— Я давно замечаю, что ты груб, резок и неприветлив с сестрой всю эту неделю. Я молчала, поскольку думала, что Копни все равно. Но теперь это перешло всякие границы. Конни нужны внимание, поддержка, чуткость, ласка, и мне стыдно за тебя, Питер. Что с тобой происходит? — Она умолкла, ожидая ответа.

Глава 33

Казалось, ее слова не произвели впечатления на Питера.

ФРЭНСИС

Фрэнсис почувствовала мягкие холодные снежинки на лице: вместе со своей подружкой Джиллиан она летела по усыпанному звездами небу на санях, в которые были впряжены белые лошади.

— Со мной? Со мной ничего не происходит.

У нее на коленях лежала груда книг. Все написанные ею книги, включая иностранные издания. Книги были вскрыты сверху, как коробки с сухим завтраком, и Фрэнсис запускала руку в каждую, извлекала горсть слов и разбрасывала их по небу.

— Ты хочешь сказать — это с нами что-то происходит? — Каждое слово только подливало масла в огонь.

– Одно сбил! – сказал Сол. Он сидел в санях сзади, вместе с Генри курил сигареты и убивал из катапульты ненужные прилагательные.

— Послушай, мама, что всем вам до моего настроения? Забудем о нем. Я сожалею, что заставил Конни плакать. Это правда. Я очень ее люблю, может, не меньше вашего, только выражаю это по-другому. И не беспокойтесь больше. Я обещаю вам ни во что не вмешиваться.

– Оставь их, – четким голосом произнесла Фрэнсис.

— И это все, что ты мажешь сказать! — Мать была слишком рассержена на сына, чтобы на этом закончить разговор.

– Давай еще и все наречия туда же! – радостно проговорил Сол.

Но Конни видела глаза брата.

– Даже те, которые рифмуются? – любезно спросил Генри.

– Это неполная рифма, – указала Фрэнсис.

— Мама, довольно. Он уже извинился.

– Они же всего лишь слова, Фрэнсис, – сказала Джиллиан.

– Ты так глубокомысленна, Джиллиан! – восхитился Сол.

Мать повернулась.

– Заткнись, Сол! – велела Джиллиан.

— Хорошо, раз ты так считаешь. Но только, Питер, обещай не мешать нам. Ты понял?

– Она тебя никогда не любила, – сказала Фрэнсис Солу.

— Да.

– Такие женщины всегда ищут альфа-самца, – вздохнул Сол.

Питер повернулся и вышел.

Фрэнсис дружески ему улыбнулась. Эгоист, но чертовски сексуален.

— Я просто не узнаю его. Ведь он никогда не был злым мальчиком.

– Ты был самым первым моим мужем.

— Все обойдется, мама. Нам пора в город.

– Я был самым первым твоим мужем, – согласился Сол. – А ты была моей самой второй женой.

Конни не заметила, как они доехали до центра. Она раздумывала над тем, что сказал Питер. Нет, она не жалела, что была близка с этим парнем, но не могла понять, какое это имеет отношение к тому, что она сейчас делала. И она свежа подумала, что ее решение — единственное из всех возможных.

– Вторые жены такие молодые и хорошенькие. Мне нравилось быть второй женой.

Они с матерью с удовольствием бродили та магазинам, и это напомнило ей август, когда она готовилась к отъезду в колледж. К концу дня Копни порядком устала и сказала матери, что хотела бы отдохнуть перед обедом.

– Да, кстати, Джиллиан как-то раз меня поцеловала, – сказал Генри. – На вечеринке в честь чьего-то тридцатого дня рождения.

Дома их уже ждал отец с подарком для Конни. Он купил ей тоненькое обручальное колечко.

– Она была пьяна, – сказала Фрэнсис. – Не придавай значения.

— Это спасет тебя от лишних расспросов, когда приедешь в Калифорнию, — сказал он, Конни крепко сжала бархатную коробочку в руках, но не вынула кольцо и не примерила его на палец.

– Я была пьяна, – согласилась Джиллиан. – Я до самой смерти переживала из-за этого.

* * *

– Генри, ты был моим вторым мужем, – сказала Фрэнсис. – Но я была твоей первой женой. А потому не такой уже хорошенькой.

Час спустя, все так же крепко сжимая в руке коробочку, она медленно сошла вниз. Все это время она просидела у себя в комнате в сгустившейся темноте сумерек, испуганно прислушиваясь к тому, что творилось в ней и над чем она уже утратила всякий контроль. Кое-как взяв себя в руки, она наконец решилась сойти вниз.

– Почему ты продолжаешь описывать в книгах своих мужей? – спросила Джиллиан.

Ее уже заждались. Мать стояла в дверях кухни. Конни молча прошла мимо.

