– В общем да. Вот почему они торопят меня с заключением.

Он рассмеялся.

– Не смешно.

– Все мы смешные... Кто на вас навалил все это, напыщенное ничтожество ван Аркен? Я слышал и читал о нем кое-что.

Не отвечая на вопрос, она сказала:

– Я думаю, они следят за вами.

– Конечно. Я ведь не покидаю страну, не встречаюсь с иностранными агентами и не сплю где попало.

– Хорошо. Можно мне сигарету?

– Еще одну. Вы ведь уже курили на прошлой неделе.

Он достал пачку и выбил сигарету. Закурив, она с непривычки закашлялась. Переведя дыхание, сказала:

– Вам нужно бросить курить.

– Вы первая, кто кашляет.

– Послушайте, лейтенант... отрицать... ну притворяться, что не было... – Она снова затянулась, потом посмотрела на часы. – Я должна идти.

– Закончите мысль.

– Ну... некоторые слова... которые вы иногда говорите... мне... не относятся к расследованию.

– Я не уловил смысл предложения. Не думаете ли вы, что между нами завязываются личные отношения?

– Да. Как раз это я и имела в виду.

– С долей симпатии?

– Думаю.

– Я тоже так думаю. – Он взглянул на нее и напомнил: – Вы же сказали при первой встрече, что этого не произойдет.

– Я сказала?

– Да. Во всяком случае, вы мне очень нравитесь, и я рад, что теперь все прояснилось.

– Да.

Он заметил, как сильно дрожат ее руки, и почувствовал, что от волнения у него пересохло во рту.

– Ну... так... что нам делать?

– Ничего. – Майор откашлялась и выбросила сигарету в траву. – Если вы хотите, чтобы я внесла в рапорт ваше заявление, сообщите мне об этом завтра до полудня.

– Где вы остановились?

– В доме для гостей. Здесь.

– Может быть, мы сегодня пообедаем?

– Конечно, нет, если не хотите на меня навлечь еще большую беду.

– Извините, я не хотел.

– Если бы на вашем месте оказался другой, я бы сказала, что это продуманный ход для получения некоторого преимущества. Во всяком случае, я виновата в таком, я бы сказала, романтическом повороте событий так же, как и вы. – Она протянула руку. – До свидания, лейтенант.

– Сегодня вечером я буду у себя. – Он крепко пожал ее руку.

– А у себя. – Выдернув руку, Карен, не оглядываясь, ушла.

Тайсон следил за резкими движениями майора, идущей по яркой солнечной террасе. Он сказал сам себе:

– Ну и что. В конце концов, ничто человеческое нам не чуждо.

Он твердо знал, что непременно увидится с ней снова, и предчувствовал, что ничего из этого не выйдет – не в плане постели, а в плане судьбы. Он не мог отрицать, что судьба распорядилась бы по-иному, встреться они при других обстоятельствах. Размышляя над жизненными коллизиями, он понял, что когда наступит время расстаться, они оба порадуются, что изменили жизнь друг друга к лучшему.

Глава 28

Бен Тайсон лежал растянувшись на кушетке в темной гостиной. Небольшая комната нагрелась за день так, что теперь, изнывая от жары, он надел одни лишь спортивные трусы. Бутылка холодного пива одиноко стояла на сервировочном столе. Он сел и глубоко вздохнул. Пробежка длиной в две мили вокруг гарнизона вконец измотала его. Ты слишком много куришь и пьешь, и к тому же ты уже старый, думал про себя Тайсон. Ему на память пришли те времена, когда без тренировки он не проводил ни дня. Ежедневные форсированные броски до тридцати минут с полным боевым снаряжением, по сотне отжиманий, восхождение на гору пятьсот футов высотой только закаливали и укрепляли его молодое тело. Ну, тогда ты был крепыш, Тайсон, устало мотнул он головой.

Он медленно подошел к небольшому оконному вентилятору. Бен не знал, какую политику проводило начальство, лишая его кондиционера, но ему это было безразлично, потому что он решил обходиться без обычных удобств, несмотря на то, что его намерение ослабевало под влиянием погодных условий. Слизняк, ты, Тайсон. Слизняк. Он сделал пятьдесят прыжков, чередуя их с наклонами. Пока занимался, оглядел комнату. Ее недавно выкрасили, ухлопав полгаллона краски, как прикинул он. На первом этаже размещалась кухня и небольшая столовая. Наверху две спальни и ванная. Все квартиры на двух уровнях в здешних кирпичных домах походили одна на другую. Семьи, проживавшие в них с одним или двумя детьми, приходились теперь ему соседями. Тайсон, обратился он к себе, ты потерял связь с миром.

Дешевая кленовая мебель – казенное имущество – была расставлена по комнате, но привезти свою собственную, как ему сказали, он не мог. Он пытался представить свою мебель в этом доме и решил, что она бы подошла. И все-таки он скорее бы предпочел холостяцкую квартиру, больше походившую на номер мотеля, чем эту квартиру с претензией на дом. Но где-то там, в недрах Пентагона какой-то умник посчитал, что Бену и Марси нужно дать возможность сожительствовать. Очевидно, это решение было принято по наущению зоологов, которым лучше всех известно, когда и где испытывающим вожделение пандам следует позволять брачные игры.

