Они открыли ответный огонь из всех имеющихся у них огневых средств – ружей, гранатометов М-79, автоматических винтовок М-16 и всенепременных пулеметов М-60. Даже если бы над ними пролетел реактивный самолет, никто не услышал бы рева его двигателя. Его превзошел бы высокотехнологичный «разговор» М-16, перекрывающий механическое потрескивание автоматов АК-47, которыми были вооружены коммунисты. По звуку выстрелов можно было определить число стрелявших – американцев и вьетнамцев. Статистика была ужасающей. Группа лейтенанта Блевинса к тому времени потеряла половину, а то и больше личного состава. Перестрелка продолжалась не более минуты. Черт побери, менее чем полминуты, а они уже потеряли половину людей.

Не так я представляла визит моего будущего жениха. С другой стороны, извлечение рыбьей кости из ноги не есть ли самое совершенное проявление интимной близости между мужем и женой?

После обработки первой зоны сплошного поражения вьетнамцы перенесли огонь на Джеймисона. До сих пор он вел прицельный огонь одиночными выстрелами по целям, укрывающимся за листьями, но теперь все эти листья качнулись в его сторону. Дело усложнялось по-настоящему. Огонь М-16 стал редким. Стреляли, наверное, только он да еще один солдат, а огонь «Калашниковых» оставался довольно плотным. Вызвал ли хоть кто-нибудь авиационную поддержку? Или артиллерийскую? Вышел ли кто-нибудь им на помощь?

Он прислушивался к возможному шуму авиационных двигателей, страстно желал почувствовать горько-сладкий запах напалма, сброшенного в опасной близости чисто выбритым богоугодным пилотом штурмовика А-4. Но единственное, что было слышно, – стоны и крики солдат его группы, зловещее подтверждение того, что ты реально мог умереть среди них.

Я приношу кувшин с водой и, скрестив ноги, усаживаюсь на ковре перед гостем. Плещу воду ему на ступню и вытираю ее подолом платья. Только став женщиной, я поняла, как слабы мужчины, а Гавриэль, верно, самый слабый из них. Действительно, каким дарованием нужно обладать, чтобы поранить ногу костью дохлой рыбы. Мне все равно, что платье намокает. Мои уложенные волосы растрепались, но я не утруждаюсь собрать их, просто заправляю за уши. Лижу ступню Гавриэля. Язык – нежный орган, он сразу чувствует колючки, даже самые маленькие. Меня не заботит, что подошва грязная. Это привычная, любимая грязь моей сестры Гитл, моей возлюбленной Гейле, моего жениха Гавриэля.

Именно тогда в его душе что-то оборвалось. Он почувствовал, как в нем родился другой человек. Человек настолько сильный, что почти не поддавался контролю. Сильный и безрассудно отважный, сумасшедший. «Неуправляемого психа» ничто не волновало. Он был смел и страшен, когда резко встал на ноги, прихватив с собой и Джеймисона. Во влажной жаре джунглей на секунду воцарилась абсолютная тишина, словно весь мир замер, чтобы затем сказать: «Черт побери. Ты только посмотри на выражение глаз этого мужика!»

Потом АК снова защелкали в его сторону.



«Неуправляемый псих» затмил сознание. Джеймисон чувствовал, как меняется, мог чувствовать изменения во всем своем теле – скачок кровяного давления, ватный привкус во рту, вздутие мышц и мысли, зациклившиеся на жестокости. Он стал несокрушимым и кровожадным. Он вскочил и побежал прямо на противника, стреляя, вставляя новые магазины и снова стреляя. Он бежал быстро и тяжело ступал… больше ждать он не мог. Какое необычное чувство… «Неуправляемый псих» испытывал абсолютную ажитацию от предчувствия того, что произойдет в скором времени, от возникшего шанса ворваться прямо в заросли, достичь проклятых инородцев, разбивая их черепа прикладом винтовки, и слышать, как разваливаются эти зрелые «тыквы».

Он пересек под углом тропу и быстрым шагом проник в заросли. Он сразу же был ранен, потом еще… «Неуправляемый псих» не обращал внимания на это. Он даже не мог точно сказать, где в тело вошли пули. «Неуправляемый псих» ревел, внушая Джеймисону сильнейший страх, но одновременно повергая в ужас и вьетнамцев внезапностью своего появления прямо перед ними. «Неуправляемый псих» очень жалел, что у него нет штыка, который он мог бы вонзить в спину маленького негодяя, но ему пришлось ограничиться короткой очередью в голову вьетнамца, и эта черепушка развалилась подобно бумажной мишени, а дрожащие ноги вьетнамца все еще продолжали уносить его тело.

Джимуль. Что смешного, махбу́ль?

«Неуправляемый псих» все еще не сбивался с широкого шага. Он даже не пошатнулся, когда получил пулевые ранения. Он сам был подобен пуле и быть пораженным ею просто не мог. Условия местности ничего не значили. Густая растительность ничего не значила. Он был способен полететь над ней, сквозь нее, прямо на своих врагов, прямо в их сердца.

Гавриэль. Щекотно.

Оружейная стрельба теперь велась где-то позади него. «Неуправляемый псих» резко развернулся вслед за своей винтовкой и оказался так близко от дула автомата противника, что Джеймисону захотелось отпрянуть назад. Но «неуправляемый псих» не позволил это сделать. Он ворвался внутрь вражеской позиции, оставаясь под прицелом АК, прижал ствол своей винтовки ко лбу коммуниста и дал короткую очередь, потом повернулся и снова выстрелил, убив еще одного, того, что вскочил и бросился бежать.

Джеймисон был ранен еще раз. Ну и что? Кто из вас, низкорослых негодяев, пополнит мой список?



Внезапно в джунглях воцарилась тишина. Джеймисон впервые начал замечать звуки, которые издавал сам. Они были такими же громкими, как звук двигателя танка, пробивающегося сквозь джунгли.