– Читатели проявляют нетерпение, если им сложно сообразить, где какой характер, – ответила Фрэнсис. – Им нужно помогать. Никто из нас не становится моложе.

— Тебе лучше, детка? — спросила мать, следуя за ней.

– Только это не книга, – произнесла Джиллиан.

– Я думаю, ты еще увидишь, что книга, – сказала Фрэнсис. – И я, безусловно, главный герой.

Конни не успела ответить, так как отец, с нетерпением дожидавшийся, когда можно будет приступить к еде, развернул салфетку и громко сказал:

– Мне кажется, эта высокая русская дама составит тебе конкуренцию, – сказала Джиллиан.

– Нет, не составит, – возразила Фрэнсис. – Это все про меня. Вот я только пока не разобралась в своих романтических влечениях.

— Набегались как следует по магазинам, а?

– Господи боже, это же очевидно! – воскликнула Джиллиан. – До этого и Слепой Фредди[14] додумался бы. – Она прокричала, глядя на небо: – Ты знала об этом с первого дня, верно?!

Конни остановилась у своего стула.

– Джиллиан! Ты сейчас пыталась пробить четвертую стену?[15] – Фрэнсис была потрясена.

Питер, погруженный в чтение газеты, поднял голову и посмотрел на нее.

– Нет, – ответила Джиллиан, но вид у нее был виноватый. – Я уверена, никто и не заметил.

Конни села. Бархатную коробочку она положила рядом со столовым прибором. Питор зашуршал газетой, сложил ее и бросил на пол.

– Как безвкусно, – сказала Фрэнсис. – Как ужасно хитроумно.

— Пожалуй, можно подавать? — промолвила мать и заторопилась к плите, где что-то булькало и шипело в кастрюлях. Вскоре дымящаяся еда стояла на столе в больших судках и мисках. Мать заняла свое место за столом.

Она набралась мужества посмотреть наверх, и звезды были миллионом немигающих глаз на страже соблюдения правил в ее истории: сексизм, эйджизм, расизм, формализм, плагиат, культурная апроприация, фэтшейминг, бодишейминг[16], шельмование распутства, шельмование вегетарианства, шельмование агентов по продаже недвижимости. С небес прогремел глас всемогущего Интернета: «Шельма ты!»

Фрэнсис повесила голову:

— Купила что-нибудь хорошее, Конни? — Отец поливал рис соусом. Коричневая жидкость медленно стекала с горки риса.

– Это всего лишь история.

— Ты разве не голодна, детка? — мать заботливо наклонилась к Конни.

– Вот об этом я и пытаюсь тебе сказать, – прошептала Джиллиан.

Конни смотрела в свою пустую тарелку.

Бесконечное, похожее на паутинку предложение, украшенное метафорами наподобие драгоценных камней, слишком большим числом оговорок и смыслов, таких темных, что они не могли не быть глубокомысленными, намоталось на шею Фрэнсис, но на самом деле это предложение вовсе не устраивало ее, и потому она сорвала его с шеи и зашвырнула в космос, где оно свободно летало, пока наконец застенчивый автор, направляющийся на фестиваль, не сорвал его с небес и не воспользовался им, чтобы вставить кляпом в рот одной из своих мертвых красавиц. Этот кляп ей шел. Седобородые критики облегченно аплодировали, благодарные за то, что история не закончилась на манер пляжного чтива.

— Сейчас, мама. Прежде мне хотелось бы сказать…

— Разве ты не хочешь прежде съесть чего-нибудь, Конни? — Мать так стремительно прервала Конни, будто знала, о чем та хочет сказать, и намеревалась во что бы то ни стало помешать ей.

– А молодые читатели знают, кто такой Слепой Фредди? – спросила Джо, которая плыла рядом с Фрэнсис, делая построчное редактирование. Она сидела, как в седле, на гигантском карандаше. – Нельзя тут сказать «последний дурак»?

— Одну минутку, мама, — сказала Конни на этот раз более решительно. Она провела кончиками пальцев по бархатной крышке коробочки, чувствуя, как пружинит ворс.

– Любопытно то, что я вымышленный персонаж, – заметил ее интернет-мошенник. Он сидел в санях сзади, между Генри и Солом, положив руки им на плечи. – Но меня она любила больше, чем кого-либо из вас.

– Ты всего лишь жулик, – сказал Сол. – Она тебя даже никогда не видела, я уж не говорю о том, чтобы трахаться с тобой, членосос.

Взгляд отца остановился на коробочке.

– …!!!!! – воскликнула Джо.

— Кольцо не подошло тебе?

– Согласна. Вычеркивай, – посоветовала Джиллиан. – Твои книги читает моя мать.

— Я хочу вернуть его, папа. — Она посмотрела на отца долгим, серьезным взглядом.

