапанным на стене моим именем.

Через пятнадцать минут мы притормозили перед перекрестком Донгха, медленно проехали безобразную городскую парковку грузовиков и на пересечении с шоссе № 9 увидели на другой стороне дороги желтый полицейский джип и в нем двух полицейских. Они едва взглянули в нашу сторону.

– Подумали, что мы горцы, – обрадовалась Сьюзан.

– Не знаю что они подумали, – ответил я, – но эксклюзивная модель нашего байка бросается в глаза сама по себе.

– Тебе, – возразила она. – В страну хлынуло столько новых вещей, что вьетнамцы их почти не замечают.

Я в это не очень поверил и сказал то, что не давало мне покоя:

– Что-то я не замечал других горцев на мотоциклах.

– Я видела двоих, – ответила Сьюзан.

– В следующий раз покажи и мне.

Я рулил в сторону ДМЗ и был уже к северу от шоссе № 9 в прежней зоне операций морских пехотинцев. По этому участку дороги я ездил только раз – как-то пристроился к военному конвою, чтобы повидать квартировавшего в Контьене дружка из Бостона. Его в это время услали на дело. Я оставил записку в его казарме, но он ее так и не прочитал.

Некоторое время за Донгха тянулись прилавки торговцев. Но как только они кончились, я опять разогнал мотоцикл до ста километров в час. И решил, что это не так опасно, как по дороге в Кучи, когда то же самое проделывала Сьюзан.

Прошло еще пятнадцать минут, и пейзаж из унылого превратился в мертвый.

– Наверное, мы уже в ДМЗ! – крикнул я своей пассажирке.

– Господи... как голо!

Ничья земля. Ее до сих пор никто не населял. Только на избитой бомбами и снарядами белой почве тянулись к небу редкие низкорослые растеньица. Если бы на Луне выпадало несколько дюймов осадков, она выглядела бы именно так. Я заметил вдали колючую проволоку и обломки ржавеющего джипа – на минное поле не решались заходить даже сборщики металлолома.

Впереди в дымке возник мост через реку Бенхай. Я сбросил газ и обернулся к Сьюзан.

– В прошлый раз, когда я здесь был, моста не существовало.

Мы доехали до его середины и остановились. Под нами текла река, которая двадцать лет разделяла страну на северную и южную.

– Вот я и в Северном Вьетнаме.

– А я все еще в Южном, – ответила Сьюзан. – Давай сойдем.

– Согласен. Пошли прогуляемся.

Мы слезли с мотоцикла. Она достала из седельной сумки пеньковый пакет с фотоснимками с острова Пирамида и подожгла зажигалкой уголок. Пакет вспыхнул. Сьюзан держала его до тех пор, пока пламя не обожгло пальцы, и тогда уронила в воду.

Мы сели на мотоцикл и продолжали путь.

На другой стороне реки стоял памятник северовьетнамскому солдату – в каске и с автоматом. У него были такие же безжизненные глаза, как у американских каменных фигур у Стены.

Мы неслись по бывшей вражеской территории, и чем дальше отъезжали от ДМЗ, тем приятнее становился пейзаж, хотя попадалось еще много бомбовых воронок и разрушенных домов.

Но покрытие дороги оставалось по-прежнему дрянным и к тому же скользким от тумана и моросящего дождя. Мне то и дело приходилось протирать очки и лицо горским шарфом. А моя кожаная куртка блестела от влаги.

Нам встретился спешащий на юг мотоцикл, и я заметил, что его седоки были одеты точно так же, как мы. Они помахали нам руками, и мы помахали им в ответ.

– Видел? – обрадовалась Сьюзан. – Даже горцы принимают нас за своих.

Через час мы приблизились к довольно крупному городу, который, судя по указателю, носил название Донгхой.

На улицах я снизил скорость и огляделся. Меня поразило, что все в этом месте выглядело мрачнее, чем в любом городе, который мне приходилось видеть в Южном Вьетнаме. Легковушки и грузовики казались более старыми, и бросалось в глаза отсутствие мотороллеров и велорикш. Люди или ехали на велосипедах, или шли пешком, их одежда была грязной и поношенной. И еще я заметил почти полное отсутствие торговли – не то что по южную сторону ДМЗ. Ни баров, ни магазинов, только несколько маленьких кафешек. Контраст был такой же, как в прошлом во время переезда из Западной Германии в Восточную.