– Нет, пожалуйста. О Боже, нет. – «Неуправляемый псих» нарушил тишину с легкостью необыкновенной. – Не-е-ет! Возвращайтесь сюда, вы, сукины дети!

У Гавриэля, как и положено тому, кто перелился в новое тело, переливчатый смех. Кадык поднимался и опускался под короткой бородкой, словно он глотает воду.

Но негодяи отходили, так что «неуправляемому психу» не оставалось ничего, кроме как произвести несколько выстрелов издалека по последним из них, двум вьетнамцам, которые лицезрели «неуправляемого психа», слышали его и отнюдь не хотели вступать с ним в бой. Они близко видели, на что он способен. Получили информацию из первых рук о том, что не имеют достаточно сил, чтобы остановить его.

После этого Джеймисон надолго ушел в джунгли – ему потребовалось время упрятать под замок своего «неуправляемого психа». Хотелось поскорее покончить с этим, вернуться в подразделение и оказать первую помощь раненым товарищам, но он не желал, чтобы и в этом случае им руководил «неуправляемый псих». Не желал его возвращения. Второй раз за день.



Он подождал, чтобы его эвакуировали после огневого боя, и услышал последний глухой удар автоматной очереди. Уложив еще двух человек, он направился к тому месту, где они попали в засаду, и сел рядом с Блевинсом, который, казалось, был чрезвычайно удивлен тем, что снова видит его. Лейтенант придерживал рукой живот, но боль, по всей видимости, ему не очень досаждала. Наверное, морфий.

Гавриэль. Ах! Вот она, косточка!

– Так как вас зовут, еще раз?

Джеймисону не хотелось разговаривать. Он все еще продолжал выходить из боя и старался приготовиться к вхождению в нормальное состояние, когда оно наступит. По его расчетам, он должен был понять, что сделал, когда наконец почувствует, как болят раны.



– Джеймисон, Питер.

– Да, Джеймисон, это было по-настоящему здорово. Ты действовал как храбрая мать, защищающая своих детей.

– Это было глупо.

Я пытаюсь ногтями вытащить рыбью косточку из его ступни. Из ранки выдавливается несколько капелек крови. Я пробую их на вкус. Горячие и соленые. Спрашиваю как бы невзначай.

Блевинс насупился, но решил разговор на эту тему не продолжать.

– Я слишком неискушен, чтобы давать оценки. Но одно могу сказать: я представлю тебя к награде.



– Не нужно.

Джимуль. Ты говорил с женой о том, что…

Блевинс подался вперед, отчего в воздухе запахло смесью крови и пищи. Пока лейтенанта рвало, Джеймисон поддерживал его. Потом Блевинс уперся спиной в дерево.

– Ты заслуживаешь награды. Они перестреляли бы нас всех. Мы все, все до единого, были бы сейчас в мешках для покойников.

Гавриэль. Говорил, конечно же, говорил. Теперь я понимаю, вот в честь чего ты так накрасилась.

– Не нужно, и все тут. О\'кей? Мне даже не хочется об этом слышать.

Блевинс продолжал внимательно смотреть, но Джеймисон за короткое время успел понять, что это значит – жить с «неуправляемым психом» внутри себя. Подобное сожительство обещало быть трудным, а по возвращении в цивилизованный мир вообще невозможным. Ему не хотелось, чтобы люди отдавали почести этому «психу». Вот в чем он не сомневался.

Джимуль. С какой стати! Я накрасилась ради тебя. Ты сам когда-то был женщиной, Гавриэль. Ты должен понять.



На вашингтонской улице «неуправляемому психу» вообще делать было нечего. И все же, даже без его участия, Джеймисон был готов на это прямо здесь, прямо сейчас, мало размышляя о пытках и о месте, где их можно применить. Он готов на любое неравенство сил, если только они предложат ближний бой. Никакой стрельбы на дальние дистанции, в результате которой падут либо он, либо его противник. Только рукопашная, в которой можно получить ответы. Ответы, которые вернут Мелиссу и не дадут ей погибнуть.

Гавриэль. Кто красился в венецианском гетто? Куртизанки красились, не мы же. Кроме того, я-то был женщиной, но ты была мужчиной, и ты отлично знаешь, как вскружить голову мужчине.

* * *

Охранник «Диллон» Сэмюэль Мартин получил приказ. Отдавая его в тот вечер в складском помещении рядом с домом Мелиссы Корли, Кейн в подробности не вдавался. Тем не менее это был приказ и состоял он в том, чтобы наблюдать за Питером Джеймисоном, но не убивать его без крайней необходимости.

Джимуль. Эй-эй. Кто бы говорил, голову ему кружат… Пока что это ты пытаешься сбить меня с толку. Так что сказала твоя жена?

Проблема перед Мартином стояла простая. Хотя ему нравилась работа в службе безопасности, ему до чертиков не нравилось заниматься слежкой. Он предпочитал встречи лицом к лицу. Грубую силу. Окровавленные кулаки и перебитые носы.

Гавриэль. Султана сказала… Ай! Ты вытаскиваешь кость или засаживаешь ее глубже?

Он был кулачным бойцом. И этому соответствовало его громоздкое тело. Ему больше всего на свете нравилось причинять людям боль, помимо, наверное, извлечения девочек-подростков из их шелковых трусиков. Но и в подобном случае выбирать было бы очень сложно.

Его склонность к насилию стоила ему работы в столичном полицейском управлении, а может быть, и работы в «Диллон», если бы не большая услуга, которую он оказал компании. Он убил одного из предателей компании, еще будучи полицейским, и сумел представить это как необходимую самооборону. Произошла обычная остановка транспортного потока, после которой раздался неистовый призыв по радио о помощи. Однако к тому времени, когда эта помощь появилась, он успел выстрелить подозреваемому четыре раза в лицо и сунуть в руку убитого пистолет, который в таких случаях обычно выбрасывается. Версия Мартина сошла даже при том, что «предатель» был известен как весьма миролюбивый человек.