– Будучи ее любящими бывшими мужьями, мы считаем своим долгом избить тебя в кровь, – заявил Генри Полу Дрэбблу. – Аферюга хренов!

— Оно тебе мало? — Отец положил вилку на тарелку.

– Да вся жизнь сплошная разводка, – заметила Джиллиан. – Гигантская иллюзия.

Конни вздохнула. Это будет нелегко. Она еще не знала, зачем делает это, но иначе не могла.

– Водка-разводка, – хохотнул Сол. – Поехали.

— Я не примеряла его, папа.

Он и Генри принялись молотить друг друга кулаками.

Отец откинулся на спинку стула.

– Вы оба слишком стары, чтобы драться на кулачках, – вздохнула Фрэнсис, но ее бывшие мужья сошлись не на шутку. Она всегда знала, что они понравятся друг другу, если познакомятся. Нужно было пригласить их обоих на ее пятидесятилетие.

— Я не могу принять кольцо. Это нехорошо. — Она протянула к отцу руку. Он в недоумении посмотрел на нее.

Она поняла, что Пол Дрэббл исчез, как и не было. И никакой боли в том пустом, покинутом им пространстве она не чувствовала. Оказалось, что он не значил ничего. Абсолютно ничего.

— Почему, дорогая? — Мать была встревожена и заметно нервничала. — Это избавит тебя и дядю Генри от всяких расспросов в случае, если тебе придется где-нибудь бывать.

– Он был кредитом на моем банковском балансе.

Конни покачала головой. Она видела перед собой кусок стола, пустую тарелку, ложки, вилки и маленькую, обтянутую бархатом коробочку. Сейчас они потребуют объяснений, а она сама еще не во всем разобралась.

– Дебитом, идиотка, – сказала Джиллиан.

— Я не поеду в Калифорнию.

– Дебит, кредит – какая разница, – сказала Фрэнсис. – Я с ним полностью покончила.

Воцарилась полная тишина. Теперь Конни смотрела на Питера. Но она ничего не увидела на его замкнутом лице, кроме настороженности. Но что думает Питер, теперь уже не имело значения.

– Это я имел какое-то значение, – раздался детский голос. Это был Ари, сын Пола Дрэббла.

— Что случилось, Конни? — Мать видела ее взгляд, обращенный к Питеру. — Питер, я ведь просила тебя оставить Конни в покое!

Фрэнсис не стала поворачиваться. Она не могла на него смотреть.

— Я не видел ее после того, как она вернулась из города. — Питер тоже смотрел на Конни.

– Я думала, что сделаюсь для него матерью, – сказала она Джиллиан. – Единственный раз в жизни, когда я думала о материнстве.

— Что здесь, черт возьми, происходит? — Отец наклонился вперед и положил руки на стол.

– Знаю, – сказала Джиллиан.

– Мне ужасно стыдно, – прошептала Фрэнсис. – Просто невыносимо.

Не сводя глаз с Питера, Конни заговорила, но она совсем не собиралась отвечать на вопрос отца.

– Это потеря, Фрэнсис, – сказала Джиллиан. – Позволительно оплакивать потерю, даже если тебе стыдно.

— Все вы были так добры ко мне. Даже ты, Питер. Я знаю, что сейчас огорчу вас, вы подумаете, что я неблагодарная…

Снег безмолвно падал несколько дней, пока Фрэнсис оплакивала потерю воображаемого мальчика, а Джиллиан сидела рядом, сочувственно склонив голову, пока они обе не превратились в замерзшие, засыпанные снегом фигуры.

— Не говори так, Конни. — В голосе матери уже не было ни тревоги, ни смятения — он был ровным и бесцветным.

– А что мой отец? – спросила Фрэнсис весной, когда снег растаял, а вокруг заплясали бабочки и зажужжали пчелы. – Почему его нет в этом путешествии? Ведь это я пишу мой роман, а не ты. Давай возьмем на борт моего отца.

— Что она собирается сказать? — Руки отца вцепились в край стола, и стол легонько задрожал, посуда на нем позвякивала.

– Я здесь, – отозвался ее отец с задка санок.

— Я решила оставить ребенка.

Он был один, одетый в тот камуфляжный костюм для сафари, который был на нем на рождественском ланче 1973 года, тот костюм, в котором он навсегда остался на фотографии с письменного стола Фрэнсис. Она протянула назад руку, нащупала его пальцы.

— Нет, нет! — приглушенно воскликнула мать.

– Привет, па.

– Ты всегда была помешана на парнях. – Отец тряхнул головой, и Фрэнсис ощутила запах лосьона «Олд спайс».

