Настройки шрифта

| |

Фон

| | | |

 

Майкл Крайтон

«Пиратские широты»

В том, что касается пиратских авантюр в Вест-Индии… я обязан сообщить, что в здешних краях уделяют мало внимания прекращению и подавлению пиратства. Напротив, я вынужден честно, хоть и с печалью заявить, что сэр Джеймс Элмонт, губернатор колонии Ямайка, сам перенял обычаи преступников и негодяев, что он поддерживает словом, делом и деньгами продолжение трусливых и кровопролитных налетов на испанские земли, что он дозволяет использовать Порт-Ройял в качестве места сбора всех этих головорезов и подлецов. Из петиции Роберта Хэклетта, помощника губернатора на Ямайке, что в Вест-Индии, его священнейшему величеству Карлу милостью божьей королю Великобритании и Ирландии
Карта





Часть первая

Порт-Ройял

Глава 1



Сэр Джеймс Элмонт, волею его величества Карла Второго губернатор Ямайки, привык вставать рано. Отчасти это было склонностью стареющего вдовца, кроме того — следствием подагры, не дающей спать спокойно, и требованием климата Ямайки, где уже вскоре после рассвета становилось жарко и влажно.

Утром седьмого сентября тысяча шестьсот шестьдесят пятого года он, следуя обычному распорядку, проснулся в своих покоях, устроенных на третьем этаже губернаторского особняка, встал и сразу же направился к окну, желая посмотреть, что там с погодой и каким обещает быть наступающий день. Губернаторский особняк был внушительным кирпичным строением с красной черепичной крышей. Из окон этого единственного трехэтажного здания во всем Порт-Ройяле открывался великолепный вид. Сэру Джеймсу видно было, как фонарщики обходят город и гасят уличные огни. На Ридж-стрит утренний патруль, состоящий из солдат гарнизона, собирал тела мертвых и упившихся, валяющиеся в грязи. Прямо под окнами громыхали повозки, запряженные лошадьми. Они везли бочки со свежей водой из Рио-Кобра, протекавшей в нескольких милях от города. Но за исключением этого, в Порт-Ройяле было тихо. Город наслаждался кратким мгновением между тем, как последние кутилы, загулявшие вечером, напьются до помрачения сознания, и началом утренней торговой суматохи вокруг пристаней.

Переведя взгляд с тесных, узких улиц города на порт, сэр Джеймс увидел лес покачивающихся мачт, сотни кораблей всех размеров, пришвартованных в гавани или стоящих в доках. В море, за пределами порта, виден был английский торговый бриг, бросивший якорь за отмелью, неподалеку от рифа Рэкхема. Несомненно, судно прибыло ночью, и капитан благоразумно решил прежде дождаться дневного света, а потом уже входить в порт. Пока губернатор наблюдал за кораблем в свете разгорающейся зари, на нем подняли марселя. От берега, неподалеку от форта Чарльз, отвалили два баркаса и пошли к бригу, помочь отбуксировать его в гавань.

Губернатор Элмонт, известный в здешних краях под именем Джеймса Десятины из-за настойчивых требований отдавать десятую часть прибыли каперских экспедиций в его личную казну, отвернулся от окна и, хромая на больную ногу, двинулся через комнату, чтоб заняться утренним туалетом. Торговое судно тут же было позабыто, поскольку нынешним утром сэру Джеймсу предстояло исполнить неприятную обязанность — присутствовать при повешении.

На прошлой неделе солдаты схватили одного мерзавца француза, некоего Леклерка, изобличенного в пиратском налете на поселение Очо Риос, расположенное на северном берегу острова.

В результате показаний тех немногих местных жителей, что пережили нападение, Леклерка приговорили к публичному повешению на Хай-стрит. Губернатора особо не интересовал ни этот француз, ни его казнь, но должность требовала от него присутствовать при этом. Следовательно, утро намечалось утомительное и неприятное.

В комнату вошел Ричардс, слуга губернатора.

— Доброе утро, ваше превосходительство. Ваш кларет.

Он подал губернатору бокал, и Элмонт тут же осушил его одним глотком. Ричардс расставил туалетные принадлежности — таз со свежей розовой водой, еще один с давлеными ягодами мирта, небольшую чашу с зубным порошком, а рядом с ней положил платок для зубов. Губернатор Элмонт принялся ухаживать за собой под шипение надушенных мехов. Так Ричардс каждое утро проветривал комнату.

— Теплый выдался денек для повешения, — заметил Ричардс.

Сэр Джеймс пробурчал что-то в знак согласия и намазал редеющие волосы пастой из миртовых ягод. Губернатору Элмонту исполнился пятьдесят один год, и он уже лет десять как начал лысеть. Этот человек не был особо тщеславен и почти всегда носил шляпу, так что облысение оказалось для него не столь ужасным, как могло бы. Тем не менее сэр Джеймс применял различные средства от выпадения волос. Последние несколько лет он пристрастился к пасте из миртовых ягод, традиционному лекарству, рекомендованному еще Плинием. Кроме него сэр Джеймс пользовался пастой из оливкового масла, пепла и земляных червей для предотвращения седины. Но эта смесь так воняла, что губернатор втирал ее в волосы реже, чем следовало бы.

Губернатор Элмонт промыл волосы розовой водой, вытер полотенцем и взглянул на свое отражение.

