Ласков мог бы жить совершенно спокойно, не числись Мириам среди без вести пропавших.

– Ну хорошо, генерал, чуть позже мы вернемся к вопросу об источниках вашей информации.

Премьер-министр носовым платком вытер шею, вспотевшую, несмотря на расстегнутый ворот рубашки. Он был высок, худ и обладал целым рядом нервозных привычек. Сейчас, например, премьер-министр суетливо рвал на мелкие кусочки лист бумаги:

– Итак, что же вы предлагаете делать с вашей информацией… или я должен назвать это озарением свыше?

Ласков заговорил громко и четко:

– Я предлагаю немедленно, сегодня же, как только стемнеет, послать разведывательный самолет в Вавилон. Сфотографировать и просто понаблюдать, если получится. Если они там, мы постараемся, чтобы они разглядели наши символы, будем летать низко, дадим им надежду. За разведчиком должны следовать ударные силы – «F-14» для подготовительного огня и «Си-130» с десантниками на борту, если найдется место для их высадки, или «Си-130» с пехотинцами на борту, если будет место для приземления. Или же, может быть, пехоту стоит перебросить на вертолетах. Это решат военные. Если самолет-разведчик подтвердит их присутствие, тогда в игру вступят ударные силы.

Премьер-министр постучал карандашом по столу:

– Вы не будете возражать, если я позвоню королю Иордании и сообщу ему, что послал воздушную флотилию через территорию его суверенного королевства?

Взрыв хохота прервал его слова, и премьер-министр выдержал паузу в манере заправского шоумена. Он слегка наклонился вперед:

– И конечно, вы не очень рассердитесь на меня, если я позвоню президенту Ирака и сообщу ему, что, мол, так и так, я между делом вторгся в его страну и постреливаю по Вавилону?

Ласков подождал, пока утихнет смех. Премьер-министр, несомненно, обладал довольно жестким чувством юмора, но после того, как получал признание у членов кнессета и генералов, он обычно становился более внимательным и проявлял куда более открытый и живой ум, чем обычный средний политик.

– Господин премьер-министр, я не сомневаюсь, что существует план действий в непредвиденных обстоятельствах. Где предполагалось обнаружить миссию мира? На пляже Герцлии? И что мы собирались делать после того, как найдем их?

Премьер-министр откинулся на спинку стула. Лицо его омрачилось:

– Разумеется, планы спасения существуют. Однако Ирак принадлежит к тем странам, которые не проявляют достаточно доброй воли для сотрудничества. Больше того, необходимо подчеркнуть, что они потенциально враждебны – настолько, что можно опасаться объявления ими войны.

– Прошу прощения, господин премьер-министр, но, как и все генералы, я не силен в политике.

– Как и все генералы, вы разбираетесь в политике чертовски хорошо и не хотите, чтобы она вставляла вам палки в колеса. Не стройте из себя передо мной невинного младенца, Ласков. Вы прекрасно знаете, как обстоят дела с Ираком. Первое, что я должен сделать, это позвонить в Багдад.

Ласков склонил голову – настолько, чтобы было ясно, что он принимает заслуженный упрек, но не готов уступить позиции в принципе.

– Господин премьер-министр, – возразил он, и голос его слегка задрожал от сдерживаемых чувств, – с каких это пор мы отдаем безопасность нашей страны, безопасность граждан Израиля на милость иностранных правительств?

– Мы так делаем в том случае, если находимся на иностранной территории, генерал Ласков.

– Уганда.

– То было другое время и другое место.

– Головорезы точно такие же. – Ласков глубоко вздохнул. – Послушайте, сэр, западногерманские десантники именно так поступали в Сомали. Мы сделали это в Уганде и можем сделать в Вавилоне.

Премьер-министр не смог сдержать раздражения:

– Если вы не возражаете, генерал, я действительно должен позвонить. – Он наклонился. – Во всяком случае, если они и в Вавилоне, у нас нет никаких сведений об их состоянии. Мертвы ли они? Живы? В плену? Чем, по-вашему, мы здесь занимаемся? Заседаем уже тридцать часов кряду, чертовски устали, и вдруг врываетесь вы и кричите что-то о Вавилоне, и мы даем вам слово и внимательно вас выслушиваем. Любое иное правительство вышвырнуло бы вас за дверь одним пинком, а может быть, поступило бы и еще жестче. – Он замолчал и отхлебнул кофе.

В тишине было слышно, как ветер наполняет комнату, и опять застучали ставни. Премьер-министру пришлось повысить голос:

– Но то, что вы говорите, имеет смысл. Я верю в Бога и вполне допускаю, что он мог шепнуть вам на ухо, Тедди Ласков… хотя почему он выбрал вас, а не меня, остается загадкой. Во всяком случае, мы позвоним президенту Ирака сейчас же, и тогда он отправит разведывательный самолет, а его люди из вооруженных сил свяжутся с нами после того, как расшифруют полученные данные. Согласны?

– Нет, сэр. Это пустая трата времени.

Премьер-министр поднялся со своего места:

– Ну и черт с тобой, Ласков! Убирайся отсюда, пока я не отправил тебя на передовую и не послал в наряд мыть сортиры! – Он повернулся к Талману: – Вам есть что сказать, прежде чем вы оба уйдете отсюда, генерал?

Талман перевел дыхание, усы его шевельнулись. Он глубоко вздохнул и с видимым усилием выдавил из себя:

– Сэр, мне кажется, мы действительно должны произвести разведку самостоятельно, понимаете ли… я имею в виду, что у нас большой опыт, а иракцы могут не иметь достаточно опыта, и у нас нет с ними достаточной связи, и все может полететь кувырком. По крайней мере, мы можем попросить американцев, чтобы их «SR-71» сделал высокочувствительные снимки. Им не надо спускаться низко, но, может быть, удастся сделать хорошие фотографии…

Премьер-министр поднял руку:

– Остановитесь. Хватит.

Он повернулся к членам Объединенного совета, которые явно начинали проявлять нетерпение, кивнул, и они покорно склонились к нему, обсуждая шепотом, что же следует предпринять. Наконец премьер-министр взглянул на возмутителей спокойствия:

– Спасибо, джентльмены. Мы разберемся в ситуации. Спасибо. Да, вы можете идти. Пожалуйста.