Джимуль. Прости.

То дело было простым – короткое преследование, а затем убийство, точно, как нравилось Мартину. Дерьмо, творящееся сейчас, напоминало игру в кошки-мышки, то есть было таким делом, которое действовало ему на нервы. Из-за этого Питера Джеймисона Мартин целую ночь провел в темном, кишащем тараканами складском помещении, наблюдая за квартирой Корли. Затем провел много часов в своей машине, бросал свирепые взгляды на любопытных прохожих, вел журнал наблюдения и расходовал одну за другой фотопленки, делая снимки. И то и другое вызывало у него отвращение. И то и другое могло прекратиться, стоило только убить Джеймисона.

Гавриэль. Сама понимаешь, ей это нелегко. Ей только двадцать один год, и она не понимает, чего мне не хватает. Ей удалось родить мне сына после трех дочерей. Пойми, она происходит из дома, где была только одна жена, одна мама. Не зря говорят: два котла на огне – каши хватит всей семье, две жены в одной постели – пух и перья полетели.

Он проследовал за Джеймисоном до музея, удивляясь, откуда Кейн знал, что он туда пойдет. Кейн – человек по-настоящему поразительный. Информаторы у него повсюду. Они позволяют ему поддерживать свой статус самого выдающегося мордоворота в организации. Порой Мартин фантазировал – не часто, а оставаясь в одиночестве по ночам, может быть, сидя в автомобиле, представляя себя таким, как Кейн: умным, умелым, быстрым и скрытным, смертельно опасным.

Джимуль. Ты сказал, вы не спите в одной постели?

Гавриэль. И это правда, я каждое утро просыпаюсь в кровати с детьми. Они заставляют меня рассказывать им на ночь сказки, и в конце концов я засыпаю раньше них. Будь я Шахерезадой, мне бы очень быстро отрубили голову.



Гавриэль издает смешок и принимается тереть глаза, будто вдруг устал.



Гавриэль. Рахиль ждала Иакова семь лет.

Джимуль. Так мне ждать еще четыре года?

Гавриэль. Ну почему так сразу?

Джимуль. Я не выдержу. В таком подвешенном состоянии ты меня держишь уже…

Гавриэль. Я и сам этого не выдержу! Ты что, думаешь, я не мечтаю о дне, когда мы все вместе заживем под одной крышей? Это будет чудесно – проснуться, гадая, что означает приснившийся сон, и ничего не записывать и не заучивать, а просто рассказать тебе о нем, и ты мне объяснишь, почему мне приснилась сова, или шишка, или старик, лежащий с могильным камнем под головой…

Джимуль. Понимаю, вот для чего я тебе нужна? Джимуль – толковательница снов? Я как дура унижаюсь и собираю по соседям старые вещи в приданое…

Гавриэль. Хайа́ти, жизнь моя, напрасно ты себя мучаешь, мы оба знаем, что ты станешь мне второй женой. Султана согласится, она чиста, как просеянная мука, поэтому-то я и не хочу ее пугать. Ведь не могу же я ей рассказать, что ты моя душа-близнец по предыдущим перевоплощениям, разве не так?



Он снимает очки, глаза его красны, будто он рыдал много недель. Есть у него такое свойство – выглядеть намного более несчастным, чем он есть на самом деле. И, к сожалению, это пленяет меня в нем раз за разом.



Гавриэль. Ржа́ла…[87]



“Лань”. Он зовет меня шепотом, и словно по волшебству я делаюсь легка, как лань.



Гавриэль. Пойми, нельзя навязывать это Султане силой, иначе она займет круговую оборону и откажется наотрез. Ты же знаешь, в таких делах решающее слово у нас за женщиной. Ты должна помочь мне помочь тебе.

Джимуль. Помочь нам.

Гавриэль. Это я и имел в виду.

Джимуль. Но как же тебе помочь, как? Подружиться с Султаной? Я пыталась подъехать к ней на базаре, так она убежала от меня, как от попрошайки.

Гавриэль. Потому что не надо наскакивать на нее на базаре! Если бы ты иногда ходила в синагогу…

Джимуль. Я не стану сидеть на женском балконе и смотреть сверху, как молятся мужчины. Либо мне позволят стоять внизу вместе со всеми с молитвенником в руках, либо ноги моей там не будет.

Гавриэль. Это невозможно, и тебе это известно. Это, кстати, то самое, из-за чего о тебе чего только не думают. Они дают тебе вещи для приданого, потому что не хотят, чтобы ты и дальше тут жила.

Джимуль. Что?.. С чего ты взял?

Гавриэль. Своими ушами слышал, как люди говорят, что настанет день, и Амрам-кузнец еще “подкует” свою прачку. Трудно их винить: вдовец, живущий со служанкой в одном доме…

Джимуль. Тебе прекрасно известно, что Амрам Хаддад не прикоснется ко мне, даже если мы с ним окажемся последними людьми на земле. Если бы я по-прежнему оставалась в теле Гедальи, тогда, конечно же, он бы меня…

Гавриэль. Да-да, я знаю. Потому-то я с самого начала и устроил так, чтоб ты жила у него – после всего, что ты перенесла. Однако Султана, которой неизвестна тайна Амрама, думает, как все…

Джимуль. Тайна Амрама чище грязных секретов всех евреев в этой мелле. Жаль, что не Амрам моя душа-близнец. Мы бы с легкостью достигли очищения. Ты боишься Султаны, и детей, и соседей, и самого себя. Что мне сделать, чтоб ты и меня хоть немного боялся? Повеситься на дереве? Как Гец?