— Но почему, Конни? Мне казалось, мы все уже решили. — Ладонь отца потянулась и накрыла сжатую в кулак руку Конни, и Конни еще крепче сжала пальцы. Отец взял ее за руку.

– Я была слишком молода, когда ты умер, – сказала Фрэнсис. – Вот почему я так плохо выбирала себе мужчин. Я пыталась найти замену тебе.

— Я тоже думала, папа. Но не все просто решается, иногда…

– Клише? – спросила Джо, сидя на карандаше, который подкидывал ее, как норовистый конь. – Стоять, мальчик!

Ей так хотелось, чтобы он ее понял.

– Прекрати меня редактировать! – огрызнулась Фрэнсис. – Ты ушла на пенсию. Вали, присматривай за внуками!

Но если он и понимал, то Конни не прочла этого на его лице.

– Только не делай вид, что у тебя комплекс девочки, выросшей без отца. Нет у тебя ничего подобного, – сказала Джиллиан. – Будь ответственной.

— Ты поступаешь неразумно, девочка. — Голос матери несколько потеплел, а глаза глядели печально.

Фрэнсис ущипнула ее за руку.

— Я знаю, мама. Но разве разумно думать, что я смогу так просто оставить ребенка в Калифорнии, вернусь сюда, буду продолжать учиться в колледже и жить, словно ничего не произошло? Разве это возможно?

– Ой! – вскрикнула Джиллиан.

– Извини. Я не думала, что будет больно. Ведь все это не по-настоящему, – сказала Фрэнсис. – Это просто история, которую я придумываю на ходу.

— Я не это хотела сказать. — Лицо матери снова стало каменным. — Что ты еще собираешься натворить? — Теперь в ее голосе были гнев и отчаяние.

— Не знаю, мама. Может, просто хочу спасти себя. Я сама не знаю. — Она лихорадочно искала нужные доводы.

– Кстати говоря, я всегда считала, что твои сюжеты можно лучше структурировать, – заметила Джиллиан. – То же самое относится и к твоей жизни. Вся эта дерготня, смена мужей. Может, ты придумаешь, как спланировать сюжет в заключительных главах? Мне никогда не хватало смелости сказать тебе об этом, пока я была жива.

— Спасти себя от чего, господи боже? — Мать решила пойти в наступление. — Девчонка девятнадцати лет с ребенком на руках, без мужа!.. И это ты называешь спасением? Я не понимаю тебя.

– Вообще-то, ты говорила об этом, когда была жива, – сказала Фрэнсис. – И не раз, если уж на то пошло.

— Я сама себя не понимаю, мама. — И вдруг Конни нашла нужные слова: — Выслушай меня, мама. Я сама решила, что мне нравится этот парень. А теперь у меня будет ребенок, и даже если я никогда не выйду замуж, то все равно уже ничего не изменишь.

– Ты всегда ведешь себя так, будто ты героиня одного из твоих романов. Падаешь в объятия следующего мужчины, которого ставит перед тобой рассказчик.

— Хорошо, пусть так. Пусть мне не нравится, что моя дочь запросто спит с парнями, запретить тебе это я не могу. Но ребенок? Ведь мы все обговорили?

– И это ты тоже мне говорила!

Конни не ответила. Слова были где-то совсем рядом, но она не находила их.

– Разве? – удивилась Джиллиан. – Как невежливо с моей стороны.

— Чувство ответственности, — пришел ей на помощь Питер. — Если совершаешь какие-то поступки, надо уметь отвечать за них.

– Я всегда так думала, – сказала Фрэнсис.

— Помолчал бы! Все это мудреная ерунда, которой вы нахватались в ваших школах. Что с нее толку? — с горечью набросилась на него мать.

– Я могла бы быть добрее, – вздохнула Джиллиан. – Наверное, я была недоразвитая.

— Это не ерунда, мама. — Питер даже не обиделся. — Конни сможет исправить свою ошибку, оставив ребенка. Раз она не жалеет о том, что полюбила, почему она должна отдавать ребенка?

– Только не думай, что теперь, когда ты мертва, твой образ будет как-то развиваться, – заметила Фрэнсис. – С тобой покончено. Давай сосредоточимся на развитии моего образа.

— Ты твердишь об ответственности. Вот и уговорил бы ее отдать ребенка! Это и была бы ответственность и расплата за неразумный поступок.

– С тобой легко: ты принцесса, – сказала Джиллиан. – Принцесса в пассивном ожидании очередного принца.

Соус на тарелках застыл.

– Я могла бы убить эму, – заявила Фрэнсис.

— Она не сможет сделать этого. Она не ты, не я, не отец. Она Конни. Конни — простая душа. Нет, не дура, отнюдь нет, а простодушная. Ты ведь сам это не раз говорил, отец.

– Ну, давай посмотрим, а, Фрэнсис? Посмотрим, сможешь ли ты убить эму.