Талман, а вслед за ним Ласков медленно направились к двери. Казалось странным – даже более чем странным, подумал Ласков, что их попросили покинуть помещение перед тем, как заняться обсуждением вопроса государственной важности. Вот оно, последствие ухода из коридоров власти. Все, что ты должен знать, ограничивается ежемесячными инструкциями по почте. Взамен власти ты получаешь душевное спокойствие и свободу мысли, а еще скуку.

Ласков подошел к двери и обернулся. Он понятия не имел, о чем шепчутся члены Объединенного совета, но все же с некоторым облегчением заметил, что именно они, в отличие от членов Кабинета министров, склонны прислушиваться к мнению премьер-министра. И он не смог удержаться от последнего выпада:

– Они в Вавилоне, и они живы. Я это чувствую. Мы не имеем права на перестраховку. Что бы вы сейчас ни решили, решение должно оказаться в пользу их благополучия и дальнейшего благополучия нации. Не принимайте решения на основании ваших личных карьерных амбиций.

Кто-то – Ласков не понял кто – заметил:

– Легко говорить, когда ваша карьера уже закончена, генерал.

Ласков резко повернулся и вышел.

Премьер-министр дождался, пока военные отойдут подальше.

– Я не знаю, откуда Ласков получил свою информацию на этот счет, и, как вы мне только что напомнили, мы не знаем, откуда получил информацию Хаим Мазар. Но если Мазар прав насчет военно-воздушного атташе Ричардсона, тогда американцы перед нами в долгу. Так, по крайней мере, мне кажется. – Он бросил взгляд на цветную фотографию на стене – подарок американцев. – Да, мы можем попросить их направить «SR-71» над Евфратом – специально для нас. И тогда будет ясно, прав ли Ласков. – Он вновь отхлебнул кофе. – Очевидно, существует ангел или иное небесное создание, летающее вокруг некоторых и нашептывающее им в ушко. Кто-нибудь из присутствующих получал информацию таким образом? Нет? Ну что же, значит, мы не относимся к числу избранных, вот и все. Перерыв десять минут, леди и джентльмены.

26

Шержи дул по всему Вавилону, неся с собой тонны пыли и песка. Окопы и укрытия, с таким трудом вырытые в глине, через несколько минут наполнились до краев. Ловушки оказались засыпанными, а предупреждающие устройства снесены ветром. Яму, в которой хранились оставшиеся запасы зажигательной смеси, покрыл слой песка, а алюминиевые рефлекторы и грубо сколоченные щиты от солнца улетели вместе с ветром. Пальмовые листья, укрывавшие крышу пастушьей хижины, разлетелись, и песок сыпался прямо на раненых. Оружие пришлось заворачивать в полиэтилен или тряпки, чтобы предохранить от пыли. Мужчины и женщины оборачивали тряпками лица, словно бедуины в пустыне, и, низко согнувшись, передвигались под ударами несущего пыль ветра.

И только «конкорд» одиноко и несгибаемо стоял на вершине холма, словно терпеливо переживая еще один позор – с тем же высокомерным спокойствием и безразличием, которое проявлял с самого начала посланных ему судьбой испытаний. Ветер со стонами прорывался сквозь его израненную кожу и оставлял после себя грязные следы.

В переполненной ранеными пастушьей хижине Хоснер и Берг разговаривали с раввином и Бет Абрамс.

– Состояние большинства довольно стабильное, – объяснял Левин, – но если в ближайшее же время они не получат медицинской помощи, то инфекции и осложнения убьют многих.

Хоснер и Берг вышли на воздух и снова принялись мерить шагами периметр укреплений. Берг прокричал Хоснеру в ухо:

– Я знаю арабов. Они воспримут ветер как сигнал к атаке.

– Надеюсь, они увидят в нем знамение, чтобы убраться отсюда ко всем чертям, – прокричал в ответ Хоснер.

Он взглянул на небо. Луна уже достигла зенита и скоро начнет снижаться. Облака пыли почти скрывали ее свет. Время от времени пыль поднималась так высоко, что прятала и саму луну, и тогда на несколько секунд на холме воцарялась тьма. Хоснер взглянул на склон холма и подумал, что будь сейчас ашбалы в десяти метрах отсюда, их никто и не заметил бы.

Берг поплотнее закутал голову и лицо рубашкой:

– Даже если каким-то чудом станет известно, где мы находимся, все равно в этих условиях никто не сможет прийти нам на помощь.

Хоснера куда больше волновала мысль о возможном нападении противника:

– Если не удастся выставить хотя бы несколько наблюдательных постов, нас наверняка застанут врасплох.

– Но посылать кого-то туда, вниз, на верную смерть…

Разделение ответственности и власти показалось Хоснеру странным. Нет, не странным. На самом деле оно просто-напросто раздражало.

– Ну все равно, фельдмаршал, я пошлю по крайней мере одного человека – мужчину или женщину – к основанию склона. А вообще-то могу пойти и сам.

Бергу идея показалась довольно занятной, однако он не проронил ни слова.

Мужчины повернули на запад, и внезапно ветер подул им в спину с такой силой, что пришлось пригнуться, с трудом сдерживаясь, чтобы не сбиться на бег. Когда приблизились к первому посту, над рекой, то наткнулись в укрытии на двух женщин, которые крепко спали, укрывшись голубым казенным одеялом, занесенным пылью. Руки и ноги, видневшиеся из-под него, тоже были все в пыли.

Хоснер невольно вспомнил лекцию Добкина о сходстве между ушедшими в землю городами и людьми, укрытыми саваном. Он внимательно смотрел на две неподвижные фигуры. Опасность атаки ашбалов на этом склоне невелика. Скорее всего здесь их и вовсе не осталось. А если кто-то и засел, разве при таком ветре они смогут что-либо совершить? Кроме того, все это отошло сейчас на второй план. При виде двух спящих женщин сердце Хоснера дрогнуло. Во время своих инспекций он подобно миллиону других офицеров и начальников до него свято верил в душе, что никогда не застанет часового спящим. Сон, такой естественный и невинный в мирной жизни, в военных условиях в любой армии мира моментально становится страшным преступлением для человека на посту.