Деревянные полы по армейской традиции натерли до блеска, но ни ковры, ни другие покрытия не закрывали голые доски. Жалюзи отгораживали его от внешнего мира. Обстановку спальни составляло нечто вроде ящика с двуспальным матрацем, положенным на стальную раму, шкаф и комод с выдвижными ящиками. Вторая комната с односпальной кроватью, видимо, предназначалась для Дэвида. Он не нашел постельного белья, очевидно, предполагалось, что все это следует привезти из дома.

На кухне стояли плита и холодильник; посудомоечной машины не было, как и не было никакой посуды, чтобы запустить в мойку. Тайсон рассчитывал найти хотя бы кофейник и пригласить подполковника с женой на чашку кофе. Самое главное, медали на месте, а чашки и ложки будьте любезны принести с собой.

Тайсон потянулся и сделал несколько глубоких вдохов. Погасшее солнце заменила ярко-желтая нить уличных фонарей, чьи перевитые полосы света и тени проникали в комнату сквозь шторы. Тайсону не дали не только телевизор, но даже радиоприемник. Теперь он существовал по правилам американского провинциала. Он на себе прочувствовал, как «хороша» и естественна жизнь в глубинке.

Он себе напомнил, что это – не домашний арест. Его только обязали пребывать здесь от полуночи до шести утра. Он, конечно, мог тайно воспользоваться метро и пообедать с кем-нибудь. Он даже мог бы съездить в Гарден-Сити, сходить в клуб или заскочить домой, включить кондиционер, посмотреть телевизор или устроить себе гидромассаж. Но не это он хотел сделать. Он хотел остаться здесь, потеть, изнывать от скуки, тяготиться одиночеством, думать, переживать и собираться с силами.

– С большими силами, – произнес он вслух.

Тайсон закончил комплекс упражнений и снова постоял перед оконным вентилятором, обдуваемый вечерней прохладой. Вдруг он заметил, что к его дому приближается женская фигура. Женщина несла что-то в каждой руке, вглядываясь в таблички с фамилиями. Она остановилась перед его домом, помявшись в нерешительности, потом зашагала по дорожке к его двери. При свете фонаря он узнал Карен, в руке она держала складной зонт.

Он увидел, как она засунула его за ручку двери, а в почтовый ящик опустила темный конверт. Тайсон шагнул к входной двери, нагнулся и выбросил конверт обратно через щель. Конверт снова появился в ящике, и когда он во второй раз хотел вытолкнуть его, то встретил сопротивление. Карен зашипела:

– Что вы делаете? Отойдите от двери.

Он переговаривался с ней через щель почтового ящика.

– Это что, счет?

– Не будьте идиотом. Возьмите.

Он дернул конверт за край и протащил его внутрь. Немного подумав, открыл дверь, к ногам упал зонт. Он посмотрел в темноту и увидел удаляющуюся Карен. На ручке зонта красовался ярлык гарнизонной лавки. Швырнув его в гостиную, он выскочил на улицу. Тайсон нагнал майора только на повороте, конверт он машинально держал в руке. Они молча шли рядом. Наконец она сказала:

– Набросьте что-нибудь, если хотите идти со мной.

– Жарко. А что в конверте?

– Увидите, когда откроете. Когда вы думаете поставить телефон?

– Когда захочу кому-нибудь позвонить.

– Вам предлагали поставить его, чтобы облегчить расследование.

– У меня есть телефоны в Гарден-Сити, в Саг-Харборе и в квартире, в которой я живу на Манхэттене. Не думаю, что смогу себе позволить еще один на мое-то жалованье.

– Никто не может приказать вам поставить телефон, но если бы вы это сделали, было бы удобно для всех, включая вашу семью.

– Я подумаю. Вернемся. Я угощу вас пивом.

– Мне нужно еще поработать.

– Я хотел бы поговорить насчет своего заявления.

Она замедлила шаг.

– Хорошо. Но мы не можем беседовать у вас.

– Я что-нибудь надену, и мы пройдемся. Зайдите. Хоть посмотрите, как я устроился.

Она колебалась, потом последовала за ним. Распахнув дверь, он галантно пропустил ее вперед, и потом подошел к столу и включил настольную лампу. Он разглядел ее при свете, заметив, что одета она не изысканно, а просто. Она была гораздо привлекательнее в цивильном, нежели в форме. Простые голубые брюки и блузка с короткими рукавами облегали ее стройное, гибкое тело. Бедра казались уже, ноги длиннее, и грудь не такой пышной. Он сделал жест рукой, словно приглашая к осмотру.

– Неплохо для офицера и джентльмена. – Потом добавил: – Я думаю, здесь нужно повесить зеркало, чтобы комната казалась больше.

Карен украдкой поглядывала на Тайсона, стараясь не засматриваться на его почти обнаженное тело. Она молчала и слушала.