Отец печально кивнул головой.

– Может быть. – Фрэнсис посмотрела на ожившего эму, правда по-прежнему не способного летать, – страус бежал по усыпанному звездами небу. – Мне тебя очень не хватает, Джиллиан.

— Ну и что из этого? Ведь мы хотим ей помочь, хотим избавить от трудностей, которые ее ждут.

– Спасибо, – ответила Джиллиан. – Я бы сказала, что и мне тебя не хватает, но это не точно соответствовало бы положению дел, потому что я постоянно пребываю в состоянии благодати.

– Меня это не удивляет. Это так прекрасно, – сказала Фрэнсис. – Это что-то типа северного сияния, правда?

— Почему ты решил, отец, что ее ждут трудности? — Питер в недоумении развел руками. — Конни не строит каких-то особых планов на будущее. Когда-то она хотела стать медицинской сестрой, но это было лет десять назад. Я на ее месте, может, и добился бы своего. А если ей захотелось бы стать кем-нибудь, кто не должен иметь детей, например монахиней, я бы сказал: о\'кэй, становись монахиней! Но Конни хочет остаться такой, какая она есть. А такие не отдают своих детей чужим людям.

– Оно всегда там, – торжественно произнесла Джиллиан.

— Какая ерунда! — Мать вдруг с раздражением дернула Питера за руку. — Если у нее нет сейчас планов, это не значит, что у нее их не будет завтра. А ты готов закрыть перед ней все пути.

– Что, северное сияние? Не всегда. Эллен заплатила целое состояние, но так ничего и не увидела.

Питер неожиданно рассмеялся.

– Вот это, Фрэнсис. Эта красота. По другую сторону. Нужно только успокоиться. Не двигаться. Перестать говорить. Перестать хотеть. Просто быть. И ты услышишь, почувствуешь. Закрой глаза – и увидишь.

— Разве можно остановить Конни, если она что-то задумала? Разве мы хотели, чтобы она уехала в этот колледж? Но она уехала. Если бы вдрут решила стать ученым-физиком, боюсь, она бы им стала. Ладно, может, ребенок и свяжет ее по рукам, но отдавать его — это все равно что потерять руку. Привыкнуть можно, но забыть нельзя. Как ты не понимаешь этого, мама?

— Не могу! — закричала мать, вскакивая. — Я ничего не понимаю. Все уже было решено, все улажено, пока ты не вмешался. Как ты можешь помогать родной сестре так губить свою жизнь? — Слезы потекли градом. Бросив на Конни взгляд, полный глубокой обиды, она выбежала из кухни.

– Интересно, – кивнула Фрэнсис. – Я тебе говорила про рецензию на меня?

— Мама! Я сама все решила, сама! — вскочила Конни.

– Фрэнсис, забудь ты эту рецензию!

Обескураженный отец бросился к двери. Его взгляд остановился сначала на сыне, потом на дочери, и он растерянно пробормотал:

Черт возьми! Джиллиан говорила слишком много вздора для человека, которому ничего не нужно делать, только лежать себе и наслаждаться исключительной красотой жизни после смерти.

— Ничего не понимаю. Все было улажено. Все были довольны и счастливы, а сейчас вы просто сошли о ума. — Глядя на Конни, он покачал головой. — Ты понимаешь, что ты делаешь? — И, повернувшись, вышел.

Конни тяжело опустилась на стул. Протянув руку, она открыла коробочку — золотой ободок тускло блеснул. Коннн была уверена, что поступает правильно. Только ей совсем не хотелось так огорчать родителей.

Глава 34

— Конни? — робко промолвил Питер. И Конни онемела, увидев его лицо. — Конни, ты… — Его глаза сияли. — Я горжусь тобой, сестренка.

ЯО

Где вы сейчас, Фрэнсис? – спросил Яо.

Конни улыбнулась и покачала головой.

Он сел на пол рядом с ее раскладушкой и снял с нее наушники, чтобы она слышала его.

— Наверное, я самая настоящая дура. И все-таки спасибо тебе, Питер.

– Я в одной истории, Яо, – ответила Фрэнсис; он не видел ее глаз под маской, но на лице было оживленное выражение. – Я пишу эту историю и одновременно нахожусь в ней. Это очень хорошая история. Действует что-то вроде генератора магического реализма, это для меня в новинку. Мне нравится. Не нужно во все вкладывать здравый смысл.

— Что ты собираешься делать? — Он кивком головы указал на дверь кухни. — Может, они не захотят…

– Хорошо, – сказал Яо. – А кто еще с вами в этой истории?

— У меня будет ребенок. — Она вспомнила о старшем брате. — Может, Чиг согласится взять меня к себе.