Хоснер присел на корточки рядом с женщинами и громко кашлянул. Он надеялся, что часовые тут же подскочат и все дело запросто можно будет обратить в шутку, однако его присутствие никак не повлияло на ситуацию на посту. Он чувствовал на себе тяжелый взгляд Берга. Да, девушки, без сомнения, крепко спят. Протянув руку, он осторожно сдвинул одеяло. Эсфирь Аронсон. Сдвинул еще. Мириам.

Одна из двух спящих должна быть на посту. Другая спала совершенно законно. Одна должна продолжать жить и разделить судьбу своего народа, другую же следовало казнить в течение часа.

– Мириам!

Ни одна из фигур не шевельнулась.

Берг подвинулся так, чтобы попасть в поле зрения Хоснера, и тоже присел на корточки. Осторожно поднял лежащий в пыли «АК-47». Хоснер прекрасно понимал, что это установленная военная процедура и что ситуация резко катится по наклонной плоскости.

Он пристально посмотрел на Берга, но ничего не смог прочитать на его лице. Этот человек умел надевать непроницаемую маску. Собирается ли Берг замять дело? Хоснер на мгновение задумался, что бы предпринял он сам, окажись здесь один, как обычно при обходе аванпостов. Конечно, постарался бы спустить все на тормозах.

Хоснер положил руку на плечо Мириам и легонько потряс ее:

– Мириам! – Голос его заметно дрожал, рука тряслась. – Мириам!

Внезапно он рассердился – на то, что пришлось оказаться в этом нелепом положении, на то, что судьба поставила его перед очередным выбором.

– Мириам, черт тебя подери!

Женщина вздрогнула и подскочила, явно еще не понимая, что происходит.

Берг подвинулся ближе и довольно грубо схватил ее за руку.

– Когда ваша очередь дежурить? – резко спросил он.

Она все еще не пришла в себя и не воспринимала реальность:

– Что? А, на посту… С полуночи до двух и с четырех до рассвета. А что? – Она растерянно посмотрела вокруг, увидела Хоснера, потом спящую рядом Эсфирь Аронсон. И теперь уже поняла все.

Берг взглянул на часы. Была четверть первого.

– Эсфирь Аронсон будила вас, чтобы вы ее сменили? – Он говорил громким, металлическим голосом. – Ну?

Мириам посмотрела на Хоснера, но тот отвел взгляд.

– Она вас будила? – еще резче переспросил Берг, сжав руку женщины.

– Да.

– В таком случае вы арестованы за сон на посту. И должен предупредить, что это тяжкое нарушение устава, миссис Бернштейн.

Мириам поднялась на ноги и выпрямилась на ветру. Волосы и одежда развевались, песок летел в лицо.

– Понимаю. – Она повернулась и посмотрела Бергу в глаза. – Конечно, я все прекрасно понимаю. Я подвергла опасности жизни остальных и должна сполна заплатить за это.

– Совершенно верно, – произнес Берг и повернулся к Хоснеру. – Не так ли?

Хоснер с трудом подавил желание сбросить Берга вниз, через заграждение. Опустил голову, взглянул на крепко спящую Эсфирь Аронсон, потом снова поднял глаза на Мириам. Его непопулярность, и прошлая, и настоящая, объяснялась приверженностью так называемой тевтонской дисциплине. Раньше это никогда не мешало Якову. В той цивилизации, где он существовал, всегда находились люди, умевшие смягчить его тиранию. Сейчас рядом с ним оказался человек, который либо блефовал, либо действительно намеревался пристрелить Мириам Бернштейн в качестве примера для остальных. Все это казалось абсолютно невероятным, но тем не менее такое могло случиться. Разве они не угрожали убить и его самого?

– Я не прав? – переспросил Берг. – Разве это не правильно, что Мириам Бернштейн должна заплатить за то, что подвергла страшной опасности жизни почти пятидесяти женщин и мужчин?

Хоснер вновь посмотрел на Мириам, с шарфом, закинутым ветром прямо в лицо, так похожую на потерянного ребенка.

– Да, – наконец произнес он, – мы должны судить ее… утром.

– Нет, сейчас, – возразил Берг. – Утра для нас может и не быть. Дисциплина на передовой обязана быть неукоснительной и суровой. Вот как это делается. Сейчас.

Хоснер придвинулся ближе к Бергу:

– Утром.

* * *

Генерал Добкин лежал на соломенной подстилке в глиняной хижине. Ветер пробивался сквозь закрытые ставни и закидывал его прекрасным чистым песком. Тусклая масляная лампа посылала вокруг нетвердый, но живой свет. Человек, лежащий рядом, пошевелился, а потом застонал. Добкин понял, что тот очнулся, и обратился к незнакомцу на сносном арабском:

– Кто вы?

– Кто вы? – словно эхо, переспросил тот.

Добкину сказали, что человека тоже вытащили из реки. Он оказался без рубашки и босиком, но в замызганных защитного цвета штанах. Старик, которого звали Шер-яшуб, спрашивал Добкина, еврей ли тот второй человек. Добкин соврал, сказав, что не знает. Он был почти уверен, что это ашбал, но утверждать опасался. Шер-яшуб, служивший раввином в старинном смысле этого слова, то есть не посвященный в сан учитель и советчик, поинтересовался, есть ли препятствия к тому, чтобы незнакомца тоже положили в хижину и ухаживали за ним. И Добкин ответил, что нет причин, по которым всего этого нельзя делать.

Сейчас, прежде чем заговорить, генерал долго и внимательно рассматривал незнакомца:

– Я рыбак. Моя лодка перевернулась на ветру. Меня ранило. А эти евреи нашли меня и спасли.

Мужчина лежал на боку лицом к Добкину. Масляная лампа тускло освещала лицо, и генерал едва сдержал вздох изумления, когда увидел его в первый раз. Уродство явно не было следствием недавних ранений, шрамы казались старыми. Генерал заметил, что ашбал – в этом он уже не сомневался – оценивающе разглядывает его: прическу, руки, лежащие поверх одеяла. Башмаки лежали в углу, в тени, и незнакомец их не видел, но и без того было ясно, что сказка насчет рыбака с Евфрата не выдержала испытания.