– О да. Самая удивительная тварь здесь – клопы. А вот тараканов нет, будьте уверены. – Он улыбнулся. – Бен Тайсон – генератор идей. У меня побывала частная фирма по дезинсекции, они прочитали лекцию по уничтожению клопов. Это стоило мне огромных усилий. Мне хотелось, чтобы они изловили их, тогда бы вы смогли увидеть мерзкую компанию, облепившую вентилятор.

– Вы дотошный человек.

– Стараюсь быть таким. А вот если бы у меня был телефон, я бы не смог обсуждать ничего такого, что меня впечатляет. – Он добавил: – Что касается меня, то я еще раз даю слово офицера и честного человека, что здесь нет ни прослушивающих, ни записывающих устройств.

– Вам не стоило об этом говорить.

– Ну конечно, мы выше этого. Но чтобы убедиться, позвольте мне вас обыскать. Не найдется ли у вас там чего?

– Конечно, нет, – улыбнулась она.

Тайсон дернул плечом.

– Вопрос не может обидеть или задеть. Во всяком случае, эта игра начинает принимать серьезный оборот, верно? Я про то, что они нагло отобрали у меня паспорт, и я более чем уверен, что за мной следят. Кроме того, наложено вето на все статьи нормальной жизни.

– Ну и что? Это не так уж и обременительно.

– Этот дом мне осточертел. Хотите взглянуть на другие комнаты моего дворца?

– Нет. – Она сухо добавила: – Если вы считаете себя мучеником, вам нужно заглянуть вперед. – Она обвела комнату взглядом. – Многие люди, между прочим, никогда не жили такой жизнью и в таком доме, как вы. Я не знаю, почему нужно сочувствовать тому, кто потерял свое поместье и теперь живет в дворницкой. Половина людей в мире отдала бы свою левую руку за дворницкую.

Тайсон промолчал.

Она подумала немного, потом добавила назидательно:

– Вы знаете, что вас сейчас должно беспокоить – обвинение в убийстве, а не изменение стиля жизни. Я бы вам посоветовала больше думать о предъявлении вам обвинения, а не о личном комфорте. Извините, мне не следовало вам выговаривать.

– Но вы правы. И я тоже пришел к этому выводу. Я проведу здесь столько времени, сколько потребуется для разрешения моего вопроса. Если меня переведут в тюрьму Ливенворт, этот перевод нисколько не испугает меня, а если отправят домой, я поцелую мусорный контейнер. – Он улыбнулся.

Карен улыбнулась в ответ.

– Надо сказать, здесь жарко, как в пекле.

– Хотите пива?

– Хорошо бы.

Тайсон ушел на кухню и вернулся с двумя открытыми бутылками. Одну он протянул Карен.

– Я купил эти пузырьки у Блумингдейла. Настоящий шик. – Он быстро добавил: – Я не злоупотребляю, просто люблю пиво из-за красивой посуды.

– Сомневаюсь.

Тайсон приложился к горлышку и, не отрываясь, выпил полбутылки. Карен отпила немного тоже. Лейтенант поинтересовался:

– Что же в конверте?

– Некоторые документы, которые нужно подписать.

– Я не подписываю армейские документы.

– Я слышала.

– Вот как? Земля слухом полнится.

– Вам слишком много внимания уделяется в эти дни. Не задавайтесь. В этих бумагах всего лишь указывается время и место наших бесед и подтверждение того, что вы знакомы со своими правами. Прежде чем подписывать, обсудите это с вашим адвокатом, но я бы хотела получить их до отъезда.

– А если я не смогу связаться со своим адвокатом?

– Ну... тогда пришлите их по почте в Вашингтон.

– Их обязательно вносить в рапорт?

– Да.

– Значит, у вас еще впереди пять дней?

– Как вам сказать... я думала все уладить теперь, раз уж вы здесь. Кстати, вот вам зонтик...

– Очень мило с вашей стороны было нести эти вещи, шагая через весь гарнизон, особенно если учесть, что завтра утром вы бы могли передать их в музее. Но мне нравится личный контакт.

– Да. Это моя любезность. – Она быстро перевела разговор на другую тему. – Ваша семья приедет сюда?

– Думаю, они стоят перед выбором: либо курорт, либо гарнизон. Но наверное теплый песок им больше по душе.

Она промолчала, но он заметил ее сосредоточенность.

– Дело не в преданности или сплоченности семьи. Здесь налицо практическая сторона вопроса. Я не хочу, чтобы они были здесь, и я им уже сказал об этом. Мы будем встречаться по выходным.

Она кивнула.

– Тесная квартира, – рассуждал Тайсон, – может привести к нежелательным стрессам. У моего сына здесь не будет никаких друзей. Марси станет предметом пересудов. Такая вот штука.

Карен снова понимающе кивнула.

Тайсон облизал пересохшие губы.

– Конечно, я понимаю, что они могут вернуться в Гарден-Сити, и мы будем гораздо ближе друг к другу. Но я считаю, что лучше нам всем оставаться на своих местах.