– Моя подруга Джиллиан. Она умерла. Во сне, когда ей было сорок девять. Это называется синдромом внезапной необъяснимой смерти взрослых. Я думала, такое случается только у младенцев. Я даже не знала, что такое возможно.

— Я уверен, что согласится. Он куда лучше меня… Знаешь, эти две тысячи, пусть они будут твои… Ни о чем теперь не думай. — Какое-то мгновение он изучал ее лицо. — Ты не должна беспокоиться, Конни. Все всегда будет так, как ты решишь.

– У Джиллиан было что сказать вам?

— Ты думаешь? — Конни отнюдь не разделяла этой уверенности.

– Да нет толком. Я рассказала ей о рецензии.

— Будет, вот увидишь, — он улыбнулся. — Не беспокойся.

– Фрэнсис, забудьте про рецензию!

Она кивнула головой в знак согласия и захлопнула крышку бархатной коробочки.

Это было непрофессионально, но Яо не мог скрыть раздражения. Фрэнсис все говорила и говорила про эту рецензию. Разве авторы не должны быть привычными к плохим рецензиям? Разве это не сопутствующий профессиональный риск?


Перевод Т. Шинкарь


Попытайся стать парамедиком. Посмотри, как ты будешь себя вести, когда сумасшедший муж приставил нож к твоему горлу, пока ты пытаешься спасти жизнь его жены, причем это невозможно, потому что она уже мертва. Попробуй это, Фрэнсис.

Фрэнсис сдвинула маску и посмотрела на Яо. Ее волосы комически торчали в разные стороны, словно она только что встала с кровати.

Карсон Маккаллерс

– Я буду есть лингвини из даров моря. Огромное спасибо. – Она закрыла воображаемое меню, снова надвинула маску на глаза и начала напевать под нос «О благодать»[17].

ГУБКА

Яо проверил ее пульс и вспомнил давний вечер, университетскую вечеринку, когда он присматривал за напившейся девицей в чьей-то спальне. Яо несколько часов слушал ее неразборчивое, бессвязное бормотание, смотрел, чтобы она не захлебнулась в собственной блевотине, потом уснул, а проснувшись на рассвете, увидел ее лицо в дюйме от своего, почувствовал ее болезненно-сладкое дыхание.



– Убирайся! – заявила она.

В комнате у нас я был единоличным хозяином. Губка спал со мной в одной кровати, но это никакой разницы не делало. Комната была моя, и я пользовался ею по своему усмотрению. Раз как-то, помню люк пропилил в полу. А в прошлом году, когда я в старшие классы перешел, взбрело мне в голову налепить на стенку портреты красавиц, которые я из журналов повырезывал, — одна аж без платья была. Мать меня особенно не притесняла: ей и с младшими забот хватало. А Губку все, что я ни сделаю, в восторг приводило.

– Я к тебе даже не прикоснулся, – попытался объяснить Яо. – Ничего не было.

– Пошел в жопу!

Он чувствовал себя так, будто воспользовался ее беспомощностью, изнасиловал, пока она была без сознания. Не имело значения, что он в жизни не сделал бы ничего подобного, что он хотел сделать карьеру целителя; в тот момент он был представителем своего пола и мог понести наказание за все мужские грехи.

Забота о Фрэнсис в ее психоделическом терапевтическом путешествии была ничуть не похожа на ухаживание за пьяной девицей. И все же у него было ощущение, что он присматривает за пьяной.

Когда ко мне заходил кто из товарищей, достаточно мне было взглянуть на Губку, и он, чем бы ни занимался, тут же вставал и выматывался из комнаты, только улыбнется мне, бывало, чуть заметно. Своих ребят он никогда не приводил. Ему двенадцать — на четыре года меньше моего, — и мне никогда ему говорить не приходилось, что я не хочу, чтобы всякая мелкота в моих вещах рылась, — сам понимал.

– Я так давно не занималась сексом, – произнесла Фрэнсис. Белая слюна собралась в уголке ее рта.

Яо стало немного не по себе.

Я как-то и думать забывал, что он не брат мне. Он мой двоюродный, но, сколько я себя помню, живет у нас. Дело в том, что его родители погибли в крушении, когда ему и года не было. Мне и моим младшим сестрам он всегда как родной брат был.

– Это плохо, – сказал он.

Прежде Губка всегда слушал меня с открытым ртом, каждому моему слову верил безоговорочно, будто впитывал все, что я говорю. Отсюда и прозвище его. Раз как-то, года два назад, я ему сказал, что, если прыгнуть с нашего гаража с зонтиком, зонт сработает как парашют, так что, если даже упадешь, больно не будет. Он попробовал и здорово расшиб себе коленку. Это всего лишь один пример. И самое смешное, что, сколько бы я его ни дурачил, он все равно продолжал мне верить. И не то чтобы он вообще глупый был. Просто это он так ко мне относился. Что бы я ни делал, он смотрит и на ус мотает.