Человек осторожно перевернулся на спину:

– Да, рыбак. Это, конечно, здорово – быть обязанным этим евреям и своим спасением, и нынешним комфортом.

– Несчастье странным образом сводит людей, – согласился Добкин.

Он взглянул на незнакомца. Да, точно. Он видел его на линии укреплений. Тогда лицо промелькнуло неясным кошмаром, но сейчас оно стало реальностью.

– Как мне вас называть?

– Саид Талиб. А ваше имя?

Добкин колебался. Он с трудом подавил желание представиться как Бенджамин Добкин, генерал от инфантерии израильской армии.

– Зовите меня просто Рыбак.

Конечно, его арабский оставлял желать лучшего, но приходилось пользоваться им, чтобы Талиб имел повод поддерживать фарс. Каждый из них лишь ждал первой возможности вцепиться другому в глотку, и неловкое слово могло спровоцировать схватку. Интересно, видел ли Талиб его там, на холме, а если видел, то запомнил ли его лицо? Насколько серьезно ранен этот человек, спрашивал себя Добкин, и насколько серьезно ранен он сам? Генерал попытался напрячь под одеялом мышцы и глубоко вздохнул. Кажется, силы начали возвращаться к нему.

Масляная лампа, представлявшая собой глиняную миску с фитилем, плавающим в каком-то жире, отбрасывала тусклый свет на участок пола между ними. Добкин неспешно огляделся. Рядом ничего не было. Осторожно он провел рукой по телу. Нож исчез. Нужно где-то раздобыть нож. В нагрудном кармане генерал нащупал что-то твердое. Пазузу. Они вернули ему эту смешную фигурку.

Добкин и Талиб лежали, глядя друг на друга, прислушиваясь к вою ветра и наблюдая за мерцанием лампы.

– Так как улов, Рыбак?

– До вчерашнего дня был неплох. А чем вы занимаетесь?

– Перепродаю финики.

Время от времени маска дружелюбия слетала то с одного, то с другого, и тогда в глазах светились ненависть, страх и угроза.

– А как оказались в реке?

– Так же, как и вы.

Разговор иссяк, и долгое время оба лежали неподвижно. Добкин ощущал, как пересыхает у него во рту, как напрягаются и начинают подрагивать мышцы.

Неожиданно ветер распахнул ставню, лампа тут же погасла, и мужчины с диким криком вцепились друг в друга.

* * *

Дебора Гидеон лежала голая на кафельном полу в кабинете управляющего гостиницей. Длинные багровые рубцы – следы ударов хлыста – и множество ожогов от сигарет покрывали ее спину. На бедрах, ногах, ягодицах запеклась кровь от ран, нанесенных, казалось, каким-то животным.

Ахмед Риш вымыл руки и ополоснул лицо.

– Застрелите ее, – коротко бросил он Хаммади.

Хаммади немедленно подозвал дежурного, сидевшего за столом:

– Касым!

Риш вытер руки. Рассказ девчонки о численности израильских отрядов, укреплениях и диспозиции лишь подтверждал то, что он уже и так знал из других источников. Но теперь есть возможность продемонстрировать собственную информированность и укрепить авторитет.

– Мы можем оказаться на холме уже через час, Салем, если шержи останется с нами. Он буквально занесет людей на вершину и скроет передвижения и звуки.

Хаммади согласно кивнул. Аллах послал им ветер, потому что если бы не высшие силы, то наверняка и он сам, и Риш уже лежали бы мертвые, убитые своими собственными людьми. Странно, но казалось, что Риш этого не понимает.

– Я соберу людей.

– Хорошо.

Он посмотрел вниз, на Дебору Гидеон, потом на дежурного, который также разглядывал девушку.

– Да-да, Касым, можешь попользоваться ею. А потом застрели, сожги труп, а пепел развей над рекой. Не хочу вещественных доказательств. – Он повернулся к Хаммади: – Военные действия – одно. А пытки и убийство – совсем другое. Завтра мы должны вести с Израилем переговоры о заложниках.

Хаммади вновь кивнул в знак согласия. Риш строил изящные и бессмысленные логические цепочки, на которые способен лишь безумец. Если бы этот человек не предстал героем в глазах всего палестинского народа, Хаммади своими руками убил бы его уже давным-давно. Воспоминание о том, как Риш, стоя на четвереньках, кусал эту девчонку, едва не вызвало приступ тошноты. Ему самому приходилось пытать людей, но то, что только что вытворял Риш, представало чем-то абсолютно иным. Несомненно, удары хлыста и сигаретные ожоги ранили ее гораздо больнее, чем укусы, но именно ужас при виде этого сумасшедшего, рычащего, воющего и вгрызающегося в ее тело, заставил девчонку рассказать все, что он хотел узнать. Вряд ли ее можно винить. Единственное, хотелось бы надеяться, что люди на улице не понимают, что происходит здесь, в доме. Хаммади резко повернулся и вышел из комнаты через маленький коридор на веранду.

Последние из его людей, примерно пятьдесят женщин и мужчин, сидели, скрестив ноги, в открытых палатках, держа руками шесты, к которым крепились тенты. Хаммади дунул в свисток, и ашбалы бросили тенты и подошли к веранде. Они стояли на ветру, закутав рты шарфами и надвинув на глаза капюшоны. Хаммади поднял руку и попытался перекричать ветер.

– Аллах послал нам этот шержи! – начал он.

* * *

Хоснер стоял на крыле самолета и наблюдал, как люди, закутанные в разнообразные странные одежды, шагают, словно призраки, в пыли под порывами ветра, пробираясь при свете луны.

Он повернулся и вошел в кабину. Шум ветра и песок, шуршащий и стучащий по обшивке, делали все разговоры на борту невозможными. Отверстия, просверленные в крыше для вентиляции во время дневной жары, сейчас пропускали внутрь пыль, и потому на полу в проходах уже намело несколько кучек. Он прошел в конец кабины через дверь, ведущую в хвостовой отсек. Рядом с отсеком находилось небольшое багажное отделение, отгороженное сломанной переборкой. Здесь все еще слабо пахло керосином, расплавившейся пластмассой и сгоревшей одеждой.