Одной из привилегий положения высшего должностного лица колонии Ямайка было обладание лучшим на острове зеркалом. Оно было квадратным, со сторонами почти в фут, и превосходного качества, без ряби и малейших изъянов. Его привезли из Лондона год назад для одного здешнего торговца, но Элмонт конфисковал эту вещицу под каким-то предлогом. Он был не чужд подобных деяний, искренне считал, что такое вот властное поведение лишь добавляет ему уважения в местном обществе. Как предупреждал его еще в Лондоне предыдущий губернатор, сэр Уильям Литтон, Ямайка не была обременена излишеством морали. В последующие годы сэр Джеймс часто вспоминал эти слова, оказавшиеся чрезвычайно успешно сформулированным преуменьшением. Самому сэру Джеймсу недоставало умения изящно выражаться. Он был прямолинеен до неприличия, отличался вспыльчивостью и относил сей факт на счет своей подагры.

Теперь же, глядя в зеркало, сэр Джеймс понял, что ему нужно повидаться с Эндерсом, цирюльником, ухаживающим за ним. Элмонт не отличался красотой и носил пышную бороду, чтобы как-то возместить недостатки острого, как у хорька, лица.

Губернатор буркнул что-то своему отражению, после чего окунул мокрый палец в порошок из истолченной головы кролика, кожуры граната и цветов персика и проворно протер зубы, ухитряясь негромко напевать что-то себе под нос.

Ричардс стоял у окна и смотрел на подходящее судно.

— Говорят, что это «Годспид», сэр.

— В самом деле?

Сэр Джеймс прополоскал рот розовой водой, сплюнул и протер зубы изящным платком голландской работы, из красного шелка, отделанного кружевом. У губернатора было четыре такие вещицы — еще одна изящная мелочь, сопутствующая его положению в колонии. Но один из них уже загубила безмозглая служанка, постиравшая его на местный манер. Она отбила тонкую ткань камнем и напрочь испортила ее. Со слугами тут вообще неважно. Об этом сэр Уильям тоже упоминал.

Ричардс был исключением. Настоящее сокровище, а не слуга — шотландец, но при этом опрятный, верный и более-менее заслуживающий доверия. В придачу он оказался надежным источником сведений обо всех городских сплетнях и событиях, каковые иначе никогда не достигли бы слуха губернатора.

— Говоришь, «Годспид»?

— Да, сэр, — отозвался Ричардс, раскладывая на кровати предметы сегодняшнего гардероба сэра Джеймса.

— Мой новый секретарь там?

Согласно поступившим месяц назад депешам, на «Годспиде» должен был плыть его новый секретарь, некий Роберт Хэклетт. Сэр Джеймс никогда прежде не слыхал об этом человеке и с нетерпением ждал встречи. Он обходился без секретаря уже восемь месяцев, с тех самых пор, как Льюис умер от дизентерии.

Сэр Джеймс намазал лицо и шею смесью свинцовых белил с уксусом для придания модной бледности, а потом нанес на щеки и губы фукус, красную краску из морских водорослей и охры.

— Не желаете ли отложить повешение? — поинтересовался Ричардс, поднося губернатору лечебное масло.

— Пожалуй, нет, — отозвался Элмонт, проглотил ложку лекарства и скривился.

Это было так называемое масло рыжей собаки, составленное лондонским врачом Миланером, известное средство от подагры. Сэр Джеймс честно пил его каждое утро.

Затем он оделся на выход. Ричард угадал и достал лучший парадный наряд губернатора. Сперва сэр Джеймс надел белую рубашку из тонкого шелка и светло-голубые рейтузы. За ними последовал зеленый бархатный дублет, жесткий, простеганный и до невозможности жаркий, но совершенно необходимый при исполнении служебных обязанностей. Завершила наряд лучшая шляпа с плюмажем.

Все это вкупе заняло чуть ли не целый час. Сквозь открытые окна до сэра Джеймса доносились шум и крики пробуждающегося города.

Он отступил на шаг, давая Ричардсу осмотреть себя.

Лакей поправил губернатору кружевной воротник, удовлетворенно кивнул и сообщил:

— Коммандер Скотт ждет вас в экипаже, ваше превосходительство.

— Прекрасно, — отозвался сэр Джеймс.

Затем, медленно двигаясь, ощущая при каждом шаге резкую боль в большом пальце левой ноги, уже начиная потеть в своем тяжелом, изысканно украшенном дублете, чувствуя, как косметика течет по скулам и ушам, губернатор Ямайки спустился по лестнице особняка к своему экипажу.

Глава 2

Для человека с такой подагрой, как у сэра Джеймса, даже короткая поездка в карете по булыжным мостовым оказывалась сущим мучением. Уже одного этого было достаточно, чтобы Элмонт терпеть не мог традицию, требовавшую от него всегда присутствовать при повешении. Вторая причина нелюбви губернатора к этим вылазкам заключалась в том, что они требовали выбираться в самое сердце его владений, а он предпочитал возвышенный вид из своего окна.

В тысяча шестьсот шестьдесят пятом году Порт-Ройял переживал экономический подъем. За десять лет, прошедшие после того, как экспедиция Кромвеля отбила Ямайку у Испании, из жалкой, безлюдной, кишащей болезнями песочной косы он превратился по-прежнему в жалкий, тесный, кишащий головорезами город с населением в восемь тысяч человек.

