— Здесь нет никого, подставная фирма, — объяснила Рэйчел. — Мы тут как бы деньги отмывали, когда охотились кое за кем. Вообще половина здания пустует из-за экономического спада. Когда-то и в самом деле была юридическая контора, но разорилась, вот мы офис и позаимствовали — на государственные деньги, так что хозяева были счастливы.

— И кто ваши клиенты — наркобароны или торговцы оружием?

На этом направлении крупные формирования ВСУ и нацбатальонов были разгромлены или отброшены. Однако украинская сторона перешла к тактике малых групп, которые нападают на проходящие конвои, атакуют одиночные машины, совершают теракты, как сказали бы на Западе, «под чужим флагом». Диверсанты передвигаются на машинах с V-знаками и в российской форме, в том числе — наемники, потянувшиеся в Незалежную за длинным рублем. Точнее — гривной. К примеру, в этом районе, по данным разведки, действует группа из 70 человек, половина из которых — чеченцы, часть имеет террористический опыт в Сирии.

— Ну как я тебе скажу, Гарри? Ты же понимаешь… Через несколько месяцев сам прочтешь в новостях, догадаешься.



Босх улыбнулся, вспомнив название на двери: Франко, Бечерра, Райан — ФБР. Забавно.

Семейный ужин. В подвале школы в Катюжанке, Киевской области

— А будущим нанимателям скажут, что этот офис использовало Бюро, чтобы заманивать плохих парней? Как бы друзья тех плохих парней сюда не нагрянули.



Вместо ответа Рэйчел пригласила его к столу. Босх уселся, украдкой разглядывая ее. Волосы, спадающие на плечи, — непривычно. Ему приходилось видеть Рэйчел такой, но не на работе. Черные локоны обрамляли лицо, привлекая внимание к темным глазам.

Об этом мне рассказали в расположении Росгвардии в одном из населенных пунктов, который контролируется подразделениями из Чеченской республики.

— Я бы предложила выпить, но в холодильнике, увы, пусто.

— Нас тут поначалу боялись, — говорят бойцы. — Их всех напугали, что придем мы, начнем всех резать, грабить, насиловать. А мы пришли, спокойно объяснили, что им нечего опасаться, что мы не воюем с мирным населением, что мы будем их защищать. Идем по улице, а тут девочка с отцом навстречу. И цветы нам протягивает. «Видишь, — говорит, — папа. Это не разбойники. Они ничего плохого нам не делают». Маленькая такая, а разговорчивая. Рассказала, что занимается художественной гимнастикой. Даже шпагат хотела продемонстрировать, но без разминки, говорит, плохо получается.

— Ничего, обойдусь.

Она открыла коробку и стала доставать папки.

Днем местные занимаются своими делами, а по ночам собираются в подвале местной школы, которую охраняют росгвардейцы. Спускаюсь вниз. Здесь, похоже, был зал единоборств. В одном конце организована кухня, в другом — на матах — детский уголок. Всего в подвале — около 50 человек. Это те, кто боится в темное время суток оставаться дома.

— Рэйчел, спасибо большое, — сказал он. — Надеюсь, это не очень выбило тебя из колеи?

— Погреб у нас маленький, укрываться негде, — говорит одна из женщин с маленькой дочкой на руках.

— Работа — не слишком, даже интересно… а вот само твое появление — пожалуй.

— Было страшно, мы не знали, кто сюда придет, — признается ее соседка. — Сейчас русская армия нам помогает. И лекарства, и продовольствие, и детские смеси — чем могут. Мы им очень благодарны за это. И за охрану.

Он растерялся:

Я чувствую их напряжение. Они боятся, как признаются мне не на камеру, что, если вернутся украинские войска, их обвинят в сотрудничестве с «оккупантами». Но жить надо сегодняшним днем. Кому-то нужны гормональные лекарства для щитовидки, кому-то обезболивающие при онкологии. С продуктами напряженка. Составляем список необходимого, чтобы передать знакомым волонтерам.

— В каком смысле?

— Заходите на коктейль, — выглядывает из-за мамы четырехлетняя «барменша», которая намешала что-то в маленьких картонных стаканчиках.

— Я теперь не одна, ты же знаешь. Он знает о тебе и о версии одной пули, обо всем. В общем, он был недоволен, когда я проводила вечера за работой для тебя.

Босх молчал, не зная, что ответить. Рэйчел Уоллинг никогда ничего не говорила просто так. Не было ли и здесь скрытого смысла?

14 марта 2022. Ненастоящие полковники

Сначала я не понял, что изменилось на улицах поселков под Киевом. Вроде та же техника вдоль улиц, блокпосты с вооруженными росгвардейцами, посеченные осколками ветки деревьев на обочинах… И вдруг — мужичок на велосипеде. Люди! Их же не было раньше. А сейчас потихоньку вылезают из своих подвалов, поборов страх и сломав стереотипы.

— Извини, — произнес он наконец. — Ты говорила ему, что это просто работа, что меня интересовало лишь твое мнение как профессионала? Ты лучшая в своем деле, вот я к тебе и обратился…

Перед зачисткой

— Он знает, что я лучшая, но это ничего не меняет. — Рэйчел открыла папку. — Ладно, займемся делом.



— Ты знаешь, моя бывшая жена умерла, — вдруг сказал он, сам не зная зачем, — ее убили в Гонконге в прошлом году.

— Пока свет был, по телику что нам только не вещали про российскую армию — насильники, мародеры, убийцы, — признается один такой «велосипедист». — А сейчас смотришь — хлопцы как хлопцы. Пайками делятся.

Рэйчел вздрогнула. Он понял, что она не знала.

— О Боже! Мне очень жаль…

Он лишь молча кивнул, решив не делиться подробностями.