Мириам Бернштейн соорудила себе подстилку из остатков одежды и уселась на полу, прислонившись спиной к стене и подтянув ноги к подбородку. При свете маленького фонарика, который кто-то ей дал, она читала книгу. Тусклый свет шел и сверху – в потолке светила дежурная лампочка.

Сквозь сломанную перегородку Хоснер видел внутренности хвостового отсека. Свисающие электрические провода и гидравлические цилиндры в холодном лунном свете приобрели фантасмагорический вид. Хоснеру вдруг подумалось, что в любых руинах заключена некая необычная, гротескная красота. Даже в этих технологических развалинах, ставших напоминанием о том, как и по чьей вине они оказались здесь.

Хоснер посмотрел на Мириам. Она оторвалась о книги и подняла глаза:

– Уже пора?

Он откашлялся и попытался говорить погромче, чтобы перекричать ветер:

– Она сказала, что не будила тебя. Сказала, что заснула на посту и даже не попыталась тебя разбудить.

Мириам аккуратно закрыла книгу и положила ее на колени:

– Она врет, чтобы выгородить меня. Она меня разбудила, а я потом снова заснула.

– Не старайся быть благородной, Мириам.

Он взглянул на обложку книги. Альбер Камю, «Незнакомец».

– Почему же? – Она погасила фонарик. – Это внесло бы разнообразие в жизнь группы.

– И не пытайся критиковать то, что и как мы здесь делаем.

– Осужденные имеют полное право критиковать все, что пожелают. Так что, пора?

– Нет еще.

Повисло молчание, и никто из двоих не торопился его нарушить. Наконец заговорила Мириам. Голос прозвучал насмешливо и воинственно.

– Прошу прощения. Я не имею права критиковать, поскольку я – одна из вас. Ведь я убила ту девушку.

– Возможно, действительно убила.

– Разница в том, что у меня не было выбора. А ты в данном случае имеешь выбор.

– Нет, не имею. Самозащита означает разное для разных людей. Для некоторых из нас – это убить кого-то, кто нам угрожает. Для других – выстрелить только после того, как выстрелили в тебя. Данный случай – тоже случай самозащиты, Мириам. Самозащиты общества от уклоняющихся от службы и злоумышленников. Дело всего лишь в том, как преподнести факты. В том, как воспринимаются необходимость и обязанность.

Она поняла, вернее, всегда понимала все, что он говорил:

– Так что, кто пойдет под суд?

– Вы обе. Если, конечно, действительно виновная не признается сама.

– Но я уже призналась.

– Ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду.

– Мы обе будем лгать.

– Не сомневаюсь, что будете. Но на сей счет тоже существует пункт в уставе. Вы обе будете признаны виновными по свидетельству нас с Бергом.

– И все-таки это спектакль, или же вы действительно намереваетесь пристрелить одну из нас или даже обеих?

Хоснер закурил. Интересно, удастся ли ему убедить кого-то заседать в военном трибунале, не говоря уже о том, чтобы собрать расстрельный взвод. Какова же тогда цель этого упражнения? Показать всем, что игра должна вестись по правилам до самого конца? Вселить страх в измученных мужчин и женщин, которые могут вздремнуть на посту или же медленнее, чем положено, выполнят приказы и распоряжения? Или же это способ Берга хоть немного унизить лично его, Хоснера?

– Ну так как? Намереваетесь вы нас расстреливать или же нет? Если нет, то выпустите меня отсюда. У меня много дел. Если собираетесь организовывать суд, делайте это сейчас и не заставляйте нас ждать до утра.

Хоснер бросил сигарету на пол и сверху вниз взглянул на Мириам. Лунный свет, пробивавшийся сквозь иллюминатор, бледно освещал ее лицо. Женщина смотрела на него, подняв голову, и лицо ее вовсе не выражало той твердости и непокорности, которые звучали в голосе. Лицо казалось доверчивым и открытым, готовым принять все, что он скажет. Внезапно Яков осознал, что любая их встреча вполне может оказаться последней.

– Ты сам нажмешь на курок, Яков?

В вопросе звучала искренняя заинтересованность, будто она спрашивала его мнение о смертной казни вообще.

Хоснер сделал шаг, чтобы быть к Мириам поближе. Казалось, он не может решить, что сказать или сделать. Потом неожиданно опустился рядом с ней и положил руки на се обнаженные колени:

– Я… Прежде, чем я смогу нанести тебе какой-нибудь вред, я убью себя. И готов убить всякого, кто может причинить вред тебе. Я люблю тебя.

Вырвавшиеся слова, казалось, не удивили его настолько, насколько удивили ее.

Мириам отвернулась и пристально смотрела через дыру в перегородке.

Он схватил ее за колени и довольно сильно встряхнул:

– Я люблю тебя.

Она повернулась к нему и кивнула. Руками накрыла его руки. Голос Мириам звучал хрипловато, тихо:

– Прости меня за то, что поставила тебя в это двусмысленное положение, Яков.

– Но ты же понимаешь, что все жизненные убеждения ровным счетом ничего не стоят, когда дело доходит до этих решений – как их называют, решений сердца.

Он с трудом улыбнулся. Она улыбнулась в ответ:

– Но это не так. Ты казался достаточно настойчивым. Настойчивый негодяй, так бы я сказала. – Она едва не рассмеялась. – Но мне действительно очень жаль, что я ставлю тебя в такую ситуацию. Тебе было бы легче застрелить Эсфирь Аронсон?

– Прекрати сейчас же. Я вытащу вас обеих.

Мириам сжала его руки.

– Бедный Яков. Лучше бы ты остался на вилле своего отца. В богатстве и праздности.

– Поедешь со мной к отцу на Пасху?

Он внезапно подумал, что если задаст ей этот вопрос, то жизнь его изменится.

Мириам улыбнулась, потом взяла его руки в свои и поднесла их к лицу.

А Хоснер почувствовал, как затрепетало его сердце, чего не случалось давным-давно. Он помолчал минуту, словно проверяя, стоит ли говорить то, что рвалось из души:

– Извини. Я избегал тебя раньше.

Ее ответ прозвучал мягко и спокойно:

– Я все понимаю.

– Понимаешь?

– Да. Это – будущее. У нас нет будущего.