Несомненно, Порт-Ройял стал богатым, некоторые утверждали даже, что самым зажиточным в мире, но это не делало его более приятным. Всего несколько улиц были вымощены булыжником, привезенным из Англии в качестве корабельного балласта. Большинство же из них представляло собою грязные узкие колеи, воняющие отбросами и лошадиным навозом, с тучами мух и москитов. Тесно стоящие дома были деревянными или кирпичными, равно грубыми по конструкции и по назначению — бесконечный ряд таверн, винных лавок, игорных домов и борделей. Эти заведения обслуживали тысячу моряков и прочих посетителей, которые в любой момент могли сойти на берег. Кроме этого, в городе имелось несколько лавок законопослушных торговцев и на северном конце — церковь, которая, по меткому выражению сэра Уильяма Литтона, нечасто бывала востребована.

Конечно же, сэр Джеймс и его домашние присутствовали на каждой воскресной службе, наряду с немногими благочестивыми местными жителями. Но проповедь нередко прерывало появление пьяного матроса, ход службы нарушали ругательства и богохульства, однажды — даже выстрелы. После этого случая сэр Джеймс приказал засадить виновника в тюрьму на две недели, но в целом он осмотрительно относился к назначению наказаний. Власть губернатора Ямайки была, опять же по выражению сэра Уильяма, тонкой, как клочок пергамента, и такой же непрочной.

После того как король даровал ему это назначение, сэр Джеймс целый вечер просидел с Литтоном, который объяснял новому губернатору принципы ведения дел в колонии. Элмонт слушал и думал, что все понимает. На самом же деле он уяснил жизнь Нового Света лишь после того, как столкнулся с нею на личном опыте.

Теперь же, проезжая в своем экипаже по зловонным улицам Порт-Ройяла и кивая из окна кланяющимся простолюдинам, сэр Джеймс поражался тому, сколь многое стал воспринимать как нечто естественное и заурядное. Он смирился с жарой, мухами, противными запахами, с воровством и с коммерцией, нарушающей законы, с вульгарными манерами пьяных каперов. Губернатор приспособился к тысяче мелочей и научился спать под пронзительные вопли и выстрелы, каждую ночь раздающиеся в порту.

Но все-таки некоторые вещи до сих пор его раздражали, и самая неприятная сейчас сидела в карете напротив него.

Коммандер Скотт, глава гарнизона форта Чарльз и самозваный блюститель изысканных манер, смахнул с мундира невидимую пылинку и сказал:

— Надеюсь, ваше превосходительство прекрасно провели вечер и теперь пребываете в хорошем настроении, подходящем для утренней церемонии.

— Я спал неплохо, — пробурчал сэр Джеймс и в сотый раз подумал, насколько же рискованнее становится жизнь на Ямайке, когда в комендантах у тебя вместо серьезного военного щеголь и глупец.

— Мне сообщили, что этот арестант, Леклерк, и все прочее к казни подготовлено, — произнес коммандер Скотт, поднеся к носу надушенный кружевной платочек и слегка вздохнув.

— Прекрасно, — отозвался сэр Джеймс, хмуро глядя на своего спутника.

— Хотелось бы заметить также, что ровно в этот самый момент в порт входит торговое судно «Годспид». Среди его пассажиров — мистер Хэклетт, прибывший, дабы служить вам на должности секретаря.

— Помолимся же, чтобы он не оказался таким же дурнем, как предыдущий, — сказал сэр Джеймс.

— Воистину, — согласился коммандер Скотт, а затем, к счастью, погрузился в молчание.

Карета въехала на Хай-стрит-сквер, где уже собралась толпа зевак, желающих поглазеть на казнь. Когда сэр Джеймс и коммандер Скотт вышли на улицу, из толпы раздались приветственные возгласы.

Сэр Джеймс коротко кивнул. Коммандер отвесил глубокий поклон.

— Я вижу превосходное собрание, — заметил коммандер. — Меня всегда воодушевляет присутствие стольких детей и юношей. Это станет для них должным уроком. Как вы полагаете?

Сэр Джеймс буркнул в ответ нечто неразборчивое. Он прошел вперед и остановился рядом с тенью, отбрасываемой стационарной виселицей, установленной на Хай-стрит и постоянно использующейся. Небольшая балка с крепкой веревочной петлей, висящей футах в семи над землей, была перекинута между двумя опорами.

— Где осужденный? — раздраженно спросил сэр Джеймс.

Преступника не было видно. Губернатор стал ждать с явным нетерпением, то сцепляя, то расцепляя руки, заложенные за спину. Наконец послышался барабанный бой, предвещающий появление повозки. Через несколько мгновений раздались крики, хохот зевак. Толпа завидела повозку и расступилась.

Осужденный Леклерк держался прямо, хотя руки ему связали за спиной. На нем была серая полотняная рубаха, забрызганная всякой дрянью, что летела из толпы, потешающейся над ним. Но все же он стоял, высоко подняв голову.

Коммандер Скотт наклонился к уху губернатора.

— Этот тип недурно держится, ваше превосходительство.

Сэр Джеймс снова что-то невнятно буркнул.

— Невольно начинаешь думать лучше о человеке, умирающем с изяществом.

Элмонт промолчал. Повозка подъехала к виселице и развернулась так, чтобы осужденный оказался лицом к толпе.

Палач, Генри Эдмондс, подошел к губернатору и низко поклонился.

— Доброе вам утро, ваше превосходительство, и вам, коммандер Скотт. Имею честь представить вам осужденного, француза Леклерка, недавно приговоренного королевским судом.

— Заканчивай с этим побыстрее, Генри, — прервал его сэр Джеймс.

— Всенепременно, ваше превосходительство.

Уязвленный палач поклонился еще раз и вернулся к повозке. Он поднялся на нее и накинул петлю на шею Леклерку, потом обошел телегу и встал рядом с мулом. В толпе вмиг воцарилась тишина, затянувшаяся, пожалуй, слишком надолго.