В отсутствие нормальной гражданской логистики местное население уже наладило с российскими военными натуральный обмен. За сигареты сельчане привозят бойцам картошку и морковку, на тушенку можно выменять законсервированные овощи. Отношения из подозрительно-настороженного потихоньку эволюционируют в сдержанно-дружеские и деловые. Местные признают, что это может им дорого обойтись, если сюда вернутся украинские военные. «Вы уж нас теперь не оставляйте», — говорят они.

— А дочка? — спросила она.

Росгвардейцы, которые на освобожденных территориях призваны следить за порядком, окапываются основательно, врывая в землю бэтээры, сооружая блиндажи и опорные пункты. Блокпосты на отвоеванных территориях тоже постепенно усиливаются. В минувшие выходные на один из таких блокпостов выехала машина с двумя мужиками в форме фирмы «Каринтия» — сразу не разберешь, чьих будут. Попытались сыграть под россиян, но были изобличены, завязался бой, в котором погибли оба. При себе — документы полковников ВСУ.

— Живет со мной. С ней все в порядке, но сначала было трудновато. Всего четыре месяца прошло.



На глаза ее навернулись слезы.

Начали пробивать по базам: сотрудники главного управления разведки Минобороны Украины Дмитрий Сокол и Олег Ахмедов. Пару лет назад, тогда еще начальника херсонского подразделения украинской военной разведки, Лефортовский суд Москвы заочно арестовал по статье «Теракт, совершенный группой лиц по предварительному сговору». А в машине при осмотре российские военные обнаружили американскую взрывчатку С4 с украинскими взрывателями к ней. И карту с помеченными на ней объектами критической инфраструктуры.

Видимо, диверсанты рангом пониже на Украине повывелись.

16 марта 2022. Память Лютежского плацдарма–1943

«Село находится над поймой реки на высоте свыше 50 метров и было сильно укреплено врагом. Кровопролитные бои шли и южнее Лютежа, где противник ввел в бой танки…»

Воспоминания участников операции по форсированию Днепра и освобождению Киева сегодня читаются как современные сводки с фронтов. Бои идут там же, где в 1943 году деды и прадеды нынешних бойцов российской армии били фашиста. С той лишь разницей, что сегодня одна из группировок армии РФ идет к столице Украины с западной стороны. А населенные пункты — те же: Лютеж, Синяк, Старо-Петровцев. Именно на Лютежском плацдарме почти 80 лет назад ценой тысяч жизней советских солдат решалась судьба Киева.

В тех далеких атаках, когда батальоны форсировали Днепр и вгрызались в землю, чтобы расширять плацдарм, участвовали, конечно, и предки солдат ВСУ. Но потомки удивительно быстро забыли их подвиг, запретили Знамя Победы, «декоммунизировали» генерала Ватутина, освобождавшего город, и развешали на улицах таблички с именами нацистских коллаборационистов.

Сегодня боевики нацбатов и армия Украины сидят на тех же позициях, что и фашисты 79 лет назад.

— Это очень мощные укрепрайоны с подземными сообщениями, с мощными бетонными стенами, — рассказывают российские десантники, участвующие в наступательной операции. — В некоторые ниши под землю могут уходить сразу по четыре единицы техники. Когда начинается обстрел, они просто прячутся, потом вылезают и бои разгораются снова. Но ничего, если в 1943-м как-то справились, то и сейчас сдюжим.

Из архивов для российских военных подняли схемы расположения фортификаций Лютежского рубежа, по которым командование, опираясь на разведданные, планирует наступательную операцию на этом участке.

Накануне десантники захватили опорный пункт националистов и иностранных наемников на подступах к Лютежу — в городке Гута-Межигорская. В качестве трофеев им достались 10 американских противотанковых ракетных комплексов «Джавелин», один из которых я и верчу в руках на пункте управления, куда доставили ПТРК. Массивный опломбированный контейнер, внутри — сама пусковая установка, которая удобно ложится в руки и доступна оператору даже с самыми средними физическими данными. Как и другое трофейное оружие, этот ПТРК будет передан подразделениям армии ЛДНР.

— На одном из участков нашим подразделениям удалось форсировать реку Ирпень, — говорят офицеры, снова называя топонимы из боевого прошлого. — Закрепились на том берегу, будем расширять там плацдарм. Сейчас артиллерия работает в их интересах.



Вместе с бойцами выезжаем на позиции. В считаные минуты десантники разворачивают батарею 122-мм гаубиц Д-30.

— У них на том берегу постоянно находится дежурное артподразделение. Под них работает американская система контрбатарейной борьбы, — поясняет сопровождающий офицер. — Очень быстро и четко определяет, откуда мы стреляем. И тут уже настоящий спорт — кто кого обгонит. Пока счет в нашу пользу.

На горизонте в небо поднимаются черные клубы дыма. Кажется, они никогда не рассеиваются. По ним легко определить направление на аэропорт Гостомеля. Уже три недели десантники держат там оборону под постоянным артиллерийским обстрелом. Каждый метр аэродрома пристрелян, и парни просят лишний раз к ним без надобности не приезжать. Каждый визит провоцирует украинскую артиллерию на новые залпы.

— У противника — минометы, реактивные системы залпового огня «Град», а также западные образцы артиллерийского вооружения, например гаубицы хорватского производства, — говорит командир гаубичного взвода старший лейтенант Павел Пономаренко. — Ну и самодельные устройства на базе пикапов. Это реактивные системы и минометы. Много добровольных батальонов из числа «партизан» заходят с леса, с тыла, и ведут огонь. Приходится постоянно перемещаться. На одном месте не сидим.

— А тебе-то как трудно пришлось…

Павел выучился на артиллериста в учебном центре в Тольятти, окончил его в 2014 году. Служил на Северном Кавказе, затем перевелся в ВДВ. Сейчас служит в артиллерийском полку 106-й гвардейской воздушно-десантной дивизии в Наро-Фоминске.