Гавриэль. Почему любой разговор с тобой вечно превращается в ссору? Со всем светом я разговариваю спокойно, и только с тобой… Почему нельзя поговорить по-людски?

Джимуль. Потому что говорить по-людски неинтересно. Когда мы были в Венеции, ты был согласен со мной, сам сказал, что не будь Хорбицы, мы бы потонули в повседневных разговорах, лишь наводящих скуку.

Гавриэль. Ну а теперь я не согласен. Такова жизнь!

Джимуль. Желаешь поговорить о жизни? За милую душу! Как поживает твой отец? Ему стало получше? Уже может сидеть, не корчась от боли в заднице? Интересная тема, не так ли?

Гавриэль. Ах, ну ты тоже…

Джимуль. Да, кстати, вчера сосед Элияху притащил во-о-от такую рыбину, а когда ее изжарили, у нее оказался вкус курятины. Интересно, правда?

Гавриэль. Хватит!

Джимуль. А сегодня утром, когда я стирала, взглянула в воду и увидела там лицо Ицикла.

Гавриэль. Кого?

Джимуль. Нашего брата, Ицикла, а́лла йира́хму! Ты его даже не помнишь, а? Ладно, ты был еще маленькой девочкой, а он умер до того, как мы родились. Лучше бы я нашла его в этом мире, а не тебя, может, в нем решение проблемы с исправлением моей души…

Гавриэль. Вот-вот, именно об этом я и говорю. Ты даже ничего не можешь привести в пример, без того чтобы не пуститься в нескончаемые рассуждения о жизни и смерти, о реинкарнациях и очищении души…

Джимуль. Что поделать, если мы перевоплощаемся…

Гавриэль. Ничего не делать! Ничего!

Ногу, которую я только что ласкала и лизала, грубо выдергивают у меня и ставят на ковер. Гавриэль поднимается.



Джимуль. Обожди…

Гавриэль. Спасибо, что вытащила кость из ноги. Я иду стричься.

Джимуль. Нет-нет, прости меня…

Гавриэль. Я зайду на обратном пути.

Джимуль. Не зайдешь.

Гавриэль. Зайду, обещаю тебе.

Джимуль. Не обещай.

Гавриэль. Клянусь тебе.

Джимуль. Не клянись!

Гавриэль. Джимуль, дай мне выйти. Ты меня мучаешь.

Джимуль. Сожалею. Прошу прощения. Останься, пожалуйста. Умоляю тебя. Я тебя постригу. Я тебя уже стригла когда-то, помнишь? Перед обрезанием твоего младшенького. И все делали тебе комплименты, даже мадам Султана. Ну же, что ты прыгаешь к двери? Довольно, я тебя поняла, как мы не поженились вчера, так не поженимся и сегодня, ну так поженимся завтра или послезавтра. Иди ко мне, любимый, иди же, мой красавчик, иди сюда.

Картина 4

Стрижка

Джимуль. Сними зоху, ты не на приеме в консульстве. И тсамир сними.

Гавриэль. Не надо.

Джимуль. Надо! Волосы налипнут, а кому потом стирать? Мне. А я пока что не твоя жена. Снимай, снимай, не будь как маленький. Мне от тебя ничего не надо. И не мечтай, что я до тебя дотронусь, после того как ты меня так бросил.

— Я не собираюсь тебя прикрывать, — сказал он, — если ты хочешь сказать отцу, что стажируешься в «УэйнТех», тебе придется действительно пройти там стажировку.

Ричард раздраженно фыркнул.

— А тебе-то какое дело?

— Ты настаиваешь?

— Тебе нужно всего лишь пару раз упомянуть об этом отцу. Это не будет тебе ничего стоить.

Брюс покачал головой. Когда они были детьми, Ричард то и дело без предупреждения появлялся у парадных ворот усадьбы Уэйнов и безостановочно говорил в домофон, держа в руках самую свежую видеоигру или новейший набор коллекционных фигурок. Затем в какой-то момент их диалоги переключились с любимых фильмов на просьбы Ричарда дать ему списать домашку, закончить их совместный проект в одиночку или замолвить за Прайса словечко на работе.

Когда он успел так измениться? Даже сейчас Брюс понять не мог, когда или почему все пошло не так.

— Я не могу, — произнес Брюс, снова покачав головой, — прости.

На глаза Ричарда словно опустилась пелена. Он вглядывался в лицо Брюса, словно в поисках другого ответа, а когда так и не нашел его, скорчил гримасу и засунул руки в карманы.

— Ага, как скажешь, — пробормотал он, огибая Уэйна и направляясь к выходу, — я понимаю, как обстоят дела. Тебе исполняется восемнадцать, ты получаешь ключи от собственной бизнес-империи, и вот ты уже внезапно слишком хорош, чтобы помогать друзьям.

— Ричард, — позвал Брюс. Юноша остановился и оглянулся. Уэйн на мгновение вгляделся в его лицо. — Если бы ты не нуждался в моей помощи, пришел бы ты сегодня на вечеринку?

Повисла пауза, и Брюс понял, что нет, не пришел бы. Прайс же лишь пожал плечами, развернулся и, ни слова не говоря, направился к выходу.

Брюс на какое-то время застыл посреди комнаты в полном одиночестве, прислушиваясь к доносящейся из-за дверей музыке. Внезапно он испытал странное ощущение, будто все окружающее чуждо ему, даже его собственная вечеринка. Он представил толпу своих друзей и одноклассников на танцполе и задумался, пришел бы кто-то из них кроме Харви и Дайан на его праздник, если бы его звали не Брюс Уэйн. Репортеры снаружи уж точно не стали бы утруждаться.

Если бы он был не Брюсом Уэйном, а просто мальчиком из соседнего двора, было бы кому-нибудь до него дело?