В конце концов палач резко развернулся и рявкнул:

— Тэдди, паршивец, а ну пошевеливайся!

Молодой парнишка, сын палача, тотчас выбил барабанную дробь. Генри снова повернулся лицом к толпе. Он высоко поднял хлыст и стегнул мула. Повозка с грохотом покатила прочь, а приговоренный остался висеть, брыкаясь и раскачиваясь.

Сэр Джеймс наблюдал за агонией. Он слышал хрипы Леклерка и видел, как побагровело его лицо. Француз принялся судорожно дергаться, раскачиваясь в паре футов над размокшей землей. Глаза его словно готовы были вылезти из глазниц, а язык вывалился изо рта. Тело начало извиваться в конвульсиях.

— Ну что ж, — произнес в конце концов сэр Джеймс и кивнул толпе.

Двое крепких парней, друзей приговоренного, тут же кинулись к нему. Они ухватили француза за извивающиеся ноги и повисли на нем, в надежде сломать ему шею и дать милосердный быстрый конец. Но эти люди оказались непривычны к такой работе, а пират был крепок. Он так сильно бился в конвульсиях, что даже проволок их по грязи. Предсмертные судороги продолжались еще несколько секунд, потом тело наконец-то обмякло.

Доброжелатели отступили. По ногам Леклерка в грязь стекла струйка мочи. Тело повешенного раскачивалось на веревке, постепенно замирая.

— Воистину хорошая казнь, — с широкой улыбкой произнес коммандер Скотт и сунул палачу золотую монету.

Сэр Джеймс развернулся, забрался обратно в карету и подумал, что он крайне голоден. Чтобы еще подстегнуть аппетит, а заодно отбить городское зловоние, он позволил себе нюхнуть щепотку табаку.



Идея остановиться в порту и взглянуть, сошел ли уже на берег новый секретарь, принадлежала коммандеру Скотту. Карета подъехала к пристани, насколько было возможно. Кучер знал, что губернатор предпочитает не ходить сверх совершенно необходимого. Он открыл дверцу, сэр Джеймс скривился и вышел на зловонный утренний воздух.

Навстречу ему попался мужчина лет тридцати с небольшим, который, как и сам губернатор, потел в плотном дублете. Он поклонился и поприветствовал сэра Джеймса.

— С кем имею честь разговаривать? — поинтересовался Элмонт, слегка поклонившись.

Он давно уже не сгибался низко из-за боли в ноге, да и в любом случае не любил напыщенность и всяческие церемонии.

— Чарльз Мортон, сэр, капитан торгового судна «Годспид», из Бристоля.

Капитан предъявил свои бумаги. Элмонт даже не глянул в них.

— Какой у вас груз?

— Тонкое сукно из Вест-Кантри, ваше превосходительство, стекло из Стоурбриджа и изделия из железа. Грузовой манифест в руках у вашего превосходительства.

— Пассажиры есть?

Губернатор развернул манифест и понял, что забыл дома очки. Список превратился в размытое черное пятно. Сэр Джеймс раздраженно взглянул на документ и сложил его обратно.

— Со мной прибыл мистер Роберт Хэклетт, новый секретарь вашего превосходительства, и его супруга, — ответил Мортон. — Также я привез восемь свободнорожденных простолюдинов, желающих вести торговлю в вашей колонии, а еще — тридцать семь преступниц, которых лорд Эмбриттон из Лондона прислал колонистам в жены.

— Он очень любезен, — сухо произнес Элмонт.

Время от времени какой-нибудь чиновник из какого-нибудь крупного города Англии устраивал пересылку женщин-преступниц в колонии. Это была обычная уловка, нацеленная на то, чтобы не тратиться на их содержание в тюрьме, у себя дома. Сэр Джеймс не питал ни малейших иллюзий насчет того, что будет из себя представлять эта группа женщин.

— И где же мистер Хэклетт?

— На борту, собирает вещи вместе с миссис Хэклетт, ваше превосходительство. — Капитан Мортон переступил с ноги на ногу. — Миссис Хэклетт тяжело перенесла плавание, ваше превосходительство.

— Не сомневаюсь, — отозвался Элмонт, разозленный тем, что новый секретарь не поспешил на пристань, дабы встретиться с ним. — Везет ли мистер Хэклетт какие-нибудь послания для меня?

— Полагаю, это вполне вероятно, сэр, — ответил Мортон.

— Тогда будьте так любезны, попросите его явиться ко мне в губернаторский особняк, как только ему будет удобно.

— Непременно, ваше превосходительство.

— Вы можете подождать прибытия казначея и мистера Гувера, таможенного инспектора. Они проверят ваш манифест и проследят за выгрузкой вашего товара. Много ли было смертей во время рейса?

— Всего две, ваше превосходительство. Оба — рядовые матросы. Один упал за борт, а второй умер от водянки. Иначе я не вошел бы в порт.

Элмонт заколебался.

— Что вы хотите этим сказать?

— Я имел в виду — если бы кто-то умер от чумы, ваше превосходительство.

Элмонт нахмурился.

— Вот как?

— Вашему превосходительству известно об эпидемии, охватившей в последнее время Лондон и некоторые отдаленные города?

— Мне ничего об этом не сообщали, — сказал Элмонт. — Так в Лондоне чума?

— Совершенно верно, сэр. Она распространилась несколько месяцев назад, произведя большое смятение и значительные потери. Говорят, ее занесли из Амстердама.