Она положила голову Хоснеру на грудь. Он притянул ее ближе:

– Ты права. Действительно, нет.

Он хотел жить. Хотел иметь будущее. Но в то же время прекрасно сознавал, что даже если и будет жить, то все равно потеряет эту женщину. Ласков или ее муж. Или кто-нибудь еще. Ее отберут у него. Их отношения не имеют продолжения. И если… нет, когда это случится, он пожалеет, что не погиб в Вавилоне.

Сейчас Мириам плакала, и ее плач звучал для Хоснера так же, как ветер, – всепоглощающей и всеобъемлющей печалью.

Он почувствовал ее слезы на своем лице и сначала подумал, что это его собственные слезы. Все так печально, словно просыпаешься после щемяще-сладкого сна о детстве, и чувствуешь застрявший в горле комок, и видишь туман перед глазами. Весь день окрашивается в меланхолические тона, и ты ничего не можешь поделать, поскольку это сон. Именно такую печаль ощущал он рядом с Мириам.

Они приникли друг к другу, и она все плакала и плакала. А Хоснер не мог придумать те слова, которые надо сказать, чтобы она перестала плакать, и тогда ему в голову пришла мысль, что она имеет полное право вот так плакать. Да, подумал он, плакать, кричать, делать все, что захочет. Это лучше, чем молчаливое страдание. Молчаливое страдание – удел дураков. Вот Мириам, которую каждый знает и в Иерусалиме, и в Тель-Авиве. Пусть все увидят ее боль. Если бы каждый открыто страдал при встрече с несправедливостью, варварством или злостью, именно тогда он сделал бы первый шаг навстречу гуманности. Почему люди должны молча идти к своей смерти? Кричите. Рыдайте. Войте.

И, словно услышав его мысли, Мириам откинула назад голову и протяжно завыла.

Правильно, Мириам. Кричи. Они пили твою кровь, растерзали твою семью, украли твое детство, забрали твоего мужа, убили твоего сына, уничтожили твоих друзей и оставили тебя здесь одну, рядом с этим вот человеком, Яковом Хоснером. Ты действительно имеешь полное право плакать и кричать.

Ее рыдания стали громче, громче ветра, и Хоснер прекрасно понимал, что и Беккер уже может ее слышать, и, возможно, ее слышат даже снаружи, но ему не было до этого никакого дела.

– Если я смогу хоть что-нибудь сделать, Мириам, то обязательно сделаю.

Она кивнула, чтобы показать, что все поняла, а потом внезапно двумя руками схватила голову Хоснера и, прижав к себе, поцеловала его так, как целовала мужа, уходившего на войну.

– Иосиф, – прорыдала она его имя. – Яков.

Она пробормотала и что-то еще, что Хоснер не смог разобрать.

Он губами ощутил слезы на ее лице и шее. Иосиф. Тедди. Яков. Какая разница кто? Все равно – до тех пор, пока ей с ними хорошо и они не причиняют страданий. Хоснер даже хотел, чтобы ее муж оказался жив. Сказать ли ей, что Риш обо всем знает? Нет, никогда. Он никогда ей этого не скажет. Но пока Мириам дожидается Иосифа Бернштейна, пусть Тедди Ласков или кто-нибудь еще даст ей то, в чем она так нуждается. Он очень желал бы сделать это сам, но ведь это невозможно. Он не увидит больше Иерусалим, да если бы и увидел, то не стал бы ее утешением за пределами Вавилона. Яков лизнул ее слезы – так, как одно животное зализывает раны другого.

* * *

Добкин еще никогда не ощущал вкус крови и пота другого человека, и сейчас его поразило, насколько же солеными они оказались. Араб вцепился ему в пах, а он – в дыхательное горло. Цель у обоих была лишь одна – прикончить врага, но, безоружные, они поначалу не понимали, как это сделать. Они начали колотить друг друга, попадая то в голову, то в грудь. Талиб разбил глиняную миску-лампу о голову Добкина, и кровь вперемешку с жиром текла по его шее и спине. Но природа сама позаботилась о защите этих частей тела. Тогда на поверхность поднялись древние дикие инстинкты, спрятанные глубоко в человеческом естестве. Каждый чувствовал, как по спине бегут мурашки, а волосы становятся дыбом. Им самим трудно было представить, во что они превратились. Они инстинктивно находили на теле противника слабые точки, почему-то оставленные природой без защиты.

Добкин изо всех сил сжал челюсти, стараясь превозмочь дикую боль. Он не попал в вену, но знал, что хрящ дыхательного горла не выдержит, если он не ослабит хватку. Талиб же старался покрепче ухватиться за мошонку, но Добкин оказался гораздо крупнее и не переставая колотил его коленями. Сплетясь в клубок, мужчины катались по земляному полу хижины. Талиб прицелился генералу в глаза, однако тот плотно зажмурился и глубже уткнулся в шею врага. Битва не на жизнь, а на смерть в самом прямом смысле слова проходила в полнейшем молчании. И ни одному из них даже не пришла в голову мысль попросить пощады.

А в соседней хижине, буквально в двух шагах через узкую улочку, двое назначенных охранять раненых и присматривать за ними преспокойно варили травяной чай, разведя в очаге огонь, бросив стебли чертополоха и рассказывая друг другу истории, чтобы как-то скоротать время дежурства. И они не слышали ровным счетом ничего необычного – все тот же свист ветра и хлопанье ставен.

Добкин не мог больше выносить боль. Еще не затянувшаяся рана на бедре кровоточила, и он чувствовал, что сейчас лишится сознания. Нащупав в кармане терракотовую фигурку, генерал с силой ударил ею Талиба по уху. Крыло бога ветра раскололось от удара. А крик араба потонул в порыве распахнувшего ставни ветра.

Оглушенный араб ослабил хватку, и Добкину удалось вырваться из его рук. Острым краем крыла божка он ударил еще раз по здоровому глазу араба. Ашбал издал дикий крик и закрыл лицо руками. Острый конец крыла тут же вонзился ему в шею. Струя крови резко ударила Добкину в лицо.