Вместо того чтобы вернуться на танцпол, Брюс пересек зал в противоположном направлении и вышел через невзрачную дверь, ведущую наружу. Он обошел здание вокруг и наконец добрался до парадного входа. Журналисты уже закончили снимать «астон-мартин» и теперь толпились наверху в ожидании особенных гостей, припозднившихся на вечеринку или же, наоборот, решивших улизнуть пораньше. Никем не замеченный, юноша сел в машину. Один из присматривающих за репортерами охранников заметил его как раз в тот момент, когда Брюс захлопнул дверцу и завел двигатель.

— Мистер Уэйн, сэр! — позвал мужчина, но юноша лишь слегка кивнул ему. Папарацци заметили, что он уезжает, и их болтовня сменилась криками.

Гавриэль. А если кто-нибудь вдруг войдет?

Брюс Уэйн втопил педаль газа в пол прежде, чем кто-либо успел до него добраться. Здание быстро исчезло в зеркале заднего вида. Должно быть, это было очень грубо с его стороны, покинуть аукцион так быстро и остаться одному, когда все гости жаждали его внимания. Но Брюс и не думал замедляться или оглядываться.

Джимуль. Да кто войдет? Ангел смерти? Что это за лес ты у себя тут вырастил? Тебе надо стричься, прежде чем идти к цирюльнику, иначе он тебя засмеет. Да и бороду не худо бы подправить. Чем ты только занимался, пока мы не виделись? Писал стихи?

Гавриэль. Я как раз собирался тебе рассказать. Только на этот раз дай мне сказать, не перебивая. У меня и так мысли путаются.

Джимуль. Ясно, путаются. Их волосы передушили.



Глава вторая

Гавриэль выглядит как брат-близнец бога Пана, может, даже еще мохнатее. Волосы густо растут у него по всему телу, кучерявятся на груди, мягким ковром покрывают руки, спину, лодыжки, не говоря уж о буйной поросли у него между ног – овечья шерсть, да и только!

Неоновые огни растворялись на вечерних улицах Готэма. Машин на дороге было мало, и Брюс слышал лишь скрип шин по асфальту, рев ветра да звуки его автомобиля, скользящего по автостраде. Именно это его и привлекало в транспорте. Машины подчинялись алгоритмам, а не эмоциям: когда Брюс давил на одну из педалей, механизм давал ему четкий и предсказуемый ответ.

Когда он остается в одном сарвале, от вида его тощего тела меня переполняет жалость. Он выглядит сущим цыпленком, а не мужиком. А кто может сердиться на цыпленка? Я поддеваю ногой ковер, поднимаю его и складываю. Гавриэль успевает перепрыгнуть на голый пол. Он сидит на кожаном табурете, я становлюсь перед ним, пальцы мои бороздят заросли его кудрей. Мои груди точно на уровне его глаз. Моя рука скользит по его бороде. Его пронизывает дрожь, почти слышно, как он содрогается. Будучи Гедальей, я мечтала о бороде, как у Гавриэля.



Где-то позади него мелькали фары машин папарацци, пытающихся угнаться за ним. Брюс позволил себе цинично улыбнуться и сильнее утопил педаль газа в пол. Мир вокруг него превратился в размытые полосы.

Джимуль. Постой-ка, куда я положила ножницы? Нет, тут у меня и вправду ду́хи и черти завелись, говорю тебе.

Гавриэль. Это знак, что нам следует отказаться от этой затеи.

Послышался резкий сигнал, и механический голос произнес: «Данная скорость не рекомендована для этой дороги». Одновременно с этим в одном из углов ветрового стекла зажглась цифра рекомендованной скорости, и мигающая надпись принялась убеждать Брюса притормозить.

Джимуль. Вот они!



— Игнорировать, — приказал Уэйн. Сигналы тревоги затихли. Он почувствовал, как «астон-мартин» еще сильнее сливается с дорогой, так что даже если Брюс слегка дернется, автомобиль компенсирует его оплошность.

Захватываю пальцами один из локонов, немножко натягиваю его и обрезаю кончик. Я стригу его, а он мне рассказывает. Когда люди знают друг друга свыше двухсот лет, они слышат не только то, что сходит с уст, но и то, что застревает в горле.



По крайней мере, мрачно подумал он, примочки «УэйнТех» работают как надо. Люциус будет рад это услышать.

Гавриэль. …Короче говоря, я час, два, три сохну у входа в консульство. Господь Вседержитель, ни стула, ни поручня, стою себе как бесплотный дух, как тень, даже хуже, чем дух и тень, ибо дуновение ветра и тень – подлинное сокровище таким летом, как наше.

Джимуль. Посмотри-ка на меня, нет, так неровно.

Телефон зазвонил, мелодия звонка эхом отдалась в ушах Брюса. Покосившись на экран, он посмотрел, кто звонит. Дайан. Юноша подождал несколько секунд, затем, наконец, ответил на вызов. Голос подруги заполнил салон автомобиля, на заднем плане слышались звуки вечеринки.

Гавриэль. Говорю себе: ты наивен, Гавриэль, с чего бы консулу Британии награждать тебя от щедрот своих? Ты поистине верил, что Джон Драммонд Хэй[88], собственной персоной, уделит тебе толику своего времени? Но и возвращаться несолоно хлебавши мне было стыдно, потому что чиновник меня уже приметил. Слышала о новых соглашениях с Британией? Как не слышала? Будущее тебя совсем не занимает, а?

Джимуль. Не задирай подбородок.

— Брюс? — перекрикивая шум, спросила она. — Куда ты делся? Я видела, как ты вышел с Ричардом, а потом мне сказали, что ты уехал, и…

Гавриэль. Короче, чуть было я совсем не отчаялся, входит мужчина, и не поймешь, двадцать лет ему или шестьдесят, в черной от пыли галабии. Лицо обожжено солнцем, и говорит как бербер… Ах! Ты делаешь мне больно!