Элмонт вздохнул. Теперь ясно, почему за последние недели не было ни одного корабля из Англии и никаких посланий от двора. Сэр Джеймс вспомнил лондонскую чуму десятилетней давности и понадеялся, что сестре с племянницей хватило ума уехать в загородный дом. Но чрезмерного беспокойства это известие у него не вызвало. Губернатор Элмонт относился к бедствиям спокойно. Он сам жил под постоянной угрозой дизентерии и малярии, уносившей каждую неделю по несколько жителей Порт-Ройяла.

— Я хочу услышать об этом побольше, — сказал сэр Джеймс. — Приглашаю вас сегодня вечером на ужин.

— Непременно буду, — отозвался Мортон и снова поклонился. — Вы оказываете мне честь, ваше превосходительство.

— Попридержите ваше мнение до того, как познакомитесь с той пищей, которую предоставляет эта бедная колония, — сказал Элмонт. — И последнее, капитан. Мне нужны служанки для работы в особняке. Последняя группа чернокожих оказалась хилой и вся перемерла. Я был бы весьма признателен, если бы вы смогли как можно быстрее прислать этих преступниц ко мне в особняк. Я позабочусь об их распределении.

— Ваше превосходительство.

Элмонт коротко поклонился на прощание и, страдая от боли, забрался обратно в карету. Он со вздохом облегчения опустился на сиденье, экипаж покатил к особняку.

— Тяжелый нынче запах, — заметил коммандер Скотт.

Отвратительная вонь города и в самом деле долго преследовала губернатора и отвязалась лишь после еще одной понюшки табаку.

Глава 3

Элмонт оделся полегче и в одиночестве перекусил в обеденном зале особняка. В соответствии с привычками губернатора легкий завтрак состоял из вареной рыбы и вина. За ними последовало еще одно небольшое удовольствие, прилагающееся к высокой должности, — чашка крепкого черного кофе. За время пребывания на важном посту сэр Джеймс сделался страстным любителем этого напитка и был в восторге оттого, что располагал фактически неограниченными количествами такого деликатеса, столь редко встречающегося в родных краях.

Когда губернатор допивал кофе, в столовую вошел его помощник, Джон Крюйкшенк. Он был пуританином, и ему пришлось довольно спешно покинуть Кэмбридж, когда Карл Второй вернулся на трон. Этот бледный, серьезный, нудный тип оказался весьма исполнительным человеком.

— Осужденные женщины прибыли, ваше превосходительство.

Элмонт скривился и вытер губы.

— Пришли их сюда, Джон. Они чистые?

— Более-менее, сэр.

— Тогда пусть приведут их сюда.

С появлением женщин в зале сделалось шумно. Эти почти неуправляемые босые особы в одинаковых платьях из серой бумазеи переговаривались, глазели по сторонам и тыкали пальцами в разные предметы. Помощник выстроил их вдоль стены, и Элмонт встал из-за стола.

Когда он подошел к ним, женщины умолкли. Пока губернатор брел вдоль строя, присматриваясь к каждой, единственным звуком в комнате было шарканье его больной левой ноги по полу.

Женщины оказались некрасивыми, непричесанными и грубыми, как всегда. Сэр Джеймс остановился перед одной из них, превосходившей ростом его самого, отвратительным существом с рябым лицом и малым числом зубов.

— Как тебя зовут?

— Шарлотта Биксби, милорд.

Женщина неуклюже попыталась изобразить реверанс.

— За что осуждена?

— Ей-богу, милорд, я ничего не делала. На меня возвели напраслину и.

— Убила своего мужа, Джона Биксби, — выразительно произнес помощник, заглянув в список.

Женщина тут же умолкла. Элмонт двинулся дальше. Каждое новое лицо было уродливее предыдущего. Губернатор остановился перед женщиной с нечесаными черными волосами и желтым шрамом на шее. Лицо у нее было угрюмое.

— Как тебя зовут?

— Лора Пиль.

— За что осуждена?

— Сказали, что я украла кошелек у джентльмена.

— Задушила своих детей, четырех и семи лет от роду, — монотонно зачитал Джон, не отрывая глаз от списка.

Элмонт сердито взглянул на женщину. Эти особы будут в Порт-Ройяле как дома — грубые и безжалостные, не хуже любого пирата. Но жены из них не получатся.

Сэр Джеймс двинулся дальше вдоль череды лиц, а затем остановился перед необычно юной каторжанкой.

Девушке можно было дать от силы четырнадцать-пятнадцать лет. У нее были светлые волосы, от природы белая кожа, глаза голубые и ясные, с некой странной, невинной приветливостью. Она казалась совершенно не к месту в этой грубой компании.

Губернатор обратился к ней, невольно смягчив тон:

— А тебя как зовут, дитя?

— Энни Шарп, милорд, — тихо, почти шепотом отозвалась девушка, скромно опустив глаза.

— За что осуждена?

— За воровство, милорд.

Элмонт взглянул на помощника, Джон кивнул.

— Воровство из жилища джентльмена, Гэрдинерс-лейн, Лондон.

— Ясно, — отозвался Элмонт, снова повернулся к девушке, но не мог себя заставить говорить с ней строго.

Она так и продолжала стоять, опустив глаза.

— Госпожа Шарп, мне в дом нужна служанка. Я беру вас на работу.

— Ваше превосходительство, — перебил его Джон и подступил поближе к Элмонту. — На пару слов, если позволите.

Они немного отошли от женщин. Помощник явно был чем-то обеспокоен.