– Я тоже так думаю. – Она поставила на сервировочный стол свою бутылку и посмотрела на часы. – Мы здесь уже около десяти минут. Это достаточно долго.

– В случае слежки...

– Да, именно в этом случае. Оказывается, им уже известно, что сегодня вечером я была у вас. Поэтому я с радостью зафиксирую это в своем рапорте, но у меня нет никакого желания что-либо объяснять. – Она подошла к двери.

Тайсон поставил пиво, надел футболку и сунул ноги в сандалии. Из дома они вышли вместе.

Они шли по Стерлинг-драйв, поворачивающей на Шор-Парквей. Тайсон посмотрел на океан. Внизу набегали с грохотом волны, а порт со стоящими на рейде суднами в этот летний вечер переливался магическим светом.

– Вы думаете, что я пришла к вам, потому что хотела вас увидеть. Мне трудно самой понять, правда это или нет. Когда я подошла и увидела, что свет погашен, я подумала, что вас нет, и почувствовала... и почувствовала...

– Одновременно и облегчение, и разочарование.

– Да. Я хотела предложить вам пройтись немного и вернулась с этим конвертом и зонтом. Но потом меня что-то остановило, я решила просто подбросить их...

– И тут вам пришло в голову, что я, должно быть, ищу вас в доме для гостей, и волею судеб мы разминулись.

Она кивнула.

– Почему я не чувствую себя глупой?

– Потому что вы знаете, что я не нахожу это глупым. – Он остановился, но продолжал стоять к ней вполоборота, вглядываясь в далекий горизонт, где небесная темень стекала в океанскую. – Обстоятельства, при которых мы встретились, переполнили нас отрицательными эмоциями и создали излишнее душевное напряжение, поэтому мы могли ожидать друг от друга лишь ненависти... или, вернее, отвращения.

– Я знаю это, и не перестаю себя спрашивать, обратила бы я на вас внимание, окажись мы с вами в нормальных условиях?

– Если бы я вас повстречал в другом месте, я бы обязательно вас заметил, – улыбнулся Тайсон.

Она снова пустилась в путь, увлекая его за собой.

– Давайте побеседуем о чем-нибудь другом. Я хочу заострить внимание на тех пунктах заявления, которые вы выберете для занесения в мой рапорт.

– При первой встрече, – ответил с ухмылкой Тайсон, – я дал добро на любую информацию. Какой же смысл в еще одном заявлении?

– Ну, в первый раз вы сказали, что проводили военные операции против вооруженного врага, и все это прозвучало правдоподобно. А раз так, то вам следует категорически отрицать показание свидетельствующих против вас очевидцев – Брандта и Фарли. Вот видите, это – свидетели, которых держит государство против вас. Беседа Пикара с сестрой Терезой недостоверна, но имеет право быть принятой. Кроме того, против вас нет никаких документальных и вещественных доказательств вашей вины, поэтому дело, если его возбудят, периодически возвращается к Брандту и в меньшей степени к Фарли.

Тайсон облегченно вздохнул.

– Значит, мне следует открыто опровергать то, что они говорят?

– Да. Или доказать, что они лгут, или что они не были беспристрастными свидетелями событий. Другими словами, умалить правдоподобность их показаний путем обнародования существовавших между вами разногласий. Или говоря языком закона, уличить их в лжесвидетельствовании.

– Очень мило с вашей стороны посоветовать мне подобное.

– Любой юрист скажет вам то же самое, но, говоря вам это, я намекаю на решение вашего вопроса путем дискредитации Брандта, и тогда армия, вероятно, замнет расследование.

Тайсон покачал головой в раздумье.

– Сможете ли вы разоблачить Брандта?

– Возможно, в некотором смысле я бы мог это сделать. Но тогда бы это значило, что я должен рассказать о том, что он делал там,а не какую жизнь он вел после Вьетнама, потому что ничего не знаю, кроме того, что читал о нем, как об отличном враче, женатом человеке, у которого есть сын, ровесник моего Дэвида, и дочь. К чему мне слагать небылицы о том, что случилось чуть ли не двадцать лет назад. Это спасет мою шкуру?

– Я надеюсь.

– Но это противоречит тому, во что я верил, – прошлое надо забыть. Если я хочу, чтобы обо мне судили по тому, как я прожил жизнь после Вьетнама, как же я могу свидетельствовать о прошлых грехах и упрекать в них Брандта?

– Он же бросил обвинение вам в лицо.

– Это его дело. Я так не поступлю.

– Подполковник Левин был прав, – покачала она головой.

Тайсон долго и внимательно исподлобья смотрел на нее.

– Но это совсем не значит, что у меня нет чувства самосохранения. Как раз оно-то у меня и срабатывает в первую очередь. Пока что все советы не совместимы с моим образом мыслей. Только я знаю, каков на самом деле Бен Тайсон. Я попытаюсь избежать всех подводных камней, но не обманом, не компроматом или клеветничеством. Я хочу добиться честного вердикта, даже если меня признают виновным.

– Вы имеете право поступать по-своему. Но тогда, если вы не собираетесь ответить тем же Брандту, я на основании собранных фактов должна буду повесить на вас обвинения. У меня не будет другого выбора, понимаете?

– Я их лично не приму.

Карен сошла с проезжей части, забираясь в дикие заросли кустарника. Горькие травы распространяли едва уловимый пряный запах. Сунув руки в холщовые брюки, она посмотрела на почти пустынную дорогу и сказала:

– Что я могу еще сделать для вас?

Тайсон стоял чуть поодаль. Теплый порывистый ветер растрепал ее волосы, тихонько жалобно запел в островерхих елях и расшевелил распластанные ветви широких лип. Глядя на нее, Тайсон думал, что на природе она смотрится по-домашнему и держится очень просто.

– Почему вы не верите Садовски и Скорелло? Вы называете их бессовестными лжецами? И меня тоже? – спросил он.

Она оглянулась.

– Нет. Но с практической точки зрения в плохие поступки легче верится, чем в хорошие, и их легче утверждать, чем отрицать.

– Почему?

– Это очевидно. Так подсказывает здравый смысл. Стивен Брандт – уважаемый врач и...

– Неважно. Я это тоже принимаю в расчет. – Он посмотрел вдаль. В девяноста милях от этого берега на востоке находился Саг-Харбор, и чувство бессильной ярости и горечи, что он не может быть там со своей женой и сыном, испортили ему настроение. – Значит, мне здесь трубить девяносто дней?

– Да. Таков закон.

– Сможет ли армия уложиться в этот срок?

– Уже на следующей неделе прокуратура даст краткое заключение закрывать дело или нет. Но если она настоит на продолжении расследования, ей останется связаться с оставшимися свидетелями и решить, кого выбрать для суда.

– Вы нашли кого-нибудь?

– Я вложила в конверт меморандум.

– Ну и что говоритсяв нем?

Она посмотрела на него, прежде чем ответить.

– Сегодня вечером об этом говорили в новостях. Завтра информация появится в газетах. Гарольд Симкокс погиб в автомобильной катастрофе почти рядом со своим домом в Мэдисоне, штат Висконсин. Его машина на большой скорости врезалась в опору моста. В крови обнаружили высокий процент алкоголя.

Тайсон задумался, прислушиваясь к шуму волн, и попытался представить лицо Симкокса, но, к удивлению, обнаружил, что его образ не приходит ему на память. Даже недавний просмотр армейского фотоальбома не помог ему. Симкокс всегда стоял где-то в стороне или с отвернувшимся от камеры лицом, или в гротескном камуфляже, скрываясь под тенью своей австралийской шляпы из тростника. Гарольд Симкокс. Тайсону стало не по себе, но в то же время в душу поползла какая-то призрачная скука.

– Несчастный случай? – спросил он.

– Я не знаю. Он, говорят, в разводе, безработный, алкоголик, очень одинок. Он не оставил никакой записки.

– Иногда бывает так, что и сказать нечего. – \"А иногда, -подумал он, – слишком много хочешь сказать, а спустя некоторое время думаешь, что, пожалуй, лучше было бы оставить все несказанным. Гарольд Симкокс, -размышлял он, – возможно, что это – самоубийство. Муди умер от рака\".Он вспомнил бесконечные патрули по голым равнинам. Эта война не пресекла убийства и увечья. Ричард Фарли будет следующим. Он сказал нараспев: – Я не суеверен... но у армии – скверное снаряжение и обмундирование, как у флота – неудачные корабли. Я всегда чувствовал, что на седьмой дивизии своего рода роковая мета. – Он глубоко вздохнул. – Может быть, это – несчастье или стечение обстоятельств, а может быть, дело коллективных усилий военных соединений. Память о их деяниях имеет свое продолжение, как выразился подполковник Левин.

Она не возражала, и они постояли немного в молчании. Внезапно усилились порывы ветра, и над Стейтон-Айлендом метнулись яркие молнии, высвечивая тусклые тучи. Изменившаяся погода звала их в гарнизон. Идя парком, Карен присела на скамейку, Тайсон устроился на почтительном расстоянии. Он спросил:

– Вы ходили к памятнику?

– Да.

– Такие памятники всегда вызывали у меня отвращение. А у вас?

– Да. Пожалуй, вы правы, потому что это скорее походит на надгробье. Но эта стена со столькими именами дала богатую пищу для размышлений. Я раньше думала, что на ней отмечены погибшие в бою среди своих друзей, а не по одиночке, и друзья стали свидетелями их смерти. Я также думала, что эта стена в форме шеврона символизирует жертвы Вьетнама и отмщение за них. Я считала, что на войне, которую задумывали с точки зрения глобальной стратегии, воевали солдаты, имевшие личную выгоду. И вот я попыталась представить эту перспективу, чтобы помочь себе понять, что же произошло в госпитале Мизерикорд.

Тайсон промолчал.

– Ладно. Вернемся к свидетелям. Их осталось четверо, как положено при любом судебном разбирательстве. Двое выступают против вас, а двое – в защиту. Вероятно, разыщут Луиса Калана, Фернандо Белтрана, Ли Уолкера. Дэн Келли и Майкл Детонк не идут в расчет. И еще остается сестра Тереза.

Он посмотрел на съежившуюся на скамейке фигуру.

– С монахиней все неудачно. Я начинаю думать: почему она не заявит о себе?

– А я начинаю думать, существовала ли она вообще. Мне иногда кажется, что все это следствие – вещь нереальная. Я не могу поверить, что это происходит на самом деле, поэтому не воспринимаю те или иные заявления всерьез. Это очень мне напоминает мой первый бой. Это было настолько неестественно. Они стреляли из оружия боевыми патронами в меня.Вы знаете, что я делал? Я смеялся. Это было слишком нелепо, как в каком-то неудачном военном фильме. А теперь, спустя почти двадцать лет, меня просят рассказать об участии в боях, которые были для меня словно миражом. Я не верил, что это происходило на самом деле. Я в своем уме?

– Да. Я уже слышала подобное, и про смех во время боя тоже. – Она отвернулась от него. – Это как раз напомнило мне о том, что армия хочет, чтобы вас освидетельствовала комиссия психиатров. Это обычная процедура, когда речь идет о тяжких преступлениях.

– Вот как? А что психиатры говорят о нас как о нации? Почему, мне интересно знать, они не прикажут исповедоваться, чтобы очиститься от всякой скверны? Прежде всего нужно оценить мое моральное состояние. Если мое самосознание разложилось, тогда мне нужен не трибунал, а религиозная и этическая терапия.

– Это не настолько абсурдно, как кажется. – Она улыбнулась. – Тем не менее вас проверят всесторонне. – Она добавила сочувственно: – Думаю, что все вам здесь претит, хотя бы те же приказы: делай то, делай это.

– Мягко говоря. Вообще меня просто воротит от физических упражнений, мне противно, что меня сфотографировали для удостоверения, приказали жить здесь, обязали подстричься, ткнули носом в форму и так далее, и так далее.

– Да. Вы не военный человек. Но коль скоро вас призвали, вы должны привыкнуть к этой рутине.

– Этого-то я боюсь больше всего. Я не хочу привыкать. Я бы хотел сохранить свою индивидуальность и ощущение себя. Я не желаю растворяться в этой серой среде.

– Но вам придется подчиниться службе. Не сердитесь и не горюйте, а если придется плохо, не показывайте этого. Ваши эмоции не возымеют действия.

– Вы правы, – кивнул он. – У меня нет желания ненавидеть армию, свою страну или любого, кто связан с этим расследованием. Здесь нет злых гениев, которые жаждут моих мучений. Здесь сидят только штабные крысы, которые выполняют свою работу по правилам и циркулярам. Дело в том, что многие могут быть виноватыми, но только один подсуден. О какой же справедливости может идти речь?

– Вы рассержены.

–Хорошо. Можно обойти правовую систему в лице ушлых адвокатов. Поэтому, следуя вашему совету нанять лучшего адвоката, я позвонил одному, которого мне порекомендовали. Он перезвонил мне сегодня днем после музея.

– Вы наняли его? – с интересом спросила она.

– Думаю, что да. Говорят, он величина, причем не мнимая. Завтра утром у меня с ним назначена встреча. А как раз завтра ко мне придет на экскурсию группа школьников. Что вы мне посоветуете?

– Встретиться с адвокатом. Между прочим, та группа стариков дождалась вас?

– Да. У них нет ничего, кроме свободного времени.

Они задали мне кучу нескромных вопросов о вас. Хотели узнать, честные ли у меня намерения. Она улыбнулась, но не ответила.

– Если вы наймете этого адвоката, дайте мне знать, я внесу его имя и адрес в свой рапорт.

– Я могу назвать его имя сейчас. Он из военной прокуратуры. Это некий Винсент Корва.

– Да. Он действительно член военной коллегии адвокатов.

– Он мне тоже так сказал. Ну и как он?

– Судить о нем – не мое дело, но я видела его однажды на суде в Форт-Джексоне.

– Кто выиграл процесс?

– Армия. Ну... это скверная история. Осужденный – капитан... обвинялся в непредумышленном убийстве. – Она добавила, вздохнув: – Он нашел свою жену в постели с любовником.

– Ах! Занятно. Продолжайте.

– Видите ли... – Она безразлично повела плечом. – Этот капитан дежурил однажды ночью и объезжал на джипе посты, а потом заехал домой. Думаю, что у него возникли подозрения. Ну, в общем, он нашел их... свою жену и молодого лейтенанта... вместе... предающихся любовным, утехам...достал свой пистолет сорок пятого калибра и застрелил любовника.

Тайсон, заинтригованный, придвинулся ближе.

– С какого расстояния он стрелял? Сколько раз? В кого он пытался попасть?

Она снова улыбнулась, и он понял, что удивляет ее своим поведением.