Джимуль. Прости, сними очки.

— Я уехал, — ответил Уэйн.

Гавриэль. Возьми. И вот это создание, этот пустынный вождь подходит к чиновнику и сообщает тому, что ищет работу. Чиновник, естественно, посылает его ко всем чертям, и по-английски, и на дариже[89]. А тот никуда не уходит и утверждает, что в совершенстве знает девять языков. Чиновник парень образованный, и, конечно, сомневается, и спрашивает пустынника: “Do you speak English?” Тот отвечает: “Yes”. Спрашивает его: “Parlez-vous Français?” Отвечает: “Oui”.

— Что? Ты в порядке? — в трубке послышался взволнованный голос Харви.

Джимуль. Не шевелись.

Гавриэль. Я, понятно, не могу удержаться и включаюсь в разговор. “Italiano?” – “Si”. יידיש? – יאָ

— Я в порядке, — заверил друзей Брюс, — не беспокойтесь. Мне просто понадобилось проветриться и прочистить мозги.

[90].

Джимуль. Перестань дергаться, ты хочешь, чтобы я тебе ухо отрезала?

На том конце трубки воцарилась пауза, и, наконец, голос Дайан произнес:

Гавриэль. Я заподозрил, что он один из наших, ну, знаешь, из переселившихся душ. Сколько мы мечтали найти еще одного переселенца, как мы! Спросил его на языке страны Ашкеназ[91], откуда господин прибыл, в каком году родился. Не отвечает. Попробовал по-итальянски, тоже ничего. Только бровь поднял и разозлился. Потом зашел господин Рагшаб – знаешь, кто это? Я тебе о нем рассказывал…Тьфу… Кхе-кхе… Тьфу…

— Делай то, что считаешь нужным.

Джимуль. Что случилось?

Гавриэль. Волосы в рот попали. Господин Рагшаб – король фиников, один из самых богатых негоциантов в Марокко. Что же понадобилось финиковому королю в британском консульстве? Толмач ему нужен! Тот сразу вскидывается: “Меня, возьми меня! Я на девяти языках говорю! Йес, ви, си, йо!” Что-то во всем этом есть с душком, так я его и спрашиваю, на чистом мамэ лошн, что за представление он тут устроил. Что же выясняется? Он ни одного языка не знает, но на всех языках умеет сказать “да”. Ты хоть раз слыхала о таком?

— И если тебе понадобится наша помощь, — добавил Харви, — только свистни.

Джимуль. Ну, я бы не сказала, что это самый страшный грех. Люди хотят как-то зарабатывать себе на пропитание.

Гавриэль. Но это наглость.

Дружеские слова успокаивающе подействовали на Брюса. Их отношения достигли той стадии, когда каждый из троицы мог почувствовать настроение остальных, и никому не требовалось объяснять что-либо друг другу. Они знали это и так.

Джимуль. Ну и что? Наша Венеция была республикой наглецов.

Гавриэль. Венеция все еще существует, знаешь ли.

— Спасибо, — ответил он и повесил трубку.

Джимуль. Нашей Венеции нет. Я слышала, больше нет никаких гетто, Наполеон “освободил” евреев.

Гавриэль. Джимуль, я же на середине рассказа. Короче говоря, поняв, что тот ему наврал с три короба, господин Рагшаб хотел отрубить ему голову, даже саблю выхватил. Такие, как он, могут это сделать и выйти чистенькими. Но я взмолился за его жизнь, и господин Рагшаб его помиловал.

Брюс Уэйн понятия не имел, куда едет, но спустя какое-то время осознал, что возвращается обратно в поместье окольным маршрутом. Брюс съехал с автострады на обычную улицу, проехал мимо ряда ветхих многоквартирных блоков. Стены домов были заляпаны уже въевшимися пятнами, образовавшимися от десятилетий контакта с водой и грязью. С протянутых между окнами веревок свисала столь же неопрятная одежда. Из вентиляционных отверстий вздымался пар. Брюс аккуратно вклинился в поток машин, затем развернулся на перекрестке и остановился на светофоре.

Джимуль. Экая добрая душа, согласился не рубить голову несчастному бедняку.

Гавриэль. Да нет, он самый настоящий джентльмен, поверь мне. Спросил меня, откуда я знаю все эти языки. Я ответил, что я толмач и зовут меня Гавриэль Сиксо. Так ты сынок старика Сиксо? – спрашивает он меня. Того, которому отрубили ухо, потому что он что-то там не расслышал и перевел неверно? История не повторяется, говорю я господину Рагшабу, объясняя, какая несправедливость была допущена по отношению к моему отцу, несправедливость, за которую я расплачиваюсь по сей день. Я сказал ему, что тоскую по Гибралтару, где я вырос. Обещал ему, что если только он предоставит мне такую возможность…

За окном автомобиля одинокий старик заползал в свою импровизированную палатку. В другом конце квартала мужчина запихивал в ботинки старую газету. В заваленном мусором переулке играла парочка детей.

Джимуль. Ты знаешь, что у тебя одно ухо ниже другого?

Гавриэль. Ты меня не слушаешь, Джимуль!

Брюс отвернулся. Ему не следовало здесь быть. Однако вот он тут, рассекает по трущобам на автомобиле, который, скорее всего, стоит больше, чем любой живущий тут человек сможет заработать за всю свою жизнь. Какое он вообще право имел грустить, учитывая, сколько всего было в его распоряжении?

Джимуль. Слушаю, однако суть-то в чем? Знала бы, какой длинный у тебя рассказ, я бы тебя не только постригла, но и новый кафтан тебе сшила.