– Родина Трама, – сказал я Сьюзан. – Нашего гида в Кесанге.

– Теперь понятно, почему он переехал.

Мы снова проехали мимо желтого полицейского джипа, и опять коп, продолжая курить, не повернул в нашу сторону головы. Что ж, не исключено, что хитрость Сьюзан сработала.

Я догнал военную колонну: открытые грузовики и джипы с солдатами и несколько штабных машин. Прибавил скорость и пошел на обгон. Поднял глаза и заметил, что и водители и пассажиры, все косятся в нашу сторону. Их заинтересовал не я, а Сьюзан. Лицо замотано шарфом, на носу очки, на голове шапка – так, наверное, выглядели их прабабушки. Но им понравилась хорошенькая задница, и они замахали руками и закричали. Сьюзан скромно отвернулась – она знала, что именно так бы поступила горская женщина.

Мы встретились глазами с водителем ближайшего джипа, и по его выражению я догадался, что он старается понять, из какого я племени. Честно говоря, я сомневался, что могу сойти за горца. И поспешил прибавить газу и обогнать головную машину колонны.

На этом участке шоссе № 1 было ровным и шло вдоль побережья – неплохие условия для высокой скорости. Но на переполненной дороге было столько автомобилей разных размеров и мощности, повозок, велосипедистов и пешеходов, что езда больше напоминала гонку с препятствиями: приходилось постоянно оставаться начеку, испытывая напряжение.

Мы отъехали от Хюэ на двести километров. Время приближалось к девяти. Что ж, сто двадцать миль за два с половиной часа – неплохой результат. Но шоссе № 1 было самым легким отрезком пути.

Впереди маячили горы, которые, как все остальные в этой стране, громоздились над побережьем Южно-Китайского моря, и нам предстояло преодолеть высокий перевал. Дорога пошла на подъем. Многие мотоциклисты уже катили свои машины руками, запряженные волами повозки тащились еле-еле. Я принял влево и прибавил газу. Через двадцать минут серпантин привел к высшей точке перевала. Здесь было холодно, дул сильный ветер, управлять мотоциклом стало труднее.

Еще не доезжая до вершины, я заметил каких-то людей в грязных лохмотьях. Они вылезали из-за камней и тянули к нам руки.

– Нищие, – объяснила мне в ухо Сьюзан.

Ничего себе нищие! Прямо персонажи из \"Мести мумии\".

Сьюзан прикрикнула на них, и мы проехали мимо. Но они пытались схватить нас за руки, и мне приходилось, уворачиваясь от них, вилять на середине дороги.

Мы начали спуск в прибрежную долину. Мотоцикл несколько раз заносило на скользком покрытии, и я постоянно переходил на низшие передачи.

Внизу раскинулись затопленные по самые дамбы рисовые поля, а на небольших островках сухой земли стояли крестьянские хижины. Здесь было больше сосен, чем пальм, и больше кладбищ, чем на юге. Я вспомнил, что Северный Вьетнам потерял во время войны свыше двух миллионов человек – почти десять процентов населения. Отсюда эти многочисленных захоронения. Какая же это все-таки мерзость – война!

Через полтора часа после перевала мы подъехали к большому городу. Я свернул на боковую дорогу и катил по грязи до тех пор, пока нас не стало видно с шоссе.

Тогда мы слезли с мотоцикла и потянулись, а потом воспользовались местными удобствами, то есть ближайшими кустами.

Я расстегнул \"молнию\", вынул карту из кожаной сумочки и сориентировался на местности. Город перед нами назывался Вин.

– Туристический центр, – сообщила мне Сьюзан. – Можем, если хочешь, остановиться и позвонить в \"Сенчури риверсайд\".

– А что в нем такого туристического?

– Здесь неподалеку родился Хо Ши Мин.

– И даже с Запада приезжают?