Босх снова не знал, что сказать. Конечно, Мэдди теперь была с ним, но какой ценой она ему досталась! Он уже жалел, что заговорил об этом.

— Дома ждет кто?

— Жена. Аня, привет, я тебя люблю!

— Знаешь, как-то странно, — начал он смущенно. — Сам не знаю, почему вдруг рассказал. Ты упомянула про пулю, а я вспомнил тот разговор… Давай про это в другой раз, а? То есть если хочешь, конечно… Вернемся к нашему делу.



Расчеты готовы, звучит команда: «Беглым, огонь!»

— Да, конечно. Но твоя дочка… Потерять мать, потом лететь через океан в незнакомый город. Нет, с тобой ей хорошо, я знаю, но все равно — столько всего сразу…

Огонь ведется не более пяти минут и заканчивается так же резко, как начался. Бойцы быстро складывают гаубицы и цепляют их к подъехавшим грузовикам. Кажется, артиллеристы со своим железом готовы к перемещению быстрее, чем мы, журналисты.

Он пожал плечами:

Уезжаем вслед за колонной, не дожидаясь ответного огня. Навстречу идут колонны с танками и крупнокалиберной артиллерией — на Лютежский рубеж.

— Ну, вообще-то говорят, дети быстро приспосабливаются, так уж они устроены. У Мэдди уже куча друзей, и отметки в школе хорошие. Думаю, в конце концов у нее все наладится.

20 марта 2022. Зачистка

— А у тебя?

Украинское село производит гнетущее впечатление. Нет, я знаю, что и российская деревня не создает ощущение сытой Швейцарии, поездил, имею представление. Но когда ты входишь в очередной поселок под Киевом, сложно отделаться от ощущения, что это резервация для очень бедных, бесправных и абсолютно равнодушных к благам современной цивилизации людей. Жидкие заборы, хлипкие покосившиеся хибары, серые жители в страшном и рваном тряпье, допотопные «Жигули» с еще советскими номерами, на которых ездить — не дальше соседней улицы, скудные огородики…

Он посмотрел ей в глаза:

— Село, хоть и под Киевом, умирает, — констатирует жительница деревни Кочалы Наталья. — Его убил дорогой газ. Если бы не корова, пошла бы по миру.

— У меня уже все хорошо. Она со мной, и лучше, чем она, у меня ничего в жизни нет.

Она сидит на завалинке у своего дома с тремя немолодыми подругами и с улыбкой наблюдает за работой российского Специального отряда быстрого реагирования, который дом за домом проверяет поселок. Хоть какое-то «развлечение». Последние три недели здесь не было электричества. А значит — ни света, ни связи, ни телевидения, ни Интернета.

— Рада за тебя, Гарри.

В это трудно поверить: люди вообще не представляют, что происходит на планете. Прежний мир рухнул в мгновение, потом появились украинские военные, вытащили все продукты из магазинов, затем волонтеры привезли польскую гуманитарку, которой забили весь актовый зал начальной школы…

— Спасибо.

Рэйчел отвела взгляд и стала перебирать бумаги. Он поразился мгновенной перемене в ее облике. Серьезная, собранная — эксперт ФБР, готовый излагать свои соображения по уголовному делу. Босх достал из кармана служебный блокнот с полицейской эмблемой, вытисненной на кожаной обложке, и приготовился записывать.

Горы ношеного тряпья до сих пор валяются невостребованными — у сельчан совершенно другие нужды.

— Я начну с фотографий, — сказала Рэйчел.

А теперь вдруг появились «космонавты» с другой планеты — в полной боевой выкладке и с георгиевскими лентами везде, где их можно наклеить: на рукавах, на каске, на груди… В наступательной операции на Киев участвуют разные ведомства. Связь связью, но элементарные опознавательные знаки «свой — чужой» никто не отменял. Не праздный символизм.

— О\'кей.

В поселок Кочалы я заезжаю с СОБРом вслед за штурмующими частями. Сначала взвод спецназа выбивает с первой улицы роту противника. Затем, для острастки, по деревне проходят три танка, не встречая сопротивления. За ними — мотострелки на шести БМП. Задача идущей следом Росгвардии — проверить каждый дом на каждой улице на предмет отставших от отступающих частей украинских солдат.

В бронированных капсулах «Уралов» въезжаем на первую улицу. Где-то под селом падает полпакета «Града», сотрясая землю, а вместе с ней и многотонный грузовик. «К машине!» — командует старший, когда шум разрывов снаружи стихает.

Она разложила на столе четыре снимка тела Мелиссы Лэнди, найденного в мусорном баке, затем добавила к ним еще два — с картиной вскрытия. Босху всегда было трудно смотреть на фотографии убитых детей, но эти производили особенно сильное впечатление. Ощущая комок в горле, он долго смотрел, прежде чем понял почему. То, что от тела избавились вот так, выглядело дополнительным оскорблением в адрес погибшей и всех, кто ее любил.

Бойцы высыпают из бронекапсулы, занимая круговую оборону. Мотострелки уже оформляют новую линию обороны за поселком, а СОБР должен удостовериться, что в населенном пункте не осталось противника. При этом попытаться не настроить против себя местное население, для которого этот десант такой же внезапный, как первый снегопад для коммунальщиков.

— Мусорный бак, — сказал он. — Как ты думаешь, он хотел этим что-то сказать?

Рэйчел задумчиво пожевала губами, словно этот вопрос впервые пришел ей в голову.