Он указал на список и прошептал:

— Ваше превосходительство, тут говорится, что на суде ее обвинили в колдовстве!

Элмонт добродушно усмехнулся.

— Конечно-конечно.

Хорошеньких молодых женщин часто называют колдуньями.

— Ваше превосходительство, — зачастил Джон, преисполненный пуританского духа, — тут говорится, что она несет на себе клеймо дьявола!

Элмонт посмотрел на скромную белокурую молодую женщину. Он не склонен был верить в то, что перед ним ведьма. Сэр Джеймс кое-что знал о колдовстве. У ведьм глаза странного цвета. Их окружают зябкие сквозняки. Тело у них холодное, как у тварей, ползающих по земле; кроме того, имеется лишний сосок.

Сэр Джеймс был уверен в том, что эта женщина — не ведьма.

— Проследите, чтобы ее вымыли и переодели, — распорядился он.

— Ваше превосходительство, позвольте вам напомнить, что клеймо дьявола.

— Я поищу его сам.

Джон поклонился.

— Как будет угодно вашему превосходительству.

Энни Шарп впервые подняла голову, взглянула на губернатора Элмонта и едва заметно улыбнулась.

Глава 4

— При всем уважении, сэр Джеймс, я вынужден признаться, что оказался абсолютно не готов к потрясению, в которое меня вверг ваш порт.

Мистер Роберт Хэклетт, худой, молодой и нервный, во время этой речи расхаживал по комнате. Его супруга, стройная, темноволосая, похожая на иностранку женщина, не шевелясь сидела в кресле и смотрела на Элмонта.

Сэр Джеймс восседал за столом. Больную ногу, которая болезненно пульсировала, он положил на подушку. Губернатор пытался быть терпеливым.

— Как и следовало ожидать, я предполагал увидеть в столице колонии его величества в Новом Свете, на Ямайке, хотя бы некоторое подобие христианского порядка и соблюдения законности. Самое меньшее — признаки ограничений, накладываемых на всяческих проходимцев и хамов, которые повсюду, не таясь, ведут себя как заблагорассудится. Пока мы ехали в открытом экипаже по улицам Порт-Ройяла — если это можно назвать улицами! — какой-то пьяный простолюдин осыпал мою жену ругательствами, что сильно ее расстроило.

— Безусловно, — отозвался сэр Джеймс и вздохнул.

Эмили Хэклетт молча кивнула. Она была по-своему красива. Именно такие женщины привлекали внимание короля Карла. Сэр Джеймс догадывался, каким образом мистер Хэклетт обрел благосклонность двора и получил потенциально доходную должность секретаря при губернаторе Ямайки. Несомненно, Эмили Хэклетт не раз ощутила на себе тяжесть королевского тела. Сэр Джеймс вздохнул.

— Кроме того, мы непрерывно вынуждены были созерцать гулящих женщин, — продолжал Хэклетт. — Они бродили по улицам полунагими или выкрикивали что-то из окон. Мужчины пили и блевали прямо на улице. Мы видели грабителей и пиратов, дерущихся и скандалящих на каждом углу.

— Пиратов? — резким тоном оборвал его Элмонт.

— Воистину, я не могу назвать этих моряков-головорезов иначе как пиратами, и, несомненно.

— В Порт-Ройяле пиратов нет! — отрезал Элмонт.

Он смерил нового секретаря гневным взглядом и мысленно проклял влюбчивость милостивого монарха, ниспославшего ему в помощники этого самодовольного дурня. От Хэклетта помощи не будет — это ясно.

— В этой колонии пиратов нет, — повторил Элмонт. — Если вы найдете доказательства того, что кто-то из этих людей — пират, то его отдадут под суд, как полагается, и повесят. Таков закон его величества. Он строго соблюдается.

Хэклетт посмотрел на губернатора скептически.

— Сэр Джеймс, — сказал он, — вы придираетесь к словам, в то время как суть дела видна на любой улице и в каждом жилище этого города.

— Суть дела видна на виселице, торчащей на Хай-стрит, — возразил Элмонт. — Там как раз сейчас болтается в петле пират. Если бы вы сошли на берег раньше, то могли бы собственными глазами посмотреть на повешение. — Он снова вздохнул. — Сядьте и помолчите, пока я не решил, что вы еще больший идиот, чем мне показалось сначала, — приказал губернатор.

Мистер Хэклетт побледнел. Судя по всему, он не привык к подобной прямоте. Гость быстро уселся в кресло рядом с женой. Та успокаивающе коснулась его руки. Сердечный жест со стороны одной из многих любовниц короля.

Сэр Джеймс Элмонт встал, тут же скривился от боли, пронзившей ногу, оперся о стол и подался вперед.

— Мистер Хэклетт, его величество назначил меня заботиться о развитии своей колонии, Ямайки, и хранить ее благосостояние. Позвольте, я вам изложу некоторые факты, сопряженные с исполнением этих обязанностей. Во-первых, мы — маленький и слабый аванпост Англии посреди испанских владений. Я в курсе, что при дворе принято делать вид, будто позиции его величества в Новом Свете непоколебимы, — медленно произнес Элмонт. — Но истина выглядит несколько по-иному. Все владения нашего монарха состоят из трех крохотных колоний: Сент-Китс, Барбадос и Ямайка. Все остальное принадлежит Филиппу. Эта территория по-прежнему остается Испанским Мэйном. В этих водах нет английских военных кораблей. В этих землях нет ни одного английского гарнизона. Зато здесь имеются десятки испанских кораблей первого ранга и несколько тысяч их солдат, размещенных в пятнадцати основных поселениях. Король Карл в мудрости своей желает сохранить за собой эти колонии, но не хочет платить за их защиту от вторжений.