Талиб повалился на пол, держась рукой за горло и издавая булькающие звуки. Еще несколько раз мужчины столкнулись в тесной темной комнате, извергая при столкновении животные звуки. В агонии Талиб забрызгал кровью и пол, и стены хижины.

Наконец Добкин сумел забиться в угол и там застыл в неподвижности. Прислушиваясь, удостоверился, что араб затих навсегда, и лишь тогда лег на спину, изо всех сил пытаясь сохранить сознание. Он без конца отплевывался, пытаясь изгнать изо рта вкус крови, но понимал, что это ему не удастся никогда.

27

Ласков и Талман с огромным удивлением услышали, что их приглашают вернуться в кабинет премьер-министра.

Ласков внимательно слушал, как фотоаналитик Эзра Адам докладывает о своих наблюдениях. Молодой человек говорил намеренно бесстрастно, но Ласков прекрасно понимал смысл его речи.

– Я обнаружил пропавший «конкорд». Поверьте мне. Отправляйтесь туда, к ним.

В течение долгих лет Ласков слышал слишком многих фотоаналитиков, чтобы ошибиться в значении и тона, и слов. Адам изучил каждый из дюжины ультракрасных высокочастотных снимков, которые по просьбе Израиля были сделаны американцами всего лишь несколько часов назад.

Собравшиеся министры и генералы, большинству из которых скопление темных и светлых точек совсем ничего не говорило, следили за логикой Адама по своим собственным комплектам фотографий.

Молодой человек положил на стол еще одну фотографию и посмотрел на премьер-министра:

– Итак, вы видите, сэр, достаточно трудно читать ночные фотографии, сделанные, когда – как вы это называете? – шержи швыряет пыль, да еще и с большой высоты. Нам действительно следовало бы сделать собственные снимки с меньшей высоты, но, конечно, я понимаю, что здесь присутствуют политические…

– Продолжайте, молодой человек, – внезапно вступил в беседу генерал авиации, – пусть на этот счет беспокоятся члены парламента.

– Хорошо, сэр. Так вот, перейдем к фото номер десять. Оно похоже на другие. Я раньше встречался с подобным. Здесь мы наблюдаем разброс повышенной температуры. Можно говорить о том, что там шел бой…

– Или находится стоянка пастуха, – перебил один из генералов.

– Или деревня, – добавил министр кабинета, который еще час назад и понятия не имел об инфракрасной фотографии, но быстро все схватывал.

– Конечно, – согласился Адам. – Могло бы быть и то и другое. Но когда имеешь с этим дело, то появляется определенное чувство. Прежде всего, ничего не известно о наличии в этом месте деревень. Пожалуйста, посмотрите на прозрачную накладку – археологическую карту Вавилона. Деревня Квейриш находится в километре к югу от этих тепловых источников, недалеко от Ворот богини Иштар. Кроме того, деревни выглядят по-другому. И свет очагов и ламп в деревне, а также свет пастушьей стоянки дает совсем другие тепловые отпечатки, какие вы можете увидеть в деревне Квейриш. Основываясь на спектрографическом анализе снимков, я имею основания полагать, что на этом склоне горел фосфор. А вот здесь, в квадрате один-три, обратите внимание на размер источника тепла. Конечно, он неясный, но должен быть большим по площади. Видите? Это самолет, двигатели которого не работали по крайней мере двадцать четыре часа, а может быть, и больше. Затем здесь – серия полосок, словно движутся грузовики или поднимается в небо легкий летательный аппарат. Видите эти места на каждой из фотографий? Это может быть легкий самолет, барражирующий над холмом.

Ласков прекрасно понимал, что для гражданских людей, заполнивших комнату, все это звучит очень и очень подозрительно. Но к его удивлению, премьер-министр внезапно остановил докладчика, не дав ему закончить фразу:

– Я верю вам, сержант Адам. Бог знает почему, но верю. – Потом, вызвав еще большее удивление, он повернулся к Ласкову, а не к своим военным советникам: – Ну, Ласков, рассказывайте нам теперь историю на основе этих таинственных пятен.

Ласков окинул взглядом комнату:

– Может быть… конечно, мы всего лишь предполагаем…

– Нет-нет, – прервал его премьер-министр, – без предположений. Мне нужно одно из ваших божественных озарений. Что означает вот это? – Он помахал одной из самых загадочных фотографий. – Что кроется под этим, генерал?

Ласков вытер лицо платком.

– Ну, это означает, сэр, что «конкорд» был принужден к посадке в Вавилоне «лиром». Мы знаем, как это могло произойти. Разумеется, на борту террористов не было, поэтому пилот «конкорда» Беккер, вероятно, посовещавшись, посадил лайнер за территорией, контролируемой террористами, которые ждали на земле.

Ласков прикрыл глаза и, казалось, задумался. Через несколько секунд он снова их открыл, но теперь взгляд его стал отсутствующим. Он продолжал:

– На протяжении нескольких минут пассажиры имели выбор: спастись бегством или вступить в бой. Нет, на самом деле выбора у них не было. Как выясняется, «конкорд» стоит на берегу Евфрата, то есть они оказались отрезанными. Отступать им было некуда, кроме как в реку. Террористы наверняка сразу же их окружили, чтобы отрезать все пути отступления. Поэтому они и решили остаться и сражаться. Они оказались на занесенной землей и песком крепости – вовсе не худшая из позиций. Посмотрите на карты. А кроме того, у них ведь есть один «узи» и одна винтовка «М-14» с ночным прицелом, а в придачу с полдюжины единиц ручного оружия. Если бы террористы начали подниматься на склон, возможно, не подозревая ничего особенного, их тут же могли перебить. Арабы растерялись бы. Возможно, при отступлении они оставили еще какое-то оружие. Конечно, они продолжали бы наступать…

Ласков помолчал, собираясь с мыслями.

– Радиосвязь с «конкордом» невозможна: ее глушат. Они не могут передать никаких сигналов. Из наших источников мы знаем, что где-то недалеко от Хиллаха расположен передатчик, генерирующий радиопомехи. Само по себе это не есть что-то из ряда вон выходящее – у нас много подобных сообщений. Но сейчас именно оно приобретает особый смысл. – Он снова помолчал и обвел взглядом сидящих. – Поэтому они терпят и ждут – ждут, пока кто-нибудь придет им на помощь. – Он прямо посмотрел на премьер-министра.