Он посмотрел на Машу, которая была занята с Беном и Джессикой, их огромные тени были спроецированы на стену. Пара говорила, Маша слушала и кивала. Их терапия вроде бы проходила нормально. Далила сидела с Ларсом, который приподнялся на раскладушке и спокойно болтал с ней, словно они были гостями на вечеринке.

Все пациенты в порядке. Каталка на всякий случай стояла наготове. Все находились под наблюдением. Беспокоиться было не о чем, и все же он испытывал какое-то странное чувство, потому что теперь все его чувства выкрикивали только одно: «Беги!»

Одно я усек — только от этого совестно как-то и в голове плохо укладывается, — если кто тобой очень уж восторгается, ты начинаешь того человека презирать и на него плюешь, а вот если кто тебя в грош не ставит, так он тебе лучше всех кажется. Шутка ли понять такое. Мэйбл Уотс — она у нас в выпускном классе учится — царицу Савскую из себя корчила и обращалась со мной свысока. И что же? Я из кожи лез, только бы она внимание на меня обратила. День и ночь только и думал, что о Мэйбл Уотс, прямо с ума сходил. С Губкой, когда он маленьким был и до самого того времени, как ему двенадцать стукнуло, я, думается мне, обращался ничуть не лучше, чем Мэйбл Уотс со мной.

Глава 35

ТОНИ

Теперь, когда Губка так переменился, не сразу и вспомнишь, каким он прежде был. Вот уж никогда не думал, будто может что-то случиться, отчего оба мы вдруг совсем переменимся. Никогда бы не подумал — для того чтобы разобраться во всем этом, мне понадобится вспоминать, каким он прежде был, и сравнивать, и как-то концы с концами сводить. Знай я заранее, что так получится, может, я себя и не повел бы так.

Тони бежал по бесконечному полю изумрудной зелени, в руках у него был мяч странной формы, весивший как три кирпича. Руки у него болели. Мячи обычно не были такими тяжелыми.

Никогда я на него особенного внимания не обращал и не думал почти о нем, и, если прикинуть, сколько времени мы с ним в одной комнате бок о бок прожили, просто диву даешься, до чего же мало я о нем помню. Он часто сам с собой разговаривал — это, если думал, что никого поблизости нету, — про то, как он с гангстерами сражается пли ковбоем по ранчо скачет — всякую такую детскую дребедень. Запрется в ванной и сидит там битый час и иной раз так разорется, что его на весь дом слышно. Обычно он, однако, тихий как мышка был. По соседству мало было ребят, с которыми бы он дружбу водил, и на лице у него вечно было выражение мальчишки, который смотрит, как другие играют, а сам надеется — вдруг да и его позовут. Он покорно донашивал свитеры и куртки, из которых я вырос, хотя рукава ему бывали широки и руки высовывались из них худенькие и беленькие, вроде как у девчонки. Вот таким я его и помню — год от году подрастает, а в общем не меняется. Таков был Губка до самого того времени, несколько месяцев назад, когда вся эта канитель началась.

Рядом с ним бежал Банджо, вернувшийся в щенячью пору, с такой же веселой раскрепощенностью, какая свойственна малышам, мешался у Тони под ногами, вилял хвостом.

Тони понял, что, если он снова хочет быть счастливым, ему нужно просто пнуть этот странной формы мяч так, чтобы тот залетел в ворота. Мяч символизировал собой все, что Тони так ненавидел в себе. Все ошибки, сожаления, стыд.

Мэйбл была ко всему, что случилось, до некоторой степени причастна, так что, пожалуй, с нее и следует начать. Пока я с ней не познакомился, я на девчонок много внимания не обращал. Прошлой осенью на общеобразовательных предметах мы с ней на одной парте сидели — вот тогда-то я ее впервые и заметил. Таких ярко-желтых волос, как у нее, я в жизни не видел, она их локонами завивала, смачивая какой-то клейкой жидкостью. Ногти у нее острые, наманикюренные и ярко-красным намазаны. На уроках я только и знал, что на Мэйбл пялился, кроме тех случаев, когда думал, что она может в мою сторону поглядеть, или если учитель меня вызывал. Во-первых, я просто глаз не мог оторвать от ее рук. Они у нее очень маленькие и белые, если, конечно, не считать этой красной краски, а когда она страницы перелистывает, так сначала обмусолит большой палец, мизинчик оттопырит и переворачивает медленно-медленно. Мэйбл описать невозможно. Все ребята по ней с ума сходят. Ну а меня она просто не замечала. Во-первых, она почти на два года меня старше. На переменках я всегда норовил пройти мимо нее по коридору как можно ближе, а она хоть бы улыбнулась когда мне.