– Вряд ли западных туристов особенно волнует место рождения дядюшки Хо. Но \"Видотур\", будь уверен, включил этот город в обязательный пункт посещения любой экскурсии. И еще: он на полпути от Ханоя до Хюэ. Здесь останавливаются на ночлег туристские автобусы.

– Прекрасно. Остановимся и купим по маечке с ликом дядюшки Хо.

Сьюзан открыла седельную сумку и вынула два банана.

– Что хочешь: банан или банан?

Мы съели по банану, выпили воды, и я опять углубился в карту.

– Примерно в двухстах километрах отсюда есть город Тхань-хоа. Там нам надо не пропустить дорогу, которая ведет на запад. Будь внимательна. Нам требуется выехать на шоссе номер шесть, которое приведет нас... должно привести в Дьенбьенфу, но я вижу, что оно обрывается раньше. Значит, придется ехать по проселкам.

Сьюзан тоже взглянула на карту.

– Вот этот последний участок вряд ли можно назвать дорогой.

– Хорошо, – предложил я, – а теперь давай стащим с себя всю эту горскую лабуду. Пусть все думают, что мы льен хо, которые пришли поклониться родине Хо Ши Мина.

Мы сняли с себя племенные шарфики и кожаные шапки-ушанки и сложили все в сумки.

Затем выехали на шоссе и через несколько минут оказались в предместьях города Вина. На правой обочине красовался цветной плакат. Я притормозил, чтобы Сьюзан успела разобрать, что на нем написано.

– \"В период с 1965 по 1972 год город Вин был до основания разрушен американскими бомбардировщиками и морской артиллерией, – прочитала она, – и восстановлен жителями с помощью братского социалистического народа Германской Демократической Республики\".

– Ничего не скажешь – хорошая завлекаловка для туристов.

Мы въехали в город. Он действительно выглядел как Восточный Берлин в свои худшие дни: квартал за кварталом тусклого серого бетона – жилые дома и муниципальные службы, все на одно лицо.

Немногочисленные пешеходы поворачивали головы и глядели нам вслед, и у меня отпало всякое желание останавливаться.

– Ты уверена, что здесь есть западные туристы? – переспросил я Сьюзан.

– Может, сейчас не сезон? – предположила она.

Мы подъехали к развилке.

– Налево, – подсказала моя пассажирка.

Я свернул налево, и улица привела нас к центру города – еще одна Лелой.

– Теперь направо, – скомандовала Сьюзан, и я удивился, откуда она все знает. По левой стороне располагались гостиницы, но ни одну из них я бы не принял за \"Рекс\". Если честно, я никогда не встречал таких мрачных городов, даже в Восточной Германии. Уж не сыграли ли восточные немцы шутку с вьетнамцами? Нам стали попадаться туристские автобусы и европейцы на улице, и мне стало легче.

– Может быть, нам позвонить из какой-нибудь гостиницы? – предложил я.

– Лучше с центральной почты, – отозвалась она. – Даже если не дозвонимся, там всегда найдется факс или телекс. А почтовых голубей здесь не держат.

Мы немного покрутились по центру, но в итоге нашли почту. Сьюзан соскочила с мотоцикла и прямиком направилась в здание. Люди косились на меня, но, слава дяде Хо, заинтересовались моей персоной не слишком.

Минут через десять ко мне подъехал джип с двумя полицейскими, и коп на пассажирском сиденье уставился на меня.

Он что-то произнес. Мне показалось, что он предлагал слезть с мотоцикла и спрашивал о самой машине. Я вспомнил, что иностранцам не полагалось управлять мощным транспортом и что на \"БМВ\" номера Хюэ. И ответил по-французски:

– Le tour de Hanoi a Hue[85].

Полицейский как будто не понял. Да и что с него взять. Я сам с трудом понимаю свой французский. И поэтому повторил:

– Le tour de Hanoi a Hue, – что ничуть не объясняло, почему я торчу напротив почты.

Но коп заговорил с тем, что сидел за рулем, и я понял, что водитель соображал в языках лучше. Коп-пассажир посмотрел на меня суровым полицейским взглядом, что-то сказал по-вьетнамски, махнул рукой, и желтый джип укатил.