Перемещаясь в боевом порядке, прикрывая друг друга, бойцы заходят в первый двор. Отрывистые команды, одиночные выстрелы, ощущение съемок киношного боевика, в котором, впрочем, реальная опасность исходит из каждого окна — мирные дома были превращены в огневые точки. Ловлю себя на мысли, что еще совсем недавно (хотя на самом деле — более 20 лет назад) освещал подобные «спецмероприятия» в Чеченской республике. И тогда в душе не было никакого диссонанса. Все было ясно: с одной стороны — наши «федералы», с другой — террористы. Только тогда это называлось «зачисткой».

— Едва ли. Скорее, случайный выбор, а не часть плана. Тело нужно было оставить там, где его не сразу найдут. Он знал об этом баке позади театра и поехал туда, вот и все.

Сегодня парни из Смоленска ПРОВЕРЯЮТ, а не зачищают село на предмет укрывающихся бойцов ВСУ, националистов и добровольцев из тербатов.

Босх кивнул и сделал отметку в блокноте, чтобы не забыть спросить Клинтона, знал ли тот о мусорном баке. Театр «Эль-Рей» находился вблизи бульвара Уилшир, где работали эвакуаторы из «Аардварка».

В центре села стоит памятник погибшим во время Великой Отечественной войны сельчанам, здесь каким-то чудом не успели вымарать историческую память. Видно, что на фронт уходили семьями — по четыре-пять одинаковых фамилий. Отцы шли защищать свою землю вместе с сыновьями. Показательная деталь — в населенном пункте нет ни одного монумента памяти «загиблым» в АТО.

— Извини, я не хотел тебя сбивать, — сказал он.

Пошла зачистка

— Ничего. Я начинаю со снимков потому, что, на мой взгляд, это преступление с самого начала рассматривалось неправильно.



— Вот даже как?

— Следователь решил, что все так и было задумано: увезти, задушить, избавиться от тела. Это видно из отчета, представленного в отдел юстиции штата и в ФБР для сравнения с другими преступлениями. — Она открыла папку и достала несколько пожелтевших документов, составленных двадцать четыре года назад. — Детектив Клостер искал похожие дела, чтобы проверить причастность к ним Джессапа, не нашел и на этом остановился.

Босх был в курсе, он несколько дней изучал материалы дела, но слушал, не перебивая. Похоже, Рэйчел раскопала что-то новое, в этом ей и в самом деле не было равных, хотя ФБР явно не использовало ее таланты должным образом. В отличие от Босха.

— Таким образом, — продолжала она, — сам профиль дела был составлен неверно, а кроме того, базы данных на тот момент были куда беднее, чем сейчас. Неудивительно, что расследование зашло в тупик.

Босх снова кивнул, записывая.

— Ты составила профиль заново? — спросил он.

— Насколько могла. И начала как раз со снимков. Обрати внимание на повреждения.

Он склонился над фотографиями. Бак был почти заполнен. За театром шло строительство или ремонт, и мусор в основном состоял из опилок, обломков дерева и пластика, пустых банок от краски. Мелисса Лэнди лежала в углу лицом кверху. Ни пятен крови, ни телесных повреждений Босх не заметил.

— Я ничего не вижу, — признался он.

Рэйчел приподнялась со стула и указала концом авторучки на темные пятнышки на шее жертвы.

— Вот здесь и здесь. Четыре на левой стороне, и одно пятно побольше справа. Значит, Мелисса Лэнди была задушена одной рукой. Спрашивается почему?

Она снова села. Босх поднял взгляд от фотографий. Об этом он тоже знал, читал в отчете Клостера, но продолжал молча слушать.

— Двадцать четыре года назад следствие предположило, что Джессап душил девочку правой рукой, а левой мастурбировал. Подтверждением служил единственный факт — следы спермы, обнаруженные на платье жертвы. Группа крови совпала, и дальше уже никто не сомневался. Ты слушаешь?

— Да-да, продолжай.

— Теперь известно, что сперма Джессапу не принадлежала, а значит, версия восемьдесят шестого года ложна — особенно если учесть, что Джессап правша. Согласно последним исследованиям, мастурбация почти всегда совершается доминирующей рукой.

— Они и это исследуют? — поразился Босх.

— Представь себе. Я сама удивилась, когда нашла в Интернете.

Босх фыркнул:

— У меня этот Интернет всегда вызывал подозрения.

Рэйчел рассмеялась. Ее, казалось, совсем не смущал предмет разговора. Работа есть работа.

— Исследования есть обо всем, даже какой рукой подтирают задницу. Очень любопытно, кстати… Итак, мы пришли к тому, что следствие с самого начала ошибалось и убийство не сопровождалось сексуальными действиями. Теперь посмотрим другие фотографии.

Она сдвинула снимки в сторону и выложила три новых. На них была кабина тягача. Машина имела собственное имя, написанное на приборной доске. В день убийства Джессап работал на Матильде.

Босх вгляделся. Кабина выглядела уютно и аккуратно. Стопка бумажных карт на приборной доске — электронных навигаторов тогда еще не знали. На ветровом стекле — фигурка животного, по-видимому, того самого африканского муравьеда, чье местное название досталось популярной модели «носатого» тягача, а также фирме, где работал Джессап. В держателе на центральной консоли стояла бутылка газировки, а наклейка на бардачке гласила: «Перепих или косяк — не везем за так».

Снова взяв авторучку, Рэйчел обвела кружком деталь на снимке. Это был полицейский радиосканер, установленный под приборной доской.

— Это кто-нибудь заметил?

Босх пожал плечами:

— Не знаю. А что?

— Дело в том, что подозреваемый работал на «Аардварк-эвакуацию», у которой была лицензия муниципалитета, но не у нее одной. Между ними шло соперничество. Водители перехватывали полицейские сообщения об авариях и незаконных парковках, чтобы опередить конкурентов.

— Ну да, и что это меняет?

— Давай сначала рассмотрим похищение. Из показаний свидетелей и всего остального ясно, что оно заранее не планировалось, преступник действовал импульсивно. О мотивах поговорим чуть позже, но, так или иначе, что-то заставило Джессапа это сделать…

— У меня есть соображения по этому поводу, — вставил Босх.

— Отлично, с удовольствием послушаю, но пока двинемся дальше. Итак, он схватил девочку, затащил в грузовик и поехал, не подозревая, что ее сестра пряталась в кустах и все видела. Едет и через несколько минут вдруг слышит по радио переговоры полиции — о том, что девочку ищут. Он не ожидал ничего подобного. Что делать? Конечно же, уничтожать следы и ложиться на дно. Отсюда убийство, отсюда и мусорный бак.

Босх кивнул. Он наконец понял, к чему она клонит.

— Значит, у него все пошло не как задумано.

— Вот именно! Ему пришлось отказаться от плана.

— И в результате Клостер искал для сравнения совсем не то.

— Конечно.

— А был ли план вообще? Джессап действовал импульсивно, ты сама сказала. Увидел — и схватил. Откуда какой-то план?

Рэйчел покачала головой:

— То, что план был, более чем вероятно, причем сложный и тщательно разработанный. Убийца, склонный к половым извращениям, обычно прорабатывает свои фантазии во всех подробностях, подолгу, они становятся частью его жизни. Потом наступает момент, когда он уже не может сдерживаться. Само похищение жертвы может произойти в случайный момент, под влиянием внешних обстоятельств, но остальные насильственные действия, включая пытки и убийство, — совсем другое дело. Здесь уже все продумано заранее.

Босх вспомнил про блокнот и понял, что давно уже не записывает.

— Значит, в нашем случае до этого просто не дошло, — кивнул он. — Преступник отказался от первоначального плана — услышал сообщение по радио и испугался. Задушил девочку и избавился от тела, чтобы замести следы.

— Совершенно верно. Поэтому, когда следователи пытались сопоставить детали этого убийства с другими, они сравнивали, так сказать, красное с соленым. Ничего похожего не нашли и решили, что это случайное преступление, совершенное под влиянием минуты. Я придерживаюсь другого мнения.

Босх поднял глаза от снимков.

— Ты полагаешь, что он делал это и прежде?

— Такая мысль напрашивается. Не удивлюсь, если он виновен и в других похищениях.

— Двадцать четыре года прошло, — напомнил он.

— Я понимаю… К нераскрытым убийствам Джессапа привязать не удалось, так что речь может идти только о пропавших детях или убежавших из дому, то есть о случаях, когда уголовное дело даже не возбуждалось, поскольку не были найдены тела.

Босх вздрогнул. Он вспомнил о странных ночных поездках Джессапа… о свече, горевшей в корнях дерева… И тут в голове мелькнула мысль еще более страшная.

— А сейчас? Что, если он еще что-то задумал?

— Все может быть. В тюрьме остается много времени для фантазий.

Босх похолодел. В нем росла уверенность, что Рэйчел права. Джессап — маньяк-убийца, который двадцать четыре года лелеял в душе свои кровавые планы, и теперь… Теперь он на свободе, и кто знает, в какой момент внутреннее напряжение, копившееся столько лет, вырвется наружу?

Ясно одно: когда это произойдет, надо быть рядом. Быть рядом, чтобы остановить. Уничтожить.

Он поднял голову. Рэйчел Уоллинг смотрела на него как-то странно.

— Извини, Рэйчел, — сказал он. — Мне нужно идти.

19

Четверг, 4 марта, 09:00.



Это было всего лишь слушание по предварительным ходатайствам, но зал ломился от публики. Помимо зевак и прессы, пришло много адвокатов, в основном низшего ранга. Мы с Мэгги сидели за прокурорским столом и перечитывали свои возражения на каждое ходатайство, уже обсужденные, записанные и переданные судье. Брайтман должна была лишь задать сторонам дополнительные вопросы и принять решения. Тем не менее я испытывал тревогу. До сих пор все атаки Ройса были вполне предсказуемы, как и наши ответы, но на подобных слушаниях случались и сюрпризы. Мне и самому в мою бытность защитником не раз удавалось отправлять обвинителей в нокдаун, огорошив их неожиданным ходатайством. Бывало, что от таких, казалось бы, рабочих заседаний зависел исход всего дела.

Я обернулся, обводя взглядом ряды публики. Заметив лицо знакомого адвоката, кивнул с вежливой улыбкой, потом вопросительно взглянул на Мэгги:

— Где Босх?

— Думаю, Гарри сегодня не будет, — ответила она.

— Почему? Он совсем перестал появляться.

— Какие-то дела. Вчера звонил и спрашивал, нужно ли ему приходить. Я сказала, что не обязательно.

— Надеюсь, его дела связаны с Джессапом?

— Он сказал, что да, и обещал скоро отчитаться.

— Хорошо бы… До начала процесса всего четыре недели. — Я слегка нахмурился. Кто у нас, в конце концов, главный обвинитель, я или она? — Слушай, я не знаю, насколько вы подружились за время поездки в Порт-Таунсенд, но мне кажется, что позвонить он должен был мне.

Мэгги раздраженно тряхнула головой:

— Да не волнуйся ты, Гарри в курсе, кто главный, просто не хочет тебя отвлекать ежедневными докладами. И еще: я забуду, что ты сказал про Порт-Таунсенд, но только на этот раз. Еще одна такая шпилька, и будут проблемы, предупреждаю.

Я смутился.

— О\'кей, договорились. Просто…

Отвернувшись, я вдруг заметил, что Джессап, сидевший рядом с Ройсом, смотрит в нашу сторону со скверной ухмылкой. Подслушивает?