Все, что оставалось, это сидеть и таращить на нее глаза на уроках, и иногда мне при этом начинало казаться, что у меня сердце колотится на весь класс, и тогда хотелось заорать или выскочить за дверь и бежать куда глаза глядят.

– Сидеть! – велел он.

Банджо сел. Его большие карие глаза доверчиво смотрели на Тони.

По ночам в постели я всякое про Мэйбл воображал. Часто от этого уснуть не мог до часу, до двух. Иногда Губка просыпался и спрашивал, чего это я угомониться не могу, и я тогда ему говорил, чтоб он заткнулся. Боюсь, что я частенько его обижал. Наверное, мне просто хотелось третировать кого-нибудь, вроде как Мэйбл третировала меня. И если Губка на меня обижался, это всегда у него на лице было написано. Я уж и не помню всех пакостей, которые успел ему наговорить, потому что, даже когда я их говорил, мысли мои были заняты Мэйбл.

– Ждать!

Банджо принялся ждать. Его хвост неистово метался по траве.

Так тянулось почти три месяца, а потом она вроде бы начала менять тактику. На переменках стала со мной заговаривать и каждое утро списывала у меня домашнее задание. На большой перемене я раз даже потанцевал с ней в гимнастическом зале. А однажды набрался духу и зашел к ней домой с блоком сигарет. Я знал, что она покуривает в девчонческой уборной, а то и на улице. Ну и потом мне не хотелось тащить ей конфеты, потому что, по-моему, это очень уж избитый прием. Она встретила меня благосклонно, и я вообразил, что дела теперь пойдут у нас по-другому.

Тони увидел штанги ворот, возвышающиеся над ним, как небоскребы.

Вот с того-то вечера все и началось. Я вернулся поздно, и Губка уже спал. Меня прямо-таки распирало от счастья, и я никак не мог уснуть. Все лежал и думал о Мэйбл. А потом она мне приснилась, и я вроде бы поцеловал ее. Просыпаюсь вдруг, а кругом темень. Я не сразу очухался и сообразил, где я и что. Полежал тихонечко. В доме стояла тишина, и ночь была темная-темная.

Он поднял ногу, прикоснулся к мячу. Мяч полетел по идеальной дуге на фоне голубого неба. Тони сразу же понял, что удар точен. Ощущение бабочек в животе. Не было ничего лучше. Лучше секса. Как давно это было!

— Пит!..

Толпа взревела, когда мяч пролетел точно между двумя штангами. Радость охватила его, он подпрыгнул высоко, взметнув над собой кулак в супергеройском приветствии.

От звука Губкиного голоса я чуть не подскочил. Не отвечаю, лежу не шелохнусь.

Глава 36

— Ты меня как родного брата любишь, да, Пит?

КАРМЕЛ

Так это все странно было, мне даже показалось, будто это-то и есть сон, а прежде была явь.

Кармел сидела на роскошном диване, обитом бархатом, в элитном доме мод, специализирующемся на последних дизайнерских новинках.

— Ты меня всегда как родного любил, правда?

Кармел была без тела. Какое это прекрасное, освобождающее чувство – не иметь тела! У тебя нет бедер. Нет живота. Ни задницы, ни бицепсов, ни трицепсов. Ни целлюлита, ни гусиных лапок. Нет морщин, шрама после кесарева, солнечных ожогов. Нет признаков старения. Нет сухих волос. Нет секущихся волос. Ничего, что нужно было бы удалять, красить, ополаскивать кондиционером. Ничего, что нужно было бы удлинять или уплощать, прятать или маскировать.

— Ну ясно, — говорю.

Она была просто Кармел без тела.

— После этого мне пришлось ненадолго встать. Было холодно, и я рад был вернуться в постель. Губка приткнулся к моей спине. Он был такой маленький и теплый, и я чувствовал его теплое дыхание у себя на плече.

Покажи мне твое настоящее лицо, то, которое было у тебя еще до рождения твоих родителей.

— Как бы ты со мной ни обращался, я всегда знал, что ты меня любишь.

Ее девчушки сидели по обе стороны дивана, ожидая, когда мама выберет новое тело. Они тихонько читали подходящие их возрасту детские книги и ели свежие нарезанные фрукты. Никаких девайсов. Никаких вкусностей с сахаром. Никаких споров. Кармел была лучшей матерью в истории материнства.

Я совсем проснулся, и мысли у меня в голове как-то странно мешались. Радостно было от того, что с Мэйбл будто на лад идет, но в то же время Губкин голос и слова его как-то меня трогали и заставляли думать о нем. По-моему, людей вообще лучше понимаешь, когда сам счастлