– Добрый вечер, – поприветствовал я.

— Завтра мы поговорим еще. Генерал, разместите его в старой школе.

Возле лифта Карл с Сэмом задержались. Перед ними стояло несколько человек, подошедших раньше и сейчас терпеливо ожидающих, пока просторная кабина доставит своих пассажиров на нужные этажи и вернется за новой партией живого груза. Огоньки на табло добрались до первого этажа, и дверцы с шипением откатились в стороны, обнажая холодное пустое нутро лифта.

– Добрый вечер, – ответила она, улыбаясь.

Он поворачивается к часовому, прислонившемуся к двери, винтовка между ног:

– Меня зовут Джон Кори.

— Ты будешь охранять его до полуночи, я буду рядом в моем кабинете. Потом капрал сменит тебя. Ты вернешься в Элё только послезавтра. Генерал, не заставляйте кардинала ждать.

В кабине поднималось человек пятнадцать. Все они стояли довольно плотно. Задние безразлично разглядывали затылки стоящих впереди, ожидая своего этажа и тоскливо думая о том, что произойдет, если в этой машине, набитой людьми, вдруг что-нибудь откажет и она полетит вниз с высоты восьми… девяти… вот теперь уже десяти этажей.

Мое имя явно ничего для нее не значило.

— Я зайду к вам, когда вернусь от него, Ваше Превосходительство.

– А меня – Сондра Уэллс. Я приятельница Фредрика Тобина.

— И постарайтесь, чтобы вас не находили больше, как позавчера, в оранжерее, под кроватью маленького певчего…

Карл вдруг закашлялся, и Сэм, похлопав его по спине, неожиданно громко и участливо спросил:

– Я знаю вас. Мы встречались на дегустации вин в июле. Я был с Гордонами.

Под подвязанными ветвями, орошенными вечерним туманом, кардинал идет, опираясь на руку генерала:

Улыбка исчезла с ее лица:

— Он считает меня идиотом. Ему легко оставаться чистеньким. Его сыну — тоже. Они все гордецы. Он больший бунтовщик, чем это ничтожество Иллитан.

– О, как это ужасно!

– Как самочувствие? Что сказал врач? – Карл среагировал мгновенно, еще не поняв, что за шутку затеял Сэм. Он озабоченно ответил:

– Да, вы правы.

– Трагедия.

Иллитан лежит на скамье, часовой сидит на парте, одна ягодица на чернильнице, другая — на петле откидной доски; он скребет сапогами пол, посыпанный опилками и крошеным мелом, руки сжимают ствол винтовки; он недавно поел, рот блестит от жира и молока; стражники в столовой кидают ножи в бамбуковую стену, хватают мясо и крошат его в котелке. Перед ним, на доске, висит карта метрополии. На возвышении, в тряпках, возится крыса. Солдат, уставившись на крысу, засыпает, голова клонится на грудь… раздевается перед кроватью, я, голый, потный, лежу под простыней, жду, лифчик скользит по ее животу, цепляется за расстегнутые трусы, прикрывающие истерзанное влагалище и окровавленную прядь волос; она кладет руку на простыню в том месте, где член натянул ткань; на ее туалетном столике лежат гребни, щетки, блестящие флаконы; в фаянсовой раковине — я вижу ее в наклоненном зеркале — дымится кусок мяса. Она ласкает мой член через простыню; на лестнице смеются парочки; она берет мою скомканную, грязную рабочую одежду и трет ее о свой живот, она обвязывает джинсы вокруг груди, кусает пуговицу, одевает их на голову, просовывает руки в штанины, трусы и бюстгальтер висят между ног; разгоряченная, она склоняется надо мной, я обнимаю ее за талию, прижимаю к себе, впиваюсь в ее рот, ее груди трутся о простыню, из них брызжет молоко, она срывает простыню, она прижимается к моему обнаженному телу, молоко течет, струйки скользят по животу, скатываются между ног, образуя под моими ягодицами, поясницей, спиной ласковую лужицу, мой член опадает, ее волосы скользят по моим глазам, залезают под веки, как нить — под ногти, я переворачиваюсь, встаю на четвереньки, толкаю ее под себя, с моих бедер капает молоко, я разрываю трусы и бюстгальтер, приклеенные потом к ее ляжке и бросаю их на пол, на свои джинсы и рубашку, я беру рукой член и вставляю его до половины в ее истерзанное влагалище, ее рука свисает со спинки кровати, опускается на раковину, ее пальцы нащупывают мясо, ее ногти проскребают крестик на дымящейся плоти, потом разрывают ее, ее ладонь сжимает горячий, черный, розовый внутри, ошметок, подносит его к моему рту, я лижу, кусаю мясо, приподняв голову с подушки, она хватает кусок, сжимает зубами, ее горло, мое горло, мой член раздуваются, мое копье касается ее сердца и убивает его… На доске висит карта метрополии; солдат вздрагивает, проснувшись; между ног — влага, он встает, идет к доске, прижимает тряпку стволом винтовки, его пальцы стряхивают следы мела с доски; крыса, подпрыгнув, прячется под трибуной, удар ногой, писк, солдат громко смеется, опускает ствол винтовки на спину крысы; сжав зубы, изрыгая пену, он подталкивает крысу к сапогу, подминает ее ногой и медленно давит ее голову; он берет тряпку, встряхивает ее над крысой, швыряет ее на пол, ставит на нее ногу, вытирает подошву, отбрасывает крысу под трибуну; сдерживая приступ тошноты, он вытирает испачканные мелом руки о бедра, присаживается на корточки, вытягивает крысу за хвост, встает, подходит к Иллитану и швыряет крысу ему в лицо; солнце умерло, слышен лишь шум деревьев и шорох песка. Солдат подходит к окну, дышит; официант из столовой протирает стол мокрой тряпкой, солдат ощущает запах пьяной блевотины, он видит сквозь ставни блестящие под песчаной луной ладонь и тряпку, напряженные мышцы под светлым пушком; официант свободной рукой зажимает нос, по доскам стола скатывается грязная пена, официант, голый до пояса, улегшись на стол, тянет руку, останавливает ладонью пенную пелену и собирает ее тряпкой; когда он тянется дальше, трусы на его заднице выбиваются из под шортов; солдат вспоминает своего младшего брата, присевшего на корточки за игрой в шары…

– А что они все говорят?.. Сказал, что это заразно.

– Вы хорошо знали Гордонов?

– Знаете... Фредди знал их хорошо. Мне они нравились... Но я не знаю, нравилась ли им я.

– О-о-о… – протянул Сэм.

– Конечно, нравились. Они всегда высоко о вас отзывались.

Вверху сталкиваются солнечные зайчики; под сводами крон, под дрожащими от тяжести воронов и сорок ветвями гусеницы танков пожирают песок, усеянный взметенными ветром листьями; солдаты бросают ножи в ободранные стволы; река, плоты, на которых распяты семьи бледнолицых, трупы с обнаженными коленями и грудями гниют в неподвижной, покрытой бензиновой пленкой воде; выпрыгивающие из воды рыбы хватают ступню, ладонь, лоскут одежды; в воде дрожит кинжал. Танки продвигаются по равнине. Мама выбрасывает в окно матрасы и подушки. Папа на соломе извивается на девушке, которую первые солдаты пригнали с моря; это скифы; мама открывает им рты и набивает их луковым пюре; входит Мариан; они сидят на сене. Мама закрыла двери сарая; мы с Гансом смотрим в щели дверей, моя сестренка забирается на сено, садится рядом с усталыми солдатами, их глаза закрыты, их губы измазаны луковым пюре, она гладит их светлые волосы, просовывает пальцы в дыры их свитеров, она расстегивает ширинки их синих саржевых штанов, ее ладонь ложится на живот, потом берет теплый член и дрочит его; раскачивающиеся вокруг сарая, во тьме, высокие ели опускают ветви в холодную воду пруда; скоро придут другие солдаты, персы, они хватают мальчиков за члены, уводят их с собой, чтобы продать данакилам из другой армии; Мариан сжимает губы, Ганс вцепился пальцами в мою грудь, его член, прижатый к моему бедру, встает:

На самом деле, Гордоны вообще о ней никогда не говорили.

– Сказал еще, что на работу мне лучше не выходить.

Она хорошо вела разговор и умела себя вести. Но лично мне было непонятно, как можно было променять Эмму Уайтстоун на Сондру Уэллс.

— Это же Мариан, щенок.

– Вам нравятся морские прогулки? – спросил я ее.

– Мне нет. Фредрик ими наслаждается.

– Даже так? – Как бы поражаясь переспросил Сэм и тут же добавил: – А что он думает про сыпь?

– У меня домик на воде, к западу отсюда. Я люблю покататься на лодке.

– Как прелестно.

– Сыпь? – Изумился Карл, но быстро нашелся. – Сыпь тоже заразная. Да. Распространяется мгновенно. От простого прикосновения. Да. – Он снова закашлялся. Заметив, как подались от него попутчики, Карл нагнулся и, словно невзначай, схватил стоящего впереди мужчину за плечо. Тот с выражением ужаса на лице посторонился, пытаясь стряхнуть с плеча ладонь.

– Уверен, что я видел мистера Тобина... дайте припомнить, в прошлый понедельник, где-то во второй половине дня, думаю. В его маленьком вельботе, кажется, с ним были и вы.

Она на момент задумалась и ответила:

– Простите. – Пробормотал Карл, убирая руку и кашляя еще громче.

– О... в понедельник... я весь день была на Манхэттене. На его машине с водителем и горничной я провела весь день в городе, занималась покупками.

– Что, – с сочувствием поинтересовался Сэм, – опять в постели заразился?

Я заметил, что ее ум заработал и губы слегка искривились.

– Да. Да. Как всегда. – Вздохнул Карл. Он уже видел, что Сэм с трудом сдерживается, чтобы не расплыться.

– Вы видели Фредрика на вельботе с ... другой особой?

– Может, это был и не он, или он, но один, или с... мужчиной...

Лифт замер. И пассажиры, торопясь, стали выбираться из него, явно избегая смотреть на разносчика заразы, словно один взгляд мог подарить им неведомую ужасную болезнь, а заодно, стараясь и не касаться его. Сэм с Карлом вышли из лифта, довольно улыбаясь.

Она опять скривилась.

Я люблю заваривать кашу. Кроме того, я установил, что мисс Уэллс и горничная были во время убийства на Манхэттене. Как удобно.

– А вы разделяете интерес Фредрика к истории здешних мест и к археологии?

– Я надеюсь, ты не серьезно? – Спросил Сэм.

– Нет, не разделяю. Рада, что и он перестал этим интересоваться. У людей столько хобби, а к чему эти?

– Они могут иметь отношение к архивисту из исторического общества Пеконика.

– Нет, конечно. – Улыбнулся Карл.

Она очень холодно взглянула на меня и твердо намерилась отойти, но тут подошел Фредрик и обратился к ней:

– Можно тебя на минуту? Нас хотят поприветствовать Фишеры.

– Извините нас, – бросил он мне.

В отделе стояла утренняя суета. Клерки считывали с компьютеров сводки с бирж, проценты по кредитам, проверяли счета, отправляли деньги в далекие города и страны и получали их из не менее далеких городов и стран. Ктото носился с бумагами, отдавая какие-то распоряжения, кто-то пил кофе, одновременно отстукивая что-то на клавиатуре. Обычная суета обычного дня. Увидев входящих, девушка-секретарь поднялась из-за стола и пошла в их сторону.

Около восьми тридцати я увидел Макса и Бет. Макс в пиратской шляпе, Бет в каком-то дурацком колпаке. На ней были белые брюки и бело-голубая матроска. На этот раз она выглядела как-то по-другому. Я подвел их к длинному буфетному столу.

– Привет, Сэм.

– Хороший вечер. Спасибо за идею посетить это место, – сказала она.

– Привет, Сюзен, хорошо выглядишь. – Сэм улыбнулся.

– О, да-да-да-да-да… – весело произнесла Сюзен, но было видно, что слова Сэма ей приятны.

Макс обратился ко мне:

И это вызвало новый укол зависти в сердце Карла. Ему так не улыбались.

– Бет рассказала мне о работе полиции Суффолка. За последние четыре дня Бет сделала немало.

Я взглянул на Бет, чтобы убедиться, что она рассказала о своем визите ко мне домой. Бет слегка кивнула.

– Доброе утро, Сэм. – Поздоровался один из клерков, проходящий мимо.

– Спасибо тебе за помощь, – сказал мне Макс.

– Нет проблем. Звони, если надо.

– Доброе утро. – Улыбнулся ему Сэм. Он повернулся к Сюзен и добавил:

– Ты никогда не перезваниваешь, когда я прошу.

– И никогда не буду.

– Слушай, когда придут клиенты, позвони мне, хорошо?

– Думаю, у тебя нет причин на меня сердиться.

– Нет причин? Представь себя на моем месте. Мне надо было выкинуть тебя с моей веранды.

– Прости, если создал для тебя трудности.

– Они уже здесь. – Сообщила девушка. Карл направился к своему рабочему столу, кивнув Сэму. Тот легко улыбнулся в ответ, как бы говоря: «Извини, старина, дела», – чем вызвал у Карла новый приступ раздражения. Сэм проводил его взглядом и снова повернулся к Сюзен, которая все еще стояла перед ним, ожидая указаний.

– Ладно, прощаю.

Бет вмешалась, обращаясь к Максу:

– У Джона неприятности с его боссом, потому что Джон стал тебе помогать.

– Они слишком рано. – Сказал он. – Ну, ладно. Он направился к своему кабинету, на ходу вынимая записную книжечку, которую постоянно носил с собой. Сэм расставался с ней, только когда ложился спать. Такая любовь объяснялась просто – в этой маленькой невзрачной записной книжечке содержались коды-пароли наиболее крупных счетов банка. Иметь эти коды значило иметь доступ к деньгам самых состоятельных и уважаемых клиентов, перекидывать их со счета на счет, замораживать счета или вовсе закрывать их. Открыв эту книжицу любой человек, имеющий компьютер и обладающий элементарной сообразительностью, смог бы снять со счетов столько денег, что хватило бы обеспечить беззаботную жизнь небольшой стране, вроде Мо нако.

Макс повторил:

– Извини. Скажи, кому позвонить насчет тебя.

– Еще вот что. – Произнесла за спиной Сюзен.

– Не обижайся, Макс, но мой босс ничего не хочет слышать от сельского полицейского.

На самом деле я не был так уж зол на Макса. Да и долго злиться на него было нельзя. В общем, он хороший парень, и его ошибка состояла в одном: он всегда стремился быть номером один. Иногда я притворялся, что очень зол на кого-то, заставляя собеседника выглядеть должником. Например, в смысле дележа информацией.

– Да? – Тут же отозвался он.

Я спросил Макса:

– Кстати, были ли случаи смертей среди служащих на острове Плам, смертей, которые привлекли твое внимание? Скажем, за последние два-три года?

– Да, кто-то утонул, летом, два года назад. Мужчина... доктор какой-то... ветеринар, кажется.

– Энди Джонс просил перевести 902 тысячи долларов на его счет в Олбани к десяти утра.

– И как это случилось?

– Дай вспомнить... Он был в своей лодке, кажется, на ночной рыбалке. А когда не вернулся домой, его жена вызвала нас. Мы связались с береговой охраной, и те нашли его лодку пустой около часу ночи. На следующий день его тело всплыло.

– Было что-нибудь подозрительное?

– К десяти утра? – Поразился Сэм, глядя на часы. Было без пятнадцати десять. – Да. «Абсолютно нереально». – Решил он. – «Да еще эти посетители пришли на полчаса раньше, чем обещали. Но нельзя же держать директоров солидной корпорации в ожидании».

– Произвели вскрытие. На голове обнаружили шишку. Решили, что он поскользнулся в лодке, ударился о планширь и свалился в воду. Такое случается. А почему тебя это интересует?

– Я обещал Тобину и обещаю тебе, Макс, не обсуждать такие вопросы на этой вечеринке. Хочу пива. – И отошел.

Он схватил со стола нужные бумаги и направился к Карлу, который, сидя за компьютером, проверял открытые вчера счета.

Бет догнала меня:

– Ты был груб.

– Карл. – Тот оторвался от экрана и, подняв голову, с удивлением уставился на Сэма.

– Он это заслужил.

– Но помни, мне с ним работать.

– Что, пожар в банке? Чего это ты такой взвинченный?

– Тогда с ним и работай.

– Я хочу, чтобы ты рассказал мне об археологических раскопках, о Фредрике Тобине, обо всем, что ты обнаружил, о всех твоих выводах. Взамен я официально подключу тебя к расследованию дела, и ты получишь поддержку всех наших полицейских сил. Что скажешь на это?

– У меня достаточно проблем. И расскажу тебе все я завтра. Перед тем как исчезнуть отсюда.

– Хочешь, я обращусь с официальным запросом к твоему боссу? Как его имя?

– Старший Инспектор Задница. И не беспокойся об этом. Хочешь потанцевать?

– Нет, я хочу поговорить.

– Давай.

– Думаешь, утопленник с Плама как-то связан с нашим делом?

– Может быть. Мы об этом вряд ли узнаем. Но я вижу модель.

– Какую модель?

– Ты хорошо смотришься в этой шляпе.

– Джон, я хочу поговорить о деле.

– Не здесь и не сейчас.

– Где и когда?

– Завтра.

– Сегодня вечером. Ты сам говорил, что сегодня вечером. Мы можем вернуться к тебе домой.

– Знаешь... не уверен, могу ли я сделать это...

– Эй, Джон, я не зову тебя в постель. Мне просто надо поговорить с тобой. Давай отправимся в бар или куда-нибудь еще.

– Думаю, мы не должны удаляться отсюда вдвоем.

– Ах да, у тебя же роман.

– Нет... хорошо... может быть... В любом случае это может подождать до завтра. Если я на верном пути, то наш клиент находится прямо здесь, он дает вечеринку. На твоем месте я установил бы за ним незаметное наблюдение. Только не спугни. О\'кей?

– Слушай, – начал Сэм, – Энди Джонсу нужно 902 тысячи в Олбани к десяти утра. Ты можешь сейчас заняться этим?

– О\'кей, но...

– Встретимся завтра, и я изложу тебе все, что знаю. А потом я исчезаю. В понедельник отправляюсь на Манхэттен. У меня весь вторник посвящен встречам с врачами и коллегами. О\'кей? Завтра. Обещаю.

– Хорошо.

– Конечно. – Карл кивнул утвердительно, всем своим видом показывая, что для Сэма он-и в огонь и в воду, только скажи. Ведь они же ДРУЗЬЯ. Разве может быть иначе. – Только вот я кода его не знаю. – Закончил он.

Мы чокнулись и выпили. И еще немного поболтали. В отдалении я увидел Эмму. Она была в центре группы людей. Среди них Фредрик Тобин, прежний ее любовник, человек, подозреваемый в убийстве. Не знаю почему, но меня раздражало, что они беседуют.

Бет перехватила мой взгляд:

– А она очень хорошенькая.

Сэм молча выудил из бумажника свою записную книжечку и, открыв на нужной странице, повернул к Карлу, давая прочесть код.

Я промолчал.

– Я рассказала о ней Максу.

– Смотри, осторожно. Ничего не перепутай. – Добавил он.

Я не ответил и на это.

– Она была... подружкой Фредрика Тобина. Думаю, ты в курсе. Я говорю об этом только потому, что ты мог не знать. Только потому, что ты должен быть осторожен в постели. Если мы подозреваем Тобина. Или поэтому ты и подружился с ней? Чтобы побольше узнать о Тобине? Джон! Ты слышишь меня?

Перепутать в коде хотя бы одну цифру значило остановить работу целого отдела. Система безопасности мгновенно блокировала работу компьютеров, прекращая все финансовые операции, и открыть ее можно было только в присутствии директоров банка и только специальной, известной лишь им троим командой. Эта система была установлена после попытки снять деньги с нескольких счетов одним из клерков. И хотя он уверял, что это ошибка, все равно его через несколько минут вышвырнули на улицу.

– Знаешь, Бет, иногда я хочу, чтобы одна из тех пуль действительно нейтрализовала меня. Тогда никакая женщина не смогла бы взять меня под свой контроль.

– В следующий раз, когда будешь в постели, будешь думать иначе.

Теперь каждый сотрудник знал коды только своих клиентов и, соответственно, операции по переброске денег со счета на счет мог осуществлять только с ними. Это сводило возможность махинации практически к нулю.

Она отвернулась и ушла.

Я огляделся, представляя, что Том и Джуди могли бы быть сегодня здесь. Интересно, должны были они обнаружить в скалах клад на этой неделе? Объявили бы они об этом прессе? Или объявили об этом на сегодняшней вечеринке?

Солдаты, освободившиеся от семени, откидываются назад, положив ладони под голову, раскинув ноги на соломе. Мариан вытирает пальцы о солому:

Но сегодня Гордоны были в морге, клад где-то упрятан, а их возможный убийца в пятидесяти футах от меня беседовал с женщиной, которая мне стала так дорога. Я заметил, что теперь Тобин и Эмма говорили наедине.

И самые крупные клиенты были сосредоточены в руках Сэма Вита. Все их деньги, сила и благополучие содержались, в маленькой записной книжечке, которую Сэм сейчас аккуратно закрыл и спрятал обратно в бумажник.

С меня было достаточно, и я пошел вокруг дома, сбросил по пути шляпу и саблю. Где-то посреди лужайки услышал свое имя, но продолжал идти.

— Мерзавка, мерзавка, я убью ее, заставлю ее съесть свои пальцы.

– Джон!

Слезы из моих глаз стекают на дрожащие губы.

Карл внимательно наблюдал, как эта Хранительница Тайн исчезает в глубоком внутреннем кармане отличного, дорогого темно-синего костюма. Эта книжица вмещала в себя все, о чем мог мечтать Карл. Деньги, богатство, власть, славу.

Оглянулся.

— Мама ей позволила, они переговаривались, когда резали лук.

Эмма торопилась через лужайку:

— Она тоже мерзавка, я скажу папе.

– Куда ты уходишь?

В ней были дом, виллы, собственное дело, яхты, самое дорогое шампанское и самые лучшие женщины, лучшие номера в лучших отелях мира. Да мало ли что еще было в этой маленькой пятидесятистраничной записной книжке Сэма Вита. Но, как ни соблазняли эти мысли, Карл не подал вида, он только сказал:

— Папа спит с девушкой… знаешь, она сегодня вечером в прачечной разрешила мне потрогать свои ноги.

– Куда-нибудь, где можно получить пиво.

– Я с тобой.

Моя пощечина отбрасывает его в темноту, он плачет, прижав руку к щеке. Мариан спрыгивает на пол сарая, она вытирает ладонь о платье, на ее ладони кровь, кровь и шерстяные нити, она открывает дверь, видит нас, я бросаюсь на нее, сжимаю ее горло, кричу, плачу:

– Не волнуйся, Сэм. Сейчас все будет готово. – И улыбнулся еще шире. Обаятельно и чисто, как научился это делать с детства, очаровывая учителей и знакомых в школе, преподавателей и сокурсников в колледже. Именно эта улыбка когда-то понравилась Сэму Биту – студенту второго курса университета. Он и сейчас не смог не улыбнуться в ответ.

– Не надо. Обойдусь без компании.

— Мерзавка, мерзавка, мерзавка…

– Нет, тебе очень нужна компания, мой друг. Ты слишком долго был один. Так куда же ты направился?

Я засовываю кулак ей в рот:

– В старую таверну.

– Отлично, Карл. Спасибо тебе. – Сэм был абсолютно уверен в том, что лучшего друга, чем Карл, у него нет. И все это началось с самой простой вещи на свете – с улыбки.

— Ешь, лижи, ешь, ты думала, это — вино, нет, это слизь улиток, лижи, лижи…

– Мое любимое местечко. Ты пробовал их мексиканское ассорти?

Я вижу кровь и нитки на другой ее ладони, она отрывает мои пальцы от своей шеи, падает на колени у моих ног:

Она взяла меня под руку, и мы удалились.

Он направился к дверям, готовясь к встрече с могущественнейшими клиентами, в полной уверенности, что все будет отлично. Он доверял Карлу как самому себе.

Я сел в ее старенькую машину, и через двадцать минут мы уютно устроились в уголке старой таверны. Пиво, мексиканское ассорти и куриные крылышки.

— Это кровь, я стягивала их сапоги, на их носках была кровь. Не бей меня. Кончиками пальцев я ощущала их усталость. Я думала о тебе; это тебя я усыпляла своими прикосновениями…

– Я звонила тебе вчера.

В соседней комнате солдаты катают бочки, они смеются, садятся на бочки верхом, словно на женщин или лошадей.

– Я думал, ты была с подружками.

А Карл, оставшись один, снял трубку со стоявшего на столе телефонного аппарата и набрал номер. Человек знающий тут же определил бы, что Карл звонит, куда-то в район Гринвич-Виллидж и поинтересовался бы: зачем молодому преуспевающему бизнесмену понадобилось звонить в такую дыру. Но никто не обратил на это внимания. Мало ли, куда может звонить клерк, не правда ли?

– Звонила тебе, когда вернулась. Около полуночи.

Это чтобы усыпить их, я бью ее, она хватает мои руки, я бью ее коленом в живот, чтобы убить ребенка в ее чреве; я сжимаю ладонями ее бедра, крысы бегают под ее кожей, между мышцами, взбираются, пища, на живот; вцепившись в мою руку, она обнимает мою талию, грудь, дрожит, стучит зубами, она вся почернела, крысы продираются под щеками, под плечами; ее крик разбивает мою голову, как огненный цветок, я сжимаю ее плечи, чувствую, как крысы поднимают морды под моими пальцами. Она извивается в моих объятьях, кусает волосы на моем затылке, раздирает мою рубаху, я сжимаю крысу в ее плече, душу ее, чувствую, как она трепещет, умирает, коченеет под кожей, омытой слезами и потом, на ложе из жил и стянутых мышц; я смотрю на ее искаженное лицо, беру ее ладонь и кладу между ног, заставляю ее взять мой член и дрочить, сперма стекает по моим ляжкам, смачивает ткань моих шортов, крысы покидают ее тело, ярость — мою голову…

– Я был в казино \"Фоксвуд\".

Иллитан, опустив голову, всматривается в пыль на полу: длинные черные звери мечутся в щелях паркета, складки на башмаках, свежие царапины на дереве.

На другом конце провода мужчина с приятным мягким голосом снял трубку и сказал:

– Расскажи о поездке.

— Ты воняешь, как свинья.

Мы немного поболтали, а затем я спросил ее:

Солдат наклоняется к нему:

– Алло?

– Полагаю, ты ничего не говорила Фредрику о наших разговорах?

— Вы там, в маки, моетесь когда — нибудь? А как вы целуетесь? Ты целуешь своих бойцов, прижав их к скале, правда? Все ваши, которых мы поймали, говорят, что у тебя во рту лезвие. Дикари.

Она, несколько поколебавшись, ответила:

Он возвращается к парте, садится, смотрит на сидящего на корточках Иллитана, на крысу рядом с ним, на клочья кровавой пены на его губах…

– Не говорила... Но рассказала, что мы встречаемся.

– Алло, Эдди? – Волнуясь выдавил из себя Карл. – Это Карл Брюннер.

– Не хочу, чтобы ты даже упоминала при нем обо мне.

Она одевает меня, лаская мое тело; я устал, и она уложила меня на свою постель, я был голоден, и она вспоила меня своим молоком, я был покинут, и она вошла в меня, защитила мое тело, вооружила его. Потолок над дверью обрушился, в щелях между досок, под штукатуркой, возятся летучие мыши:

– Я счастлива и хочу, чтобы все об этом знали. Он пожелал мне самого лучшего.

Мужчину звали не Эдди. Его вполне могли бы звать Джон, или Брюс, или еще как-нибудь. Это не играло никакой роли. Важно было, не кому звонят, а КТО звонит. Звонка Карла явно ждали, и поэтому голос человека на том конце провода оживился.

— Каждый вечер я убиваю по паре.

– Настоящий джентльмен.

Я встаю с постели, ставлю босую ногу на коврик у кровати, два трупика, еще теплые, хрустят под моей ступней… протягивает руки, обнимает меня за талию, ее палец упирается в мой пупок, ноготь царапает его, я резко поворачиваюсь, она лежит голая на забрызганной кровью простыне, черный пушок на лобке блестит, пот стекает по ее ляжкам:

– Ты ревнуешь?

– Привет, Карл. Что новенького? – У меня все готово. Что нужно сделать?.. Человека, беседующего с Карлом, звали Джереми Стоун, и он был подручным Боба Бастера – главы одной из самых сильных Нью-Йоркских семей. В этой среде его знали под кличкой Джереми-\"Банкир\".

— Ты грязная шлюха, грязная шлюха.

– Ни в коей мере. Я просто хочу, чтобы его зажарили на электрическом стуле. Думаю, ты не должна была говорить о нас и уж точно не обсуждать вопросов о пиратском кладе.

– О\'кей.

Она опускает веки, гладит ладонью мой член, я иду к окну, я силен: за две недели мои руки окрепли, мышцы живота отвердели, эта шлюха, я причинил ей боль, мои кости раздавили в ее чреве зародыш ублюдка, с ее бедер слетает ветер, под светом прожекторов развеваются знамена: «Я тоже пленник», мне холодно, волосы на затылке зудят.

Глава 3

— Тебе позволили прийти поцеловать меня?

Хорошо пообедав, мы направились к ней – в небольшой коттедж.

— Да, я еще скучаю по тебе.

Она отлучилась на минуту из комнаты и вернулась с пакетом, обернутым в подарочную бумагу.

— Входи, но это в последний раз, потом ты будешь уставать… Они заставляют тебя много работать?

– Я взяла это в магазине подарков исторического общества. Не украла, но сделала для себя скидку в сорок процентов.

Прохожие с некоторым изумлением наблюдали за тем, как опутанная веревками деревянная статуя, покачиваясь, медленно плыла вверх, поднимаясь к окнам третьего этажа. Статуя представляла собой фигуру ан гела в ниспадающих свободными складками одеждах, с раскинутыми в стороны белыми крыльями и молитвенно сложенными перед грудью тонкими ладонями. Когда его смиренное лицо с обращенными к небу глазами поравнялось с верхней перекладиной рамы, Молли взмахнула рукой и закричала:

— Нет, я работаю в саду, зарываюсь в землю; по вечерам нужно возвращаться, чистить инструменты доктора, я украл один из них, я убиваю им мышей и стрекоз; я сплю рядом с нянькой; раньше каждый вечер приходили жандармы и запирали меня…

– Ты не должна была...

— Тебя схватили с оружием в руках.

– Нет, ты открой, пожалуйста.

— Я бежал через руины, реки, по трупам; здесь я нашел взвод солдат, они сказали: «Сразимся, вернемся в нашу страну, чтобы защитить наших жен и дочерей», я говорю: «Они убили маму, изнасиловали и убили Мариан, бросили Ганса в огонь».

Открыл. Книга называлась \"Сокровища пиратов\".

– Все, все! Достаточно! Давайте, ребята, тащите! Четверо «ребят» в замызганных синих комбинезонах не выразили энтузиазма по поводу того, что им придется затаскивать «эту штуку» внутрь. Мало того, что она была дьявольски тяжелой, так вдобавок еще висела в метре от оконного проема, что, конечно, не могло не вызывать у них опасений за свою драгоценную жизнь. Все четверо были итальянцами. И хотя итальянцы, как всем известно, народ набожный, тем не менее представляется сомнительным, чтобы кто-то из них горел желанием ляпнуться вниз с высоты пятнадцать метров, хотя это и сулило скорую встречу с создателем. Ведь, как сказал один кровельщик, упавший с крыши: «Лететь не так уж и плохо. Упасть – вот в чем мало хорошего». Наверное, он тоже был итальянцем. Сейчас все четверо были готовы горячо отстаивать его точку зрения, призывая в свидетели всех святых, включая и того, который, опутанный веревками, болтался за окном.

— Я сижу в траве, на черной земле корчатся черви, раздавленные прикладами винтовок; низ неба красен, из кустов порхают птицы, утром на заре меня схватили.

– Посмотри на заложенную страницу.

Окно открывается и упирается мне в бедро.

Я открыл и прочитал: \"Джону, моему лучшему бомбардиру. С любовью, Эмма\".

– Давайте, ребята, давайте! – Подбадривала их Молли. Подавая пример, она встала на подоконник и, уцепившись за раму, попробовала рукой подтянуть статую к себе. Попытка не увенчалась успехом, но зато Молли чуть не сорвалась вниз. Наверное, этим бы и закончилось, если бы вошедший в эту минуту в квартиру Сэм не успел подхватить ее на руки.

– Это то, о чем я всегда мечтал.

…Я голоден, я прыгаю в сад, поедаю зеленые плоды, спрятавшись за простынями, хлопающими на ночном ветру на веревках, натянутых над сверкающими камнями, луна убегает за облаками; с простыней стекает мыльная вода, я присаживаюсь на корточки, на мои мокрые ягодицы опускается рука, бережно, как птица, севшая, чтобы снова взлететь; рука скользит по ягодицам, поднимается по ляжкам; на горизонте, за лесами, встает, как крыло, как плавник, гигантская тень; рука говорит: «Все кончено, они победили. Умрем».

– Нет, не всегда. Но думаю, ты захочешь почитать.

Рука опрокидывает меня между ног сидящего на корточках высокого офицера, я отбиваюсь, отталкиваю локтями его колени:

– Почитаю.

– Черт, ты меня до смерти напугал! – Возмущенно сказала Молли, уперевшись ему в грудь кулаками.

— Я не хочу умирать. Три дня и три ночи я искал кого-нибудь, чтобы умереть с ним.

Коттедж был очень уютным, чистеньким, без кошек, матрас был жестким. О чем можно еще мечтать? О взбитых сливках. Они тоже были.

* * *

– Я тебе жизнь спас! – Назидательно пояснил Сэм и чмокнул ее в нос. – И, по-моему, тебе лучше постоять здесь. Смотри, как это делается. – Он подошел к окну и, подпрыгнув, уцепился руками за верхнюю раму.

Он прижимает меня к груди, я качаю головой, его ладонь опускается на мой живот:

На следующее утро мы отправились позавтракать в ресторанчик. Ничего не говоря, она подвезла меня к церкви, красивой методистской церкви.

– Я не религиозная фанатка, но молитва иногда помогает. Помогает она и бизнесу.

— Но прежде я хочу выебать тебя.

После церкви мы забрали мою машину, оставленную вчера у усадьбы Тобина, и отправились ко мне домой.

Раскачав тело, Сэм резким движением выбросил вперед ноги, толкнув в грудь несчастного связанного ангела. Статуя качнулась, и в тот момент, когда деревянные, обутые в сандалии ступни коснулись подоконника, силь ные мускулистые руки Сэма подхватили ее, втаскивая внутрь квартиры. Рабочие помогали ему, обняв ангела руками, как пышную знойную женщину. Молли, глядя на их возню, засмеялась. Сэм возвышался над галдящей кучей на целую голову. От всей этой кутерьмы ангел перевернулся, и одно его крыло торчало вверх, а второе цеплялось за пол, мешая рабочим куданибудь приткнуть статую, не обломав ей крылья.

Я ощущаю на ягодицах его член, встающий под тканью штанов, я опускаю голову, мои волосы спадают на его ладонь, я впиваюсь в нее зубами, он отпускает меня, я вырываюсь, на моем затылке сохнет его слюна, я бегу, натыкаюсь на колючую проволоку, кричу: пальцы ног, колени, пупок расцарапаны в кровь, высокий офицер преследует меня, я отталкиваю шлагбаум, закрываю его за собой, он бежит следом, его медали, галуны, пряжки блестят под луной; кобура пистолета бьет его по бедру, я ненавижу цвет его униформы; мама говорила: «Они убивают детей, бросают их в огненные рвы».

Пока Эмма готовила себе чай, я позвонил Бет в офис. Ее там не оказалось. Я передал сотруднику, который, по его словам, работал над делом Гордонов, послание для Бет: \"Меня не будет весь день. Постараюсь позвонить вечером. Если нет, то ты должна подъехать ко мне завтра утром на кофе\".

Папа говорил: «Я люблю моего вождя, эти дети хуже бездомных щенков».

Позвонил Бет домой и оставил на автоответчике такое же послание.

Неизвестно, чем бы завершились, их совместные старания, если бы не раздался стук в дверь и громкий голос Карла не возвестил:

Один из солдат — его глаза завязаны, руки покрыты мехом — находит Мариан, лапает ее живот, папа подходит, прижимает ее к стене, говорит: «Не бойся, это не страшно».

Предложил Эмме совершить воскресную прогулку на машине.

На своем автомобиле она отправилась домой, я – следом. Оставили ее машину, и на моем джипе переправились на пароме в Коннектикут и Нью-Джерси. Провели там целый день, осматривали старинные постройки, пообедали в ресторане. И снова на паром, обратно.

Мама и Ганс зарезаны в свинарнике, солдат удерживает мои связанные за спиной руки, папа расстегивает штаны, Мариан дрожит, я кричу, вырываюсь, на мои ноздри, на голую грудь, брызжет пена: «Не делай этого. Мариан, задуши его. Убей его, Мариан». Она тихо стонет, дрожит, ее ноги корчатся в грязи, солдаты вокруг смеются, их светлые волосы залиты вином; голова Мариан опускается на папино плечо, он выпрямляется, голова подскакивает; высокий солдат с выщербленным стаканом в руке заходит за папину спину, вынимает из-за пояса саблю, я молчу, горячие слезы брызжут из моих глаз, стекают по щекам на руки держащего меня солдата; высокий солдат поднимает саблю и вонзает ее в папину спину, он заводит руку назад, пытаясь оттолкнуть пронзающую его саблю, клинок протыкает Мариан и гнется, упершись в камень; два тела падают, увлекая за собой сжимающего саблю солдата; горят тополя, между стволов визжат свиньи, солдаты расстреливают их в упор, животные подпрыгивают, натыкаются на стволы; пепел и горящие головни падают с веток на их бока; деревья разгораются, ветки пылают, верхушки рушатся, солдаты хватают их, раздувают, бросают на свиней; свиньи горят до вечера, солдаты цепляют туши вилами, волочат их по зеленой траве, разрубают на части и пожирают горячими, выплевывая не прожаренные куски; трава усеяна обугленными костями; я пьян, они открывают мне рот, заталкивают в него мясо, гладят меня по губам, по плечам; мои веки опалены, они напяливают мне на голову каску и бьют по ней саблями и прикладами винтовок; в отсветах пламени я вижу, как пьяный солдат волочит за ноги вокруг костра тело моей матери; тополя рушатся в ледяную воду пруда, пепел рассыпается по траве, я протягиваю ладони к огню, солдат обнимает меня под мышками за грудь, мама поворачивает голову ко мне; ступни и колени Ганса торчат из свинарника; мамина голова подскакивает на камнях; горит куст сирени у свинарника; огонь подступает к воде, облака плывут к морю: «Не мсти, живи, люби, люби…», солдат толкает ее ногой в огонь, ее плечо шипит под головней…

– Сэм? Молли? Вы дома? – Голова Карла просунулась в щель между дверью и косяком, и он с удивлением замер на пороге, наблюдая за странной «кучей-малой» посреди комнаты, над которой словно плавник, возвышалось белое прямое крыло.

Мы стояли на палубе парома, смотрели на воду и звезды. Паром двигался мимо Плама. Пролив был неспокоен, и Эмма заметила:

…«Иди ко мне, погрейся, иди».

– Подбирается ураган. Вначале волнуется море, а потом уже все остальное. И давление падает.

– Карл! – Обрадовалась Молли. – Ты, как всегда, вовремя. Заходи!

Я иду к двери, поднимаю руку, мой кулак осыпает штукатурку, в зеркале я вижу свой потный лоб, она тянет ко мне руки, я бросаюсь на нее, пожираю ее, мой покрытый известкой кулак раздвигает губы ее влагалища: «Сколько мужчин пожирают тебя днем и ночью?..», я бью ее по лицу, кручу ее соски, пригибаю к ним ее голову, вдавливаю пальцы в ее живот: «Ты любишь меня потому, что я одинок, потому, что я пахну ветром», потом я люблю ее, мы любим друг друга среди неподвижных вещей, оконное стекло заглушает шум водопада, ее живот, груди, плечи подо мной, рыбы в золотистом поту: «Потому что у меня нет ничего, что ты могла бы любить, кроме моей кожи, моих глаз, моих волос, моей спермы».

Я бросил взгляд на остров. На горизонте мелькали огни, а за деревьями, которые скрывали главную лабораторию, полыхало зарево. Остальной остров был в темноте, как и три сотни лет назад. И если прищуриться, то можно представить \"Сан-Антонио\" капитана Кидда, рыскающую вокруг острова июльской ночью тысяча шестьсот девяносто девятого года. Я видел, как спускали шлюпку с Киддом и одним или несколькими матросами, видел, как гребцы направлялись к берегу...

Карл шагнул через порог, все еще не в силах оторвать взгляд от медленно перемещающейся по квартире кучи. Вдруг из этой свалки вынырнуло покрасневшее от натуги потное лицо Сэма. Узнав друга, он напряженно улыб нулся и закричал:

– О чем ты задумался? – прервала меня Эмма.

Ах, я ползу к морю, я горд тем, что нахожусь рядом с капитаном, наши волосы соприкасаются; сидя в джипе, я ем печенье, в синем небе — красная кремниевая крошка, цветы и растения испускают млечный сок, трава, по которой катали изумруды, кишит скарабеями; моя ладонь лежит на раскаленном стальном листе, пальцы вцепились в красный катафот, взрываются пыльные вишни, щека лейтенанта забрызгана, кровь намочила воротник рубашки, но он улыбается, разговаривает с шофером, оборачивается, улыбается мне, говорит со мной, его губы шевелятся, в уголках блестит слюна:

– Наслаждаюсь ночью.

— Господин лейтенант, вы не ранены?

– Ты смотрел на Плам.