Я с облегчением вздохнул и впервые в жизни поблагодарил судьбу, что меня приняли за француза. И уже собирался идти искать Сьюзан. Но в это время она сама появилась на пороге почты. Сьюзан села на мотоцикл, и я вырулил на улицу Лелой, которая привела нас на шоссе № 1, и через несколько минут мы покинули Вин. Плакат на обочине не менее чем на дюжине языков сообщал: \"Родина Хо Ши Мина. 15 км\".

– Хочешь, соорудим там бревенчатую хижинку? – спросил я Сьюзан. – Поселимся и будем жить.

– Давай веди, – отозвалась она.

Мы ехали на север по шоссе № 1.

– Я не дозвонилась. Пришлось давать телекс и факс и ждать ответа.

– И каков результат?

– Тин сообщил по телексу, что никакой книги он не получал. Я промолчал.

– Путеводитель стоимостью в пятнадцать баксов представляет ценность для какого-нибудь рюкзачника, у которого нет карты. Мы уехали... так что этот Тин мог получить книгу и тут же ее продать, – предположила Сьюзан.

Я опять промолчал.

– Но там было послание от полковника Манга, – продолжала она. – Он желает мне приятного путешествия и выражает надежду, что фотографии мне понравились.

И снова я не ответил.

– Еще он говорит, что обнаружил в моем номере купальники. И очень переживает, что я их забыла.

Мы приближались к развилке, от которой уходила дорога к месту рождения Хо Ши Мина и куда только что повернули два микроавтобуса с западными туристами. Я остановился, вынул из седельной сумки фотоаппарат Сьюзан и на случай, если пленка попадет в руки местной полиции, щелкнул указатель.

– А меня тут разглядывал коп в джипе, – сообщил я ей. – И принял за француза. Я его убедил, что участвую в гонках, и мой парижский прононс его покорил.

– Северные вьетнамцы испытывают определенную симпатию к французам.

– Почему?

– Точно не знаю. Но сама видела, как в Ханое люди среднего возраста носят береты и среди них считается шиком немного говорить по-французски, поражать парижскими манерами и читать французскую литературу. В Ханое думают, что французы – культурный народ, а американцы – неотесанные материалисты, капиталисты и агрессоры.

– Но это отнюдь не означает, что мы плохой народ.

Сьюзан попыталась улыбнуться, но сразу посерьезнела.

– Я расстроилась по поводу этих фотографий.

– А я по поводу того, что не принесли путеводитель.

Она посмотрела на меня и кивнула:

– Извини. Что же нам теперь делать?

Я уже думал об этом. Не исключено, что мистер Анх провел некоторое время прикрученным к столу, а полковник Манг приставлял к его яйцам электроды и вершил правосудие. В таком случае Анх мог сказать и про Дьенбьенфу, и про Банхин, и все, что хотелось услышать Мангу.

– Что ты собираешься делать? – снова спросила Сьюзан.

– Ну, мы можем доехать до Ханоя и попытаться улететь из страны первым рейсом куда угодно. Или двигаться дальше в Дьенбьенфу. Но только не сидеть здесь целый день.

Она подумала и сказала:

– Дьенбьенфу.

– Ты говорила, что мое вьетнамское везение кончилось, – напомнил я ей.

– Кончилось, – подтвердила она. – Тебя приняли за француза. Но с моим все в порядке. Если не считать разворот в \"Плейбое\". Поехали.

Я врубил скорость и выкатил на шоссе. Сьюзан перегнулась через мое плечо и взглянула на указатель топлива.

– Надо долить бензина. Мы только что проехали заправку. Поворачивай назад.

– Впереди должна быть другая. Знаешь, здесь бесплатно дают миску риса, если покупаешь полный бак.

– Пол, разворачивайся.

Я повернул в обратную сторону, въехал на заправку и подрулил к колонке. Заглушил двигатель, и мы слезли с мотоцикла.

Заправщик сидел в открытой бетонной кабинке. Он смотрел на нас, но не двинулся с места. Судя по всему, это была государственная станция. Ничего подобного по ту сторону ДМЗ я не наблюдал. Здесь до сих пор царил социализм, и благая весть о капиталистической алчности и потребительском рынке еще не долетела до территории дядюшки Хо.