Хэклетт, с чьего лица так и не сошла бледность, смотрел на губернатора в изумлении.

— На меня возложена обязанность оборонять эту колонию. Как мне это сделать? Очевидно, я должен как-нибудь раздобыть тех, кто способен сражаться. Единственный доступный мне источник — это авантюристы и каперы. Я позаботился о том, чтобы они чувствовали себя здесь как дома. Вы можете считать их отвратительными, но без них Ямайка была бы беззащитна.

— Сэр Джеймс.

— Помолчите! — одернул Хэклетта Элмонт. — Кроме того, у меня имеется и вторая обязанность: развивать хозяйство Ямайки. При дворе модно предлагать, чтобы мы поощряли здесь возделывание земли и разведение домашнего скота. Однако же за последние два года к нам не прислали ни одного земледельца. Здешняя почва солоновата и неплодородна. Местные жители настроены враждебно. Как же мне в таком случае развивать колонию, приумножать ее богатство и населенность? Путем коммерции. Каперские налеты на испанские корабли и поселения предоставляют нам золото и товары для процветающей торговли. В конечном итоге это обогащает королевскую казну. Согласно поступающим ко мне сведениям, этот факт не вызывает у его величества ни малейшего неудовольствия.

— Сэр Джеймс.

— В заключение отмечу, что у меня имеется еще и негласная обязанность, состоящая в том, чтобы отнять у двора Филиппа Четвертого как можно больше богатств. Эту цель его величество тоже считает достойной — частным образом, разумеется. Особенно потому, что значительная часть золота, не попавшего в Кадис, объявляется в Лондоне. Поэтому каперство открыто поощряется. Но никак не пиратство, мистер Хэклетт. Это не придирка к словам.

— Но, сэр Джеймс.

— Трудности колонии обсуждению не подлежат, — отрезал Элмонт, снова сел за стол и вернул ногу на подушку. — Вы можете на досуге поразмыслить над тем, что я вам рассказал. Не забудьте, что я говорю, опираясь на опыт, который нельзя не учитывать. Я приглашаю вас отужинать сегодня со мною, вместе с капитаном Мортоном. Ну а пока что у вас достаточно своих хлопот. Я знаю, что вам ведь надо устроиться в новом жилище.

Беседа явно подошла к концу. Хэклетт с женой встали. Секретарь холодно поклонился.

— Всего хорошего, сэр Джеймс.

— Всего хорошего, мистер и миссис Хэклетт.



Супруги отбыли. Помощник губернатора закрыл за ними дверь. Элмонт потер глаза.

— Боже милостивый, — только и сказал он, покачав головой.

— Не желаете ли отдохнуть, ваше превосходительство? — спросил Джон.

— Желаю, — отозвался Элмонт.

Он встал из-за стола и отправился в свои покои.

По пути, проходя мимо одной из комнат, Элмонт услышал плеск воды, женское хихиканье и вопросительно взглянул на Джона.

— Они моют ту вашу служанку, — пояснил тот.

— А-а.

— Вы желаете осмотреть ее попозже?

— Да, именно так, — согласился Элмонт и посмотрел на Джона с мимолетным удивлением.

Обвинение в колдовстве явно пугало шотландца. Губернатор подумал, что страхи простонародья столь же крепки, сколь и глупы.

Глава 5

Энни Шарп нежилась в теплой воде ванны и слушала болтовню дородной негритянки, сновавшей по комнате. Энни едва-едва разбирала речь толстухи. Та вроде как говорила по-английски, но ее мелодичный странный выговор звучал очень непривычно. Она вещала что-то насчет того, что губернатор Элмонт — очень добрый человек. Но Энни Шарп не волновалась по этому поводу. Она еще в нежном возрасте научилась обращаться с мужчинами.

Девушка закрыла глаза, и певучая речь негритянки сменилась в ее сознании звоном церковных колоколов. В Лондоне Энни начала ненавидеть этот монотонный, непрестанный звук.

Она была младшей из трех детей в семье, дочерью отставного матроса из Уоппинга, занявшегося изготовлением парусов. Когда в канун рождественских праздников разразилась чума, двое старших братьев Энни пошли работать сторожами. Обязанности парней заключались в том, чтобы стоять у дверей домов, куда проникла болезнь, и следить, чтобы их обитатели не выходили наружу ни по какой причине. Энни работала сиделкой в нескольких богатых семействах.

Теперь, по прошествии нескольких месяцев, ужасы того времени смешались в ее памяти. Церковные колокола звонили денно и нощно. Кладбища быстро переполнились. Вскоре никто уже не рыл отдельных могил. Тела сваливали во множестве в глубокие рвы и поспешно засыпали известью и землей. Повозки, заваленные трупами, тащились по улицам. Могильщик останавливался у каждого жилища и выкрикивал: «Выносите ваших мертвых!» Повсюду пахло тленом.

А еще кругом царил страх. Энни помнила, как какой-то мужчина рухнул замертво посреди улицы. На боку у него висел кошель, туго набитый монетами. Люди во множестве шли мимо трупа, но никто не посмел подобрать мешочек. Позднее труп увезли прочь. Кошель так и остался висеть на нем.

На всех рынках бакалейщики и мясники держали на прилавках миски с уксусом. Покупатели бросали в него монеты. Ни единого гроша не переходило из рук в руки. Все старались платить под расчет, без сдачи.