Гавриэль. Ладно, я уже добрался почти до самой сути. Оказалось, что финиковый король собирается предпринять поездку в Британию, хочет завозить туда финики и…

Его родители всю свою жизнь положили на то, чтобы улучшить положение обитателей этих улиц, на этих самых улицах Томас и Марта Уэйны расстались с жизнью. Цвет светофора сменился на зеленый. Брюс вздохнул и завел двигатель. В Готэме много что пошло не так, но все еще можно было исправить. Он найдет способ это сделать. Вот то бремя, что легло ему на плечи.

Джимуль. Что сейчас, снова волос наглотался?

Гавриэль. Он предложил мне присоединиться к нему в качестве переводчика. Такой возможности больше не представится. Сказал, что попытается помочь вернуть меня под попечительство! Понимаешь, что я сказал? Сертификат! Мне больше не придется разуваться за стенами меллы. Мне будет позволено ездить верхом на лошади. На коне! Я тут заглянул на днях к Абдалле-седельнику, просто так, посмотреть, вообразил, как я сижу на коне, высоко-высоко…

Вскоре улицы изменились, снова исчезли разбитые светофоры и зарешеченные окна. Папарацци медленно, но верно настигали его. Если Брюс не оторвется от них сейчас, журналисты проследуют за ним прямиком до парадных ворот усадьбы Уэйна, один за другим придумывая заголовки о том, почему он так рано покинул вечеринку. Подумав об этом, юноша нахмурился и начал повышать скорость до тех пор, пока снова не включился сигнал тревоги.

Джимуль. Нет, на этой стороне все еще покороче…

Гавриэль. Джимуль, ты слышишь, что я говорю? Мне предстоит уехать. В Британию.

Полицейские сирены он услышал только на следующем светофоре.

Джимуль. Навсегда?

Гавриэль. На несколько месяцев. Если контракт продлят… тогда… но я и мечтать об этом не смею. Я отличный толмач и заслуживаю это. Ты бы тоже могла поехать, если бы были женщины-толмачи. Может, когда и будут, кто знает? Мир меняется, и мне предстоит стать частью этого, повидаю разные страны…

Джимуль. Навидались уже.

Сперва Брюс подумал, что полиция гонится за ним и собирается прищучить его за превышение скорости. Затем юноша осознал, что сирены доносятся с совершенно другого направления, причем, судя по звукам, издает их не одна машина, а, по меньшей мере, десяток.

Гавриэль. Познакомлюсь с разными людьми…

Джимуль. Назнакомились уже.

Любопытство пересилило плохое настроение. Нахмурившись, Брюс прислушался к звукам. Он провел столько времени за самостоятельным изучением уголовных дел, что теперь полицейские сирены заставляли его садиться ровнее. Для торговых районов высшего класса, мимо которых сейчас проезжал юноша, такое количество полицейских машин казалось чрезмерным. Брюс свернул с пути домой и направился в ту сторону, где звучали сирены.

Гавриэль. Я еду в Европу, Джимуль, глядишь, и до Венеции доберусь. Смогу побродить по каналам, которые до сих пор являлись мне только во снах. Я уже дышать не могу в этой мелле, со всей этой бедностью, грязью, мелочными сплетнями. Мне обрыдло быть а́фаль аль-сафли́н, самым униженным из всех униженных. Надоело быть несчастным евреем. По правде говоря, мне надоело быть евреем вообще, но если это то, что мне суждено свыше, то я хочу быть богатым евреем, способным влиять на судьбу нашего народа. Хочу увидеть мир. Хочу, чтобы мои дети увидели мир.

Джимуль. Секундочку… Ты что, едешь с детьми?

За очередным поворотом вой стал просто оглушающим. В конце улицы мигали красно-синие огни полицейских машин. Белые заграждения и желтая лента полностью перегородили движение на перекрестке. Даже отсюда Брюс заметил сгрудившиеся вместе пожарные машины и черные фургоны спецназа. На фоне мигающих огней туда-сюда сновали силуэты стражей правопорядка.

Гавриэль. Ты думала, я их тут оставлю? Финиковый король оплачивает путешествие всей нашей семьи. Он сказал, что нельзя экономить на таком даровании, как у меня.

Джимуль. Твоя жена тоже едет?

В салоне снова раздался механический голос, следом на ветровом стекле появилась полупрозрачная карта местности. «Впереди серьезная полицейская активность. Предлагаю пути объезда».

Гавриэль. А как же, не здесь же ее оставлять.



В груди проклюнулись первые червячки страха.

Ножницы выпадают у меня из рук и стукаются о пол с пронзительным металлическим взвизгом. Я хочу их поднять, но пол так далеко.

Картина 5

Брюс смахнул карту и резко затормозил прямо перед заграждением. И ровно в тот же момент ночной воздух прорезали ни с чем не сравнимые звуки перестрелки.

Око за око

Я заставляю себя согнуть колени, плечи мои опадают, и я протягиваю руку к ножницам. Распластываюсь на полу за спиной у Гавриэля. Когда мы были в Венеции, Британия была дальше, чем следующая реинкарнация. Я молюсь: пусть у меня остановится сердце и, открыв глаза, я снова окажусь в утробе чужой женщины, в другой стране, в ином столетии.

Уэйн помнил эти звуки слишком хорошо. В памяти всплыла сцена гибели родителей, все тело охватила слабость. «Еще одно ограбление. Убийство. Вот что это такое».



Гавриэль. Помню первый раз, когда папа посадил меня на лошадь, в Гибралтаре. Мне было семь лет, я страдал тяжелым кожным заболеванием, и отец хотел поднять мой дух. Помню запах кожи от седла и сладкий запах побитой травы. Ноги мои не были достаточно длинны, чтобы продеть их в стремена, но я взирал на мир сверху. “Браво, Гавриэль! – кричал папа. – Браво!” Я хочу быть хорошим отцом, как он.

Затем Брюс покачал головой. «Нет, этого не может быть». Для простого ограбления здесь слишком много копов.