Премьер-министр выдержал взгляд:

– Да, вот это история, генерал. Не можете ли вы и меня настроить на ту небесную радиоволну, которая так исправно служит вам? – Он замолчал, в задумчивости постукивая карандашом по столу. – Итак, вы считаете, что там всего лишь несколько террористов? Настолько мало, что люди с «конкорда» в состоянии успешно противостоять им?

Вновь заговорил давно молчавший фотоаналитик:

– Сэр, если там шел бой, как можно судить по этим фотографиям, то это был истинный ад. Вся поверхность холма длиной в полкилометра представляет собой зону тепловых излучений.

– Ну тогда, – парировал премьер-министр, – это были не наши люди. Наши не смогли бы вести полномасштабную битву с намного превосходящими силами арабов. Возможно, то, что мы здесь имеем, – он постучал пальцем по снимкам, – всего лишь какая-то местная стычка.

– Большой самолет, сэр, – напомнил ему Адам, – и еще один самолет в воздухе.

– К чертям большой самолет, – вспылил премьер-министр, – какая-то расплывчатая, странная муть.

Он с раздражением оттолкнул от себя пачку фотографий. Постучал по столу кулаком, призывая к тишине, полистал какие-то бумаги перед собой, потом откинулся на спинку стула и вздохнул:

– Хорошо. Большой самолет. Большая битва. Почему бы и нет? – Он повернулся к своему помощнику, ответственному за связь: – Есть связь с Багдадом?

– Багдад на линии, сэр, – с готовностью ответил тот, – их президент будет у аппарата через минуту.

Повисло молчание – в томительном ожидании тянулись секунды.

Наконец связной объявил:

– Президент Ирака. Четвертая линия.

Премьер-министр обвел взглядом комнату и снял трубку.

Нажал кнопку четвертой линии и заговорил на вполне терпимом арабском:

– Доброе утро, господин президент. Да, Вавилон.

* * *

Мириам Бернштейн и Эсфирь Аронсон все еще находились под формальным арестом в кабине «конкорда». Хоснер притормозил планы Берга насчет немедленного военно-полевого суда, однако тот оказался весьма упорен – Яков понимал, что истинной целью этого упорства является унижение его, Хоснера. Он подозревал, что Берг больше не верит в его способность к руководству. Берг искренне полагал, что действует в интересах всей группы, и, думал Хоснер, если это включало в себя необходимость пристрелить парочку женщин, тем более что этим он отнимал у соперника два важнейших стимула – Мириам и власть, – то все становится на свои места, получает смысл и оправдание. Берг имел информацию об их с Мириам отношениях, но это ни в малейшей степени не могло изменить его решения, за что Хоснер мог его только уважать. А кроме того, он испытывал искреннюю горечь, что не чувствовал ненависти к Исааку Бергу. Ему нравился Берг, и это плохо. Будь иначе, Берг никогда не зашел бы так далеко, как это случилось.

Вдобавок ко всем внутренним проблемам министр иностранных дел вел несколько запоздалую игру во власть, и у него оказалось немало последователей, не только благодаря его положению официального руководителя группы, но и из-за того, что министр имел достаточно привлекательный план решения их проблем. Ариэль Вейцман утверждал, что арабов на берегу Евфрата больше нет. Поэтому израильтяне имеют полную возможность спуститься по западной стене и отступить за Евфрат – переплыть его. Спасательные жилеты с «конкорда» получат лишь некоторые: раненые и те, кто совсем не умеет плавать.

И Хоснер, и Берг согласились на короткую конференцию для обсуждения предложения министра иностранных дел. Собрание было в тесной кабине самолета. Председательствовал министр иностранных дел.

Слово взял Хоснер:

– Я вполне допускаю, что данная идея может обладать определенной привлекательностью, однако очень и очень сомневаюсь, что Ахмед Риш окажется настолько непредусмотрительным, что станет пренебрегать одним из основных правил военной тактики и не отрежет врагу путь к отступлению.

Яков постарался объяснить это гражданским лицам, однако все, что говорил он, встречало растущий отпор.

Сила Хоснера изначально основывалась на его шести союзниках, фанатично ему преданных: к ним относились Брин, Каплан, Рубин, Яффе, Маркус и Альперн. Однако сейчас Брин был мертв, Каплан, Рубин и Яффе ранены. А кроме того, его люди уже не были единственными на холме, имевшими в своем распоряжении оружие. И сейчас, даже когда он давал дельный совет, это порождало негативную реакцию.

На помощь пришел Берг, который подчеркнул, что, даже если и удастся перейти реку, им все равно не уйти далеко, если Риш обнаружит их исчезновение.

– На открытом глинистом участке вас поймают и перебьют, словно кроликов, пытающихся удрать от стаи шакалов, или даже хуже – вас принудят сдаться.

И все-таки более половины присутствующих стремились уйти из Вавилона. Хоснер понимал: нужно сделать все, чтобы сохранить единство. Будет трагедия, окажись все жертвы и подвиги напрасными, сведенными к нулю элементарным преждевременным паническим бегством.

Министр иностранных дел настаивал на обсуждении вопроса о суде над Мириам Бернштейн и Эсфирь Аронсон с Бергом, однако Берг отказался. Женщины останутся под арестом до тех пор, пока он, Берг, не выберет достойные кандидатуры для заседания в военно-полевом суде. Раввин Левин, не сдержавшись, обозвал его ослом и демонстративно вышел из кабины. На этом конференция была прервана без каких-то планов относительно последующих заседаний.

Ни Хоснер, ни Берг, ни кто-либо другой из заседавших не пожалели о нарушении демократических процедур. Все понимали, что дойди дело до голосования, его результаты дали бы министру иностранных дел основание для опасной и рискованной попытки вывести всех из Вавилона. А исходом такого предприятия стала бы, несомненно, катастрофа. Ариэль Вейцман явно не дотягивал до Моисея, и вряд ли воды готовы были разверзнуться перед ним, поглотив затем армию Ахмеда Риша. Если Хоснер и Берг в чем-то и имели общую точку зрения, то именно в понимании того, что ведение войны ни в коем случае нельзя доверять политикам.

* * *