— Извини, — бросил я Мэгги, вставая. Подошел к столу защиты и наклонился к Джессапу: — Вы чего-то хотели?

Ройс не дал ему ответить:

— Микки, ты не можешь говорить с моим клиентом. Если есть вопросы, обращайся ко мне.

Ободренный его тоном, Джессап ухмыльнулся еще гаже.

— Иди отсюда, я не буду с тобой разговаривать.

Ройс поднял руку, останавливая его:

— Молчи, я справлюсь.

— Он мне угрожает! — не унимался Джессап. — Ты должен пожаловаться судье.

— Молчи, я сказал! Я сам решу, что делать.

Презрительно усмехнувшись, Джессап откинулся на спинку стула и сложил руки на груди.

— Какие-то проблемы, Микки? — спросил Ройс.

— Никаких. Просто мне не нравится, что он на меня таращится.

Я вернулся за свой стол раздраженный и недовольный собой. У пустой скамьи присяжных стоял оператор с камерой — судья Брайтман разрешила только одну, с тем чтобы отснятый материал достался потом всем каналам.

Через несколько минут Брайтман села в кресло и объявила заседание открытым. Ходатайства защиты рассматривались одно за другим, но решения по большей части принимались в нашу пользу и без особых прений. Самым серьезным было требование Ройса о прекращении дела ввиду недостатка доказательств, которое было отвергнуто судьей почти без комментариев. Ройс пытался возражать, но она сказала, что не видит необходимости в дальнейших прениях. Это была солидная победа, и я внутренне ликовал, хотя и постарался не показать виду.

Единственным вопросом, по которому разгорелись прения сторон, была необычная просьба защиты о разрешении Джессапу использовать тональный крем, чтобы скрыть тюремные татуировки на шее и пальцах. Ройс заявил, что они могут вызвать у присяжных предубеждение. Он также потребовал запретить стороне обвинения упоминать о татуировках в ходе процесса.

— Должна признать, что подобного ходатайства еще не встречалось в моей практике, — покачала головой Брайтман, — и я склоняюсь к тому, чтобы удовлетворить его. Однако как я вижу, обвинитель выдвинул возражения, ссылаясь на недостаток информации о происхождении и содержании этих надписей. Мистер Ройс, вы не могли бы прояснить ситуацию?

Ройс поднялся и заговорил. Я пригляделся к рукам Джессапа. Естественно, больше всего беспокойства ему доставляло нецензурное пожелание на костяшках пальцев, потому что шею можно было бы прикрыть высоким воротничком. Он прекрасно понимал, что ни один обвинитель не упустит случая привлечь к этому пожеланию внимание присяжных, а то и убедить их принять его на свой счет.

— Ваша честь, — произнес Ройс в заключение, — эти татуировки были нанесены мистеру Джессапу во время многолетнего несправедливого заключения, и они являются частью пережитых им страданий. Тюрьма — опасное место, и ее обитатели вынуждены принимать меры самозащиты, в том числе наносить на тело угрожающие или иные надписи, которые далеко не всегда соответствуют их взглядам и намерениям. Однако присяжные могут неправильно их понять, и поэтому мы просим суд принять вышеупомянутое решение. Что же касается возражений обвинителя, то это всего лишь попытка затянуть рассмотрение дела, в то время как защита твердо придерживается своего решения требовать безотлагательного судебного разбирательства.

Мэгги поднялась с места. Этот вопрос готовила она.

— Ваша честь, вы позволите мне ответить?

— Одну минуту, мисс Макферсон, позвольте сначала мне. Мистер Ройс, вы не могли бы уточнить свое последнее заявление?

Ройс отвесил вежливый поклон:

— Охотно, судья Брайтман. Мой подзащитный уже начал сведение татуировок, однако процесс этот долог и не закончится до начала судебного разбирательства. Возражая против нашей очевидной и естественной просьбы, обвинитель пытается вынудить нас просить об отсрочке и тем самым затянуть начало разбирательства, чего мы, к его неудовольствию, делать не намерены.

Брайтман перевела взгляд на Мэгги. Наступила ее очередь.

— Ваша честь, заявление защитника не соответствует действительности. Обвинение ни разу не просило об отсрочке и не мешало обвиняемому осуществить свое право на безотлагательное судебное разбирательство. Мы полностью готовы к процессу, и заявление адвоката защиты представляется нам нелепым и возмутительным. Наши возражения состоят в том, что обвиняемый пытается с помощью грима скрыть свою истинную личность, что противоречит сути судебного разбирательства, направленного на поиск истины…

Ройс вскочил:

— Ваша честь, я могу ответить?

Брайтман задержалась с ответом — она что-то выписывала из письменного объяснения Мэгги.

— Не вижу в этом необходимости, мистер Ройс, — сказала она наконец. — Я разрешу мистеру Джессапу воспользоваться косметикой, и если он захочет дать показания на суде, обвинитель не будет касаться данного вопроса, выступая перед коллегией присяжных.

— Спасибо, ваша честь, — произнесла Мэгги и села, ничем не выдав своего разочарования. Так или иначе, потеря была незначительная — большинство сегодняшних решений было принято в пользу обвинения.

— Итак, — продолжила Брайтман, — мы, похоже, рассмотрели все. У кого-нибудь есть вопросы?

— Да, ваша честь. — Ройс снова встал. — У защиты есть новое ходатайство.

Он подошел к судейскому столу и положил на него несколько копий своего ходатайства, затем вручил по копии нам с Мэгги.

— Боже, какая чушь! — прошипела она, едва заглянув в текст.

Она читала быстрее меня, и это передалось нашей дочери, которая проглатывала по две книги в неделю помимо школьных уроков. Я тоже углубился в документ.

Ройс объявлял, что берет в свою команду еще одного юриста, и требовал отвода обвинителя Маргарет Макферсон ввиду конфликта интересов. Нового адвоката звали Дэвид Белл.

Мэгги резко обернулась, обводя взглядом публику. Долго искать не пришлось: Белл сидел на краю второго ряда. Я знал его в лицо — видел как-то раз их вместе вскоре после нашего развода, а однажды он открывал мне дверь, когда я приезжал за дочерью.

— Беру это на себя, — быстро сказал я, кладя руку Мэгги на плечо.

Хотя в более крупных поселках мемориальная доска обязательно присутствует на школе или здании администрации. Восемь лет украинцев переформатировали, выставляя героями тех, кто держал в блокаде Донбасс, обстреливая его из крупнокалиберной артиллерии. Я видел такое в Косове, где в бывшей колыбели сербского православия на каждом углу вкорячивали памятники исламским боевикам — мясникам-албанцам из Армии освобождения Косова. Постепенно они стали частью привычного «пейзажа».

— Нет, погоди, — шепнула она, — попроси десять минут, обсудим.

«Прилет!» — кричит старший группы. Все падают на землю лицом вниз. Разрыв метрах в трехстах. Противник совсем близко, на расстоянии минометного удара. Между звуком «выхода» и грохотом «прилета» — не больше пары секунд. Местные к этим звукам за пару недель успели привыкнуть и, в отличие от российских бойцов, неоправданно беспечно игнорируют разрывы. Они уже экстерном прошли стадию привыкания к боевым действиям, за которой остается нездоровый фатализм. Жители Донбасса могут многое рассказать об этом «синдроме».

— Я как раз и собирался… Ваша честь! Мы только что получили текст и имеем право представить наши возражения к следующему заседанию, но хотели бы ответить сразу — если нам будет предоставлено краткое время для подготовки.

— А куда мы уедем, — произносит знакомые слова женщина в очередном доме. — Дети с внуками в машину влезли, а мы уже нет.

#Они на Западную Украину уехали, а мы тут остались. Не знаете, за газ долги будут прощать?

Уходя, украинские войска используют тактику сожженных мостов, уничтожая объекты критической инфраструктуры — электро- и насосные подстанции. Все это для того, чтобы сделать жизнь в поселках непригодной для российских военных. Которые, впрочем, вполне автономны. И делятся своей автономностью с местными жителями. Где-то — сухпайками, а где-то — дизель-генераторами. Освобожденные населенные пункты нуждаются в срочной гуманитарной помощи. А пока ее нет, проблему пытаются решить военные. Местные жители постепенно перестают их бояться и налаживают контакты.

— Пятнадцати минут хватит, мистер Холлер? Суд пока заслушает ходатайство по другому делу.



— Да, спасибо, ваша честь.

Растерянного пожилого мужчину я встретил на окраине поселка.

Мы сдвинули на край стола наши бумаги и ноутбук Мэгги, освобождая место для коллегии, пошли к выходу из зала. Белл поднял руку, привлекая внимание Мэгги, но она даже не обернулась.

— Пойдем наверх, в прокуратуру? — предложила она.

— Сидел в хате, вдруг на меня обвалился потолок, страшный удар, и я потерял сознание. Вылезаю из обломков — другой взрыв, снова отключился. Выполз на дорогу — третий взрыв. Очнулся, когда меня уже люди подобрали. Сейчас полуглухой, себя плохо слышу.

— Нет времени ждать лифт.

Владимир Бречко приехал из Бородянки к родственникам. Там его дом попал под удар украинских реактивных систем залпового огня, которые пытались накрыть российскую колонну. В Кочалах у него теперь тоже жилья нет. Как и в Бородянке.

— Можно пешком, всего три этажа.

— Теперь не знаю, куда податься. Пойду по людям проситься на ночлег…

Мы вышли на лестницу, я остановился и задержал Мэгги.

— Останемся здесь, какая разница. Так что нам делать с Беллом?

26 марта 2022. Гостомельские богатыри

Она свирепо фыркнула:

— Все делаем быстро — подъезжаем, выпрыгиваем из машины, скатываемся в бункер, — инструктирует провожатый.

— Вот ведь гаденыш! Он же ни разу не выступал по уголовным делам, не говоря уже об убийствах!

— Само собой, — улыбнулся я. — Ты своих ошибок не повторяешь.

За окном просвистывает указатель «Гостомель». Стремительно проносимся вдоль знакомого по Донбассу «пейзажа». Изуродованные снарядами деревья, искореженные здания аэродрома, вывернутые металлом наружу ангары, разбитый минометами асфальт…

— А это как понимать? — прищурилась она.

#Машины резко тормозят у бомбоубежища, и мы быстро спускаемся вниз.

— Извини, неудачная шутка… Ладно, не будем отвлекаться.

Да, умели в Советском Союзе готовиться к ядерной войне. Добротный бункер с целой системой помещений раскинулся под аэродромом центра Антонова. Чем только ни пытаются весь месяц пробить эту подземную цитадель украинские артиллеристы — бесполезно. Здесь и обитают последний месяц настоящие былинные герои Специальной военной операции — десантники, высадившиеся здесь, в глубоком тылу противника, под самой столицей, в первый день конфликта.

Мэгги сцепила руки, стараясь успокоиться.

— Нет, ну какая подлость! С Ройсом все понятно, но Белл… Не думала, что он на такое способен.

— 24 февраля мы загрузились в вертолеты, на подходе по нам работали ПЗРК, крупнокалиберные пулеметы, — вспоминает один из офицеров. — Но перед нами шли боевые вертолеты, поэтому высадка прошла нормально. После захвата аэродрома сразу начался артобстрел из минометов, а к ночи пошли в наступление пехотные подразделения. Плюс их авиация — вертолеты, самолеты. Обстрел не прекращался. Но у нас все нормально было спланировано, все атаки были отражены. Да, были небольшие потери, но у них их было значительно больше. Через двое суток подошли наши колонны, здесь была создана группировка, противник был отодвинут. Никакого окружения нет, нам регулярно приходят письма из дома, посылки, личный состав выезжает передохнуть в Белоруссию.

— Скорее всего, — сказал я рассудительно, — Белл погнался за золотым тельцом. Вообще нам следовало ожидать чего-то в этом роде.

— Вы ж не первый раз «замужем», есть тут какие-то особенности у противника?

Мне и самому случалось прибегать к такой тактике, хотя и не так грубо. Поскольку право выбрать себе адвоката защиты гарантировано конституцией, остается лишь найти человека, у которого может возникнуть конфликт интересов с неудобным судьей или обвинителем. Ловкач Ройс в очередной раз оправдал свое прозвище.

— Здесь помимо регулярных формирований по нам действуют нерегулярные. После захвата пленных и досмотра убитых мы выяснили, что здесь есть иностранные частные военные компании, хорошо замотивированные, проплаченные, подготовленные и действуют из населенных пунктов. Ставят минометы во дворах, РСЗО и работают из мирного сектора. Мы стараемся обойтись минимальным ущербом и мирному населению оказываем помощь.

— Нет, ты понимаешь, чего он добивается? — не унималась Мэгги. — Он же хочет тебя изолировать. Знает прекрасно, что кроме меня тебе не на кого положиться, а один ты проиграешь!

Александр не говорит, но я знаю, что основные силы должны были подойти по земле через несколько часов после их высадки. Но встретили ожесточенное сопротивление со стороны нацбатов и подразделений теробороны. В итоге десантники на аэродроме провели двое суток в настоящем огневом аду, удерживая позиции. Это была беспрецедентная операция. Таких тактических десантов мы не осуществляли, пожалуй, с 1943 года, когда отряд моряков-добровольцев из 275 человек под командованием майора Цезаря Куникова высадился на занятом фашистами укрепленном побережье Новороссийска. Выбил немца из опорника, закрепился на плацдарме и в первую ночь отразил 18 атак. А когда стал иссякать боезапас, захватил арт-батарею противника и неделю отбивал врага, пока не подошли основные силы.

— Спасибо на добром слове.

…На командном пункте кипит военная работа. На большие экраны выведена картинка с нескольких беспилотников, которые в режиме реального времени выдают местоположение вражеских орудий, в этот момент бьющих по аэродрому и передовым позициям десантников, ведущих бой в городе Ирпень. Топограф тут же снимает координаты и передает приданной дальнобойной артиллерии. Через считаные секунды снаряды перепахивают сначала батарею гаубиц, затем накрывают пару самоходных артиллерийских установок. Беспилотник отправляется искать новую «добычу». Никто не празднует и не ликует — боевая рутина.

— Не обижайся, сам же понимаешь… Ты ни разу еще не выступал на стороне обвинения, и если меня вышибут…

Командир одной из групп ведет нас по своему расположению: «Здесь мы умываемся, тут спим, а это у нас баня, парилку сделали, сегодня, кстати, банный день». Из-под палатки с мощной буржуйкой, установленной в одном из помещений, идет пар. Где бы я ни встречал российских десантников — баня у них есть всегда обязательно. И если положено париться сегодня, то они будут делать это с богатырским спокойствием, невзирая на планы вражеской артиллерии.

Я вздохнул. Мэгги была права.

Вылезаем из «бункера» во время затишья и короткими перебежками идем на «экскурсию». «Пристрелян каждый метр» — это не метафора. Мне показывали украинскую карту, на которой аэродром разбит по пронумерованным квадратам, все координаты известны заранее, украинцев реально готовили к войне. Кругом — груды сожженной техники — и нашей, и украинской, на взлетке — вертолет Ка-52, совершивший вынужденную посадку во время высадки. В дальнем ангаре видны останки самого большого самолета в мире — Ан-225 «Мрия». Это был единственный экземпляр, способный подняться в небо.

Все, что осталось от знаменитой «Мрии»

— О\'кей, теперь давай сухие факты. Ты долго с ним жила?



— В первые дни здесь шел мощный артобстрел, много техники мы успели сохранить, но часть была за этим ангаром, и ВСУ ударили туда, попали в «Мрию» и склад ГСМ за ней, — пояснил офицер-десантник.

— С ним? Никогда. Мы встречались одно время, семь лет назад — ну, месяца два от силы. Если он скажет иначе, это будет наглая ложь!

Бывшие летчики «Антонова» рассказывали, что незадолго до конфликта Германия предлагала переместить самолет к себе, но Киев отказался. Сегодня группы энтузиастов на Украине выступают за учреждение международного консорциума, который бы воссоздал проект по документации. Впрочем, если она была на этом аэродроме «Антонова», то вряд ли уцелела в ходе обстрелов — украинские артиллеристы наверняка уничтожили ее вместе с «Мечтой» (укр. «Мрия»).



— Так, а конфликт интересов связан только с этим, или есть еще что-нибудь — ну, например, ты что-то сделала или сказала?

— Нет, больше ничего. Просто встречались, а потом перестали.

Чтобы у нас не возникло ощущение, будто российские войска на Гостомеле только и делают, что героически скрываются в бункере, ребята вывозят нас на позиции по периметру. Никогда бы не подумал, что БМД (боевая машина десанта. — Авт.) может развивать такую скорость. По взлетной полосе мы летели не менее 80 километров в час, глядя на поднимающиеся черные столбы дыма в районе города Ирпеня. «Броня» скидывает нас где-то на окраине у окопов и уносится в укрытие. Обитатели позиций встречают на удивление бодро — для людей, которые живут в окопах месяц.

— И кто кого бросил?

Она опустила глаза.