Я поднимаюсь у него за спиной. Кем я буду – Далилой, забравшей у Самсона силу вместе с волосами, или Иаильей, вонзившей кол в голову Сисары?[92] Но язык мой острее ножниц.

«Выйдите из машины и поднимите руки вверх», — прокричала в мегафон женщина-офицер, ее слова эхом отразились от окрестных стен. Голова Брюса дернулась в ее сторону. На какое-то мгновение юноша подумал, что офицер обращается к нему, но следом он заметил, что страж порядка стоит спиной к нему, всматриваясь в угол здания, на котором красовалась вывеска «Беллингем Индастриз Энд Ко».



— Это последнее предупреждение, Ночной бродяга! Ты окружен!

Джимуль. Если хочешь быть хорошим отцом, Гавриэль, будет лучше, если ты вернешься в Фес через восемь месяцев. Может, даже через семь.



Мимо машины Брюса пробежал другой полицейский. Этот офицер остановился и замахал рукой, приказывая Брюсу развернуться. Хриплым от страха голосом он произнес:

Ах, какая тишина. Первобытное безмолвие. Молчание мужчин.



— Немедленно уезжайте. Здесь небезопасно.

Гавриэль. Что?

Джимуль. Ты слышал меня.

Прежде чем Уэйн успел ответить, позади офицера распустилась ослепляющая вспышка взрыва. Улица содрогнулась.

Гавриэль. Я не понял.

Джимуль. Ты понял, понял.

Прикрытие машины не спасло юношу от тепловой волны. Все окна в здании лопнули одновременно, на тротуар посыпался дождь из миллионов осколков стекла. Полицейские дружно отступили в укрытие, прикрывая головы руками. Осколки градом заколотили по ветровому стеклу машины Брюса.

Гавриэль. Тебе ведь сказали, что ты бесплодна, нет?

Джимуль. Ну мало ли что сказали. Говорят еще, что смерть – конец жизни.

Внутри оцепления послышалось движение. Белая машина на предельной скорости выскочила из-за угла. Уэйн моментально понял, куда метит водитель — в узенькую щель между заграждениями, сквозь которую только что въехал фургон спецназа.

Гавриэль. То есть ты хочешь сказать…

Джимуль. У меня не текла кровь больше месяца. Может быть, два месяца.

Мартин, разумеется, кумира из него не творил. Его кумир – он сам. Кейн всего лишь источник вдохновения.

Машина устремилась прямо туда.

Гавриэль. С определенного возраста у женщин прекращается…

Джимуль. Мне двадцать девять лет, Гавриэль. В летах, конечно, но есть еще время до того, как это прекратится.

— Я сказал, убирайтесь отсюда! — закричал Брюсу офицер. По его лицу стекала тоненькая струйка крови. — Это приказ!

Гавриэль. Не говори со мной, как с мужчиной, который ничего не знает. Я был женщиной, напомню тебе! Я только спрашиваю, уверена ли ты в том, что говоришь, может, ты перепутала с подсчетом дней…

Джеймисон вышел из музея и побрел по улице в сторону Мартина.

Джимуль. Ты как-то сказал, что дети – твое исправление. Ну так вот, и мне тоже будет исправление. Благодаря тебе. Ты меня исправил.

Брюс услышал скрежет покрышек по асфальту. Он тысячи раз бывал в гараже своего отца, помогая ему возиться с бессчетным количеством двигателей от лучших автомобилей в мире. В «УэйнТех» юноша завороженно наблюдал за многочисленными испытаниями собранных по особому заказу двигателей, прототипов ракетных двигателей, маскировочных устройств и разнообразных новых транспортных средств.

Гавриэль. Но постой… то есть… когда…

– Не очень умно, – пробормотал Мартин неизвестно кому. – Вышел тем же путем, каким вошел. Я бы исчез через заднюю дверь или через окно. Научиться от него нечему. Я мог бы завалить его в любой момент и освободиться от этого поганого дежурства.



Поэтому одну вещь Брюс Уэйн понял сразу — что бы ни было установлено под капотом этой белой тачки, департаменту полиции Готэм-Сити за ней не угнаться.

Кажется, великий толмач не понимает больше ни одного языка. Правда, невелика мудрость знать языки, надо еще, чтоб было что сказать, а иначе что? Тебе говорят ху́без, ты говоришь “хлеб”. Так всякий может.

Внезапно подумалось, что это хорошая идея. Мартин не спал всю ночь, пил кофе, равно как и большую часть предыдущих суток, и понимал, что его мысли могут быть и не совсем правильными. Так какой же он получил приказ? Не убивать Джеймисона, если в этом не возникнет необходимости?

Пальцы Гавриэля ползут по его затылку в поисках непокорного локона, но волосы его слишком коротки, чтобы дотянуть его кончик до рта и начать сосать. Поразительно, как велика сила привычек, и особенно такой глупой привычки, как сосание пряди волос, когда тебя одолевает тревога. Какой смысл волочить такое поведение из тела в тело на протяжении свыше двухсот лет? Но вот он поднимается с табурета.

«Они никогда его не поймают».



Он вывалил свое тело спортсмена-тяжеловеса из казенной машины и пошел по тротуару, находясь примерно в половине квартала позади, но, черт побери, ведь Джеймисон уже заметил его! Мартин видел, как он чуть повернул голову и с полсекунды рассматривал лица всех прохожих. Мартин попался. Он почувствовал на себе долгий взгляд Джеймисона. Очень долгий по меркам наружного наблюдения. Может быть, пару секунд. Достаточно большой срок и достаточно смелый взгляд, чтобы можно было решить, что условия их встречи, какими бы они ни были, для Джеймисона вполне приемлемы.

Джимуль. Все, ты уходишь? У тебя на голове словно полгребешка, как у петуха, который только что встал ото сна.

«Но я смогу».

Гавриэль. Кто уходит?.. Я встал, чтобы обнять тебя. Поздравляю!