– Смешно, что вы спрашиваете об этом. Корва, выступая с заключительным словом, сказал примерно так: «Любой солдат, который может поразить движущуюся цель с одного выстрела из сорок пятого калибра с двадцати трех футов, не задев человека, расположенного прямо под намеченной целью, должен быть отмечен как меткий стрелок, несмотря на неспособность взять под контроль свои эмоции»... или что-то в этом духе. – Карен чуть погодя добавила. – Конечно, это заявление абсурдное, если не идиотское... но, вы знаете, оно сыграло свою роль.

– А суд нашел это смешным?

– Да. Стоял такой хохот...

– Ну а что же стало с подсудимым?

– Ему грозило заключение до десяти лет... за непредумышленное убийство. Всего он получил два года за оставление поста и нарушение военного долга.

– Как это похоже на армию, – заметил Тайсон. – Он попал бы в еще большую беду, если бы промахнулся, потому что все это – грязь.

Карен вытянула ноги и откинулась на спинку скамейки.

– Это немного преувеличено. Но в вашем случае именно военный суд дает привилегии различного рода преступлениям в отличие от гражданских судов. Это вы с мистером Корва должны держать в уме. Я уверена, что вы не забудете об этом. Я понимаю, что он блестящий адвокат, хотя его не очень-то жалуют. Он берется за почти безнадежные дела. – Карен смотрела на темные воды океана. – Кажется, начинается шторм. Видите?

Огромные валы, закипая белой пеной, с силой катились к берегу, а небо нанизало над горизонтом звезды, туманный блеск которых говорил о том, что будет дождь.

Карен поднялась.

– Я лучше пойду. Мне поработать надо.

Он тоже встал, и они заторопились к гарнизону. Упали первые капли дождя, и от нагретого за день асфальта пошел пар. Дождь припустил во всю, и Тайсон на ходу предложил:

– Я одолжу вам зонт, только пообещайте, что не потеряете его.

Она ускорила шаг. Дождь усиливался, дробно стуча по асфальту. Впереди виднелись огни в домах для семейных офицеров. Гостевой же находился в четверти мили от его дома. Она согласилась, и они помчались по лопочущим под ногами потокам дождевой воды.

Когда добрались до двери, вымокли до нитки. Тайсон, уходя, не захлопнул дверь на замок, и они быстро нырнули внутрь. Вытирая с лица крупные капли, он сказал:

– Я вам дам полотенце.

– Если можно.

– У меня три казенных. Не хотите ли переждать дождь здесь?

– Нет. Я только возьму зонт.

– Я могу подвезти вас к дому для гостей.

– И так дойду.

– Может быть, пива?

– Нет, спасибо. Полотенце, пожалуйста.

Он смотрел, как капли бежали по ее лицу, потом, протянув руку, провел пальцами по ее щекам. Посмотрев в глаза, Тайсон нежно положил ей на плечи руки. Карен стояла очень тихо, затем обняла его. Тайсон почувствовал, как сильно забилось его сердце, а на ее шее заметил пульсирующую жилку. У обоих дрожали руки. Их крепкое объятие нарушили шаги сверху, они невольно отпрянули друг от друга. Из-за угла лестничной площадки появилась Марси.

– Привет! Мне послышались голоса.

Тайсон, оторопев немного, сказал:

– Марси, позволь тебе представить майора Карен Харпер.

Глава 29

Генерал Уильям ван Аркен сидел в райке лекционного зала и слушал инструктаж полковника Амброуза Хортона, обратившегося с заключительным словом к двадцати студентам в первом ряду. Его грудной голос (произношение выдавало уроженца Вирджинии) эхом отдавался в пустом амфитеатре военно-юридической академии армии США. Учебное заведение размещалось на территории шарлотсвилльского кампуса университета Вирджинии, что в трех часах езды от Пентагона.

Взгляд полковника Хортона остановился на генерале ван Аркене, одетом в темно-синий костюм. Слушатели военно-юридической академии почли бы за честь быть представленными главному военному прокурору, но шестое чувство полковника Хортона подсказывало ему, что генерал хотел оставаться инкогнито. Хортон снова переключил свое внимание на первый ряд и продолжал:

– Как говорили войсковые командиры, поле боя – самое праведное место в мире. Мы, блюстители закона, тоже говорим это, когда речь идет о военных преступлениях. Порой, доискиваясь до того, как солдат выполнял свой долг на войне, мы сталкиваемся с уникальными хитросплетениями как обстоятельств, так и поступков.

Генерал ван Аркен слушал, как эхо слов полковника Хортона таяло в огромном пространстве зала. Куранты на башне пробили восемь раз, но студенты не двинулись с мест. Солнце тонуло в желтовато-розовом мареве заката, посылая в высокие окна зала прощальные лучи.

В заключение лекции полковник Хортон сказал:

– В следующий раз мы исследуем эти два понятия и попытаемся сопоставить их, заостряя особенное внимание на актах насилия. Выявим причины этого явления и, в конечном счете, выясним, как мы, военные адвокаты, должны разбирать такого рода преступления. Спасибо за внимание.

Слушатели встали, как только полковник сошел с кафедры и начал спускаться вниз к проходу. Ван Аркен встретил его на полпути. Хортон по-отечески приветствовал прокурора:

– Добрый вечер, генерал. Не чаял вас увидеть.