Я крутил ручной насос, а Сьюзан держала пистолет в баке.

– Качай быстрее.

– Качаю быстро, как только способен европейский социалист.

– Когда будешь платить этому типу, притворись французом.

– Bon[86].

Я втиснул в бак тридцать пять литров и посмотрел на сумму.

– Две тысячи сто донгов. Недурно. Всего два бакса.

– Счетчик показывает в сотнях, – поправила меня Сьюзан. – Больше двухсот тысяч. Все равно дешево.

– Вот и отлично. Ты и плати.

Заправщик наконец вылез из своей будки.

– Bonjour, monsieur[87], – поздоровалась с ним Сьюзан.

– Comment ga va?[88] – добавил я на всякий случай.

Он не ответил ни на каком языке и, пока Сьюзан отсчитывала банкноты с портретом дядюшки Хо, не отрываясь смотрел на наш мотоцикл. Я показал на лик и сказал:

– Numero uno hombre, – и сам понял, что с грамматикой я не в ладах. Сьюзан ударила меня ногой по лодыжке.

Заправщик окинул нас взглядом и опять уставился на мотоцикл. Мы сели в седла, и Сьюзан повернулась к вьетнамцу:

– Le tour de Hue – Hanoi.

Я рванул с места, пока он нас не расколол. А на шоссе мы снова надели наши горские шарфики и кожаные ушанки.

– Какого дьявола ты полез с этим \"Numero uno hombre\"? – спросила меня Сьюзан.

– А как же? Дядюшка Хо – мужчина номер один.

– Но это же испанский.

– Какая разница? Ты француженка. Я испанец.

– Иногда ты шутишь в неподходящих ситуациях.

– Старая привычка, – ответил я. – Пехотинцы всегда шутят, когда становится туго. И полицейские тоже. Наверное, это мужская особенность.

– Твои выпендрежные замечания только усугубляют наше незавидное положение – как с полковником Мангом, как с Биллом, когда ты заявил, что учился с ним в Принстоне.

Сьюзан пребывала в стервозном настроении. Оставалось надеяться, что это предменструальный синдром, а не подхваченная хворь.

Шоссе № 1 было единственной артерией, которая связывала север и юг. И хотя продолжались праздники и не следовало ожидать большого движения, казалось, половина населения страны вышла на эти два жалких ряда с плохим покрытием. Нам не удавалось разогнаться быстрее шестидесяти километров в час, и каждый дюйм дороги давался как большое испытание.

Потребовалось два часа, чтобы проехать сто километров до главного города Тханьхоа. Время близилось к трем. Становилось холодно. Небо насупилось серыми тучами, и мы то и дело ныряли в полосы дождя.

– Это, должно быть, Тханьхоа, – обернулся я к Сьюзан. – Первая точка, где мы можем свернуть на север, на шоссе номер шесть.

– Тебе решать, – ответила она.

Я посмотрел на счетчик: мы проехали почти 560 километров. На это у нас ушло восемь часов. Теперь было 15.15 – светового дня оставалось меньше четырех часов.

Я прикинул различные варианты и решил: раз пока нет дождя, лучше свернуть на плохую дорогу сразу и до захода солнца насколько возможно приблизиться к шоссе № 6. Завтра может пойти дождь и следующая дорога к шоссе № 6 станет непроезжей, о чем мне во время краткого инструктажа втолковывал Анх.

– Свернем в Тханьхоа, – объявил я Сьюзан. – Не понравится, вернемся и попробуем другую.

Мы въехали в город в горских шарфиках и кожаных ушанках. Тханьхоа не был снесен с лица земли во время войны и сохранил некоторое очарование. Я заметил на улицах пожилых людей в беретах и несколько гостиниц и кафе, которые строили явно не восточные немцы.

На нас косились, и у полицейского участка проводили взглядом копы.

– Здесь, на побережье, горцы появляются не часто, – предположила Сьюзан. – Мы вызываем любопытство, но не подозрение. Это вроде как американские индейцы, если они приезжают в город на Западе.

– Твоя придумка?

– Да.