Амулеты, талисманы, зелья и наговоры пользовались большим спросом. Энни тоже купила медальон с какими-то вонючими травами, про которые говорили, что они отвращают чуму, и носила его, не снимая.

Все же смерть не отступала. Старший из братьев Энни подхватил чуму. Однажды сестра увидела его на улице. Шея у него распухла, а десны кровоточили. Больше девушка никогда с ним не встречалась и полагала, что он умер.

Второго ее брата постигла судьба, обычная для сторожа. Однажды ночью обитатели дома, который он тогда караулил, обезумели под воздействием болезни, вырвались наружу и при побеге убили брата. Энни об этом лишь слыхала. Брата она так и не увидела.

В конце концов девушка тоже оказалась заперта в доме, принадлежащем фамилии Сьюэллов. Она работала сиделкой при матери главы семейства, когда у мистера Сьюэлла появились бубоны. Дом подвергли карантину. Энни ухаживала за больными, как уж могла. Но Сьюэллы все умерли, один за другим. Тела увезли на труповозках. Наконец Энни осталась одна во всем доме и каким-то чудом так и не заболела.

Тогда-то она украла несколько золотых украшений и монет, которые сумела разыскать, и сбежала через окно второго этажа, пробравшись под покровом ночи по лондонским крышам. На следующее утро ее поймал констебль и потребовал объяснений, откуда это у молоденькой девушки столько золота. Ценности он забрал, а ее засадил в Брайдвел.

Там Энни томилась несколько недель, пока она не попалась на глаза лорду Эмбриттону, который, движимый интересами общества, совершал обход тюрьмы. Энни давно усвоила, что джентльмены находят ее внешность приятной. Лорд Эмбриттон не был исключением. Он устроил так, чтобы Энни провели в его карету, и после некоторых развлечений, весьма любимых им, пообещал, что ее отправят в Новый Свет.

Вскоре Энни очутилась в Плимуте, а потом — на борту «Годспида». Во время плавания капитан Мортон, мужчина молодой и энергичный, также привязался к ней. В своей каюте он угощал ее мясом и другими лакомствами, поэтому Энни рада была свести с ним знакомство, чем и занималась почти каждую ночь.

Теперь же она очутилась здесь, в этом новом для нее месте, где все было странным и незнакомым. Но девушка не боялась, ибо была уверена в том, что понравится губернатору, как до того другим джентльменам. Он обязательно о ней позаботится.

Когда купание завершилось, Энни надела хлопчатобумажную блузу и платье из крашеной шерсти. Это был лучший ее наряд за последние три месяца, и девушке было приятно чувствовать прикосновение ткани к коже. Негритянка открыла дверь и жестом велела Энни следовать за ней.

— Куда мы идем?

— К губернатору.

Энни прошла следом за толстухой по большому, широкому коридору. Полы здесь были деревянные, но шершавые, не отполированные. Энни прямо удивилась: как это столь важный человек живет в таком неухоженном доме? У многих обычных джентльменов в Лондоне жилье было куда лучше этого.

Негритянка постучала в дверь. Ей отворил шотландец, искоса посмотревший на Энни. Девушка увидела, что комната эта — спальня. Губернатор в ночной сорочке стоял у постели и зевал.

Шотландец кивком велел ей входить.

— А! — произнес губернатор. — Госпожа Шарп! Должен сказать, что омовение пошло на пользу вашей внешности.

Энни не очень поняла, что губернатор имел в виду, но раз он был доволен, то и она радовалась.

Девушка сделала реверанс, как учила ее мать.

— Ричардс, вы можете идти.

Шотландец кивнул, вышел и прикрыл за собою дверь. Энни с губернатором остались одни. Девушка посмотрела ему в глаза.

— Не бойся, милая, — добродушно произнес тот. — Тебе нечего бояться. Подойди-ка к окну, Энни. Тут лучше видно.

Девушка повиновалась.

Губернатор несколько мгновений молча смотрел на нее, потом спросил:

— Тебе известно, что суд обвинил тебя в колдовстве?

— Да, сэр. Но это неправда, сэр.

— Я ни капли не сомневаюсь в том, что это неправда. Энни. Но в бумагах сказано, что ты носишь на себе печать дьявола.

— Сэр, я не имела никаких дел с нечистым! — воскликнула Энни, впервые заволновавшись. — Клянусь вам!

— Я тебе верю, Энни, — заявил Элмонт и улыбнулся ей. — Но мой долг требует засвидетельствовать отсутствие печати.

— Сэр, я клянусь!

— Я тебе верю, — повторил губернатор. — Но ты должна снять одежду.

— Сейчас, сэр?

— Да.

Девушка с легким сомнением оглядела комнату.

— Ты можешь положить одежду на кровать, Энни.

— Да, сэр.

Пока она раздевалась, сэр Джеймс наблюдал за ней. Энни заметила, как изменился его взгляд. Она больше не боялась. Воздух был теплый. Она вполне уютно чувствовала себя и без одежды.

— Ты — премилое дитя, Энни.

— Спасибо, сэр.

Она стояла нагая.

Губернатор задержался, чтобы надеть очки, потом подошел поближе и взглянул на ее плечи.

— Теперь медленно повернись.

Энни повернулась. Губернатор осмотрел ее тело.

— Подними руки над головой. Печать обычно находится под мышками, на груди или на гениталиях. — Он опять улыбнулся девушке. — Ты не понимаешь, о чем я говорю, да?

Энни покачала головой.

— Ляг на кровать.

Девушка легла.