Они крепко пожали друг другу руки.

– Я к вам с неофициальным визитом, – сказал ван Аркен с притворной напыщенностью. – Давайте пройдемся.

Мужчины покинули зал и, выйдя на улицу, пошли вдоль безлюдного кампуса. Утомленный жарой ван Аркен сказал, тяжело дыша:

– Я бы хотел услышать ваше мнение по делу Тайсона.

Полковник Хортон, наклонив голову, спросил:

– Неофициальное?

– Конечно. – Ван Аркен искоса посмотрел на Хортона. Этот человек, которому было порядком за семьдесят, оставался единственным в армии лицом, участвовавшим в Нюрнбергском процессе. Многие считали его корифеем военной юриспруденции и учились у него так же, как студенты гражданских и военных учебных заведений, философии закона и этике. Вопреки его значительному влиянию Хортона дважды обходили присвоением звания бригадного генерала, и почти на всех постах военной службы его просили или принуждали отказываться от назначения. Ван Аркен предложил, подводя Хортона к широкой деревянной скамейке:

– Не присядете на минуту?

Удовлетворенный Хортон тяжело опустился на скамейку.

– У меня сегодня очень напряженный день.

Ван Аркен сел рядом и дипломатично ответил:

– Эта жара на меня тоже сильно действует. – Он посмотрел старику в глаза. – Могу я с вами поговорить конфиденциально?

Полковник расстегнул верхнюю пуговицу зеленой рубашки и ослабил галстук. Он ответил, задыхаясь:

– Конечно, если мы не будем касаться запрещенных тем, генерал.

Ван Аркен с минуту с любопытством разглядывал полковника. Хортон непонятным образом сковывал его, лишая свободы мысли и поведения. Старик был диссидентом и ко всему прочему редким занудой. Он повсеместно читал лекции о Нюрнбергском процессе, о деле Колли и Медины и других противоречивых случаях в военном законодательстве. Армия не всегда соглашалась с его точкой зрения. Ван Аркен тоже не вполне одобрял некоторые из его позиций, и по этой самой причине Хортон до сих пор оставался полковником. Сейчас ван Аркен нуждался в прямых ответах, а Хортон всегда отличался прямолинейностью. Генерал начал:

– Поговаривают, что Карен Харпер неумышленно напортачила с расследованием дела Тайсона.

– Ну что же, – пожал плечами полковник, – то, что случилось между Тайсоном и Харпер, насколько я могу судить, было очаровательно. В законе существует доктрина, которая гласит, что мы не можем наслаждаться плодами ядовитого дерева, хотя знаем, что вкус их восхитителен. Поэтому считайте, что расследование по статье 31-й прошло более чем удачно, генерал, и заканчивайте с этим как можно скорее.

– Я так и сделаю.

– Вот и хорошо. Есть ли у вас какие-нибудь догадки относительно рекомендаций Харпер?

Ван Аркен покачал головой.

– Тайсону самое время опротестовать показания доктора Брандта. Если он пойдет на это и если будут приведены достаточные подтверждения того, что он говорит о Брандте, тогда показания Брандта – ничто по сравнению с показаниями Тайсона. Я бы не хотел появляться в зале суда без неопровержимых доказательств, а какие-то там два сомнительных свидетеля не в счет. Думаю, так же поступит и военный прокурор.

– А что, – спросил полковник Хортон, – разве доктор Брандт так безупречен?

– Мне не известно. Я не контактирую с майором Харпер. – Ван Аркен посмотрел на Хортона. – Не хотите ли пройтись?

– Да. – Он поднялся и застегнул пуговицу. Они пошли по дорожке, пересекавшей поляну Грин-Лоун. От витражей в ряде зданий падали на темную траву светлые тени. Ван Аркен сказал:

– Во время процесса над Колли мало кто из прокуратуры сочувствовал осужденному. Что же касается Тайсона, то ситуация осложняется тем, что определенные верхи – Белый дом и министерство юстиции – начинают колебаться. Я считаю своим долгом перед армией и страной надавить на них. И мне интересно знать ваше мнение.

Полковник Хортон, сощурившись, смотрел на блестящие от заходящего солнца стекла витражей, и подумал про себя, что за многие годы работы привык к старому университету, как к родному дому. Это учебное заведение, основанное почти два столетия назад, еще до Томаса Джефферсона, представляло собой величественный ансамбль неоклассической архитектуры с характерными для нее колоннадами, куполами, балюстрадами и ротондами. Более того, это было место, где еще ценились такие понятия, как честь, традиции и рыцарство. Хортон, поразмыслив немного, спросил:

– Что бы нам посоветовал Джефферсон, генерал? – Ван Аркен посчитал вопрос риторическим. Полковник сам ответил на него: – Джефферсон рассматривал закон не как узкую специальность, а как средство понимания истории, культуры, морали и социальных институтов общества. Я думаю, если мы сейчас встретились бы с ним на этой дороге, он спросил бы, как же так получается, что американское правительство сомневается в том, имеет ли оно право судить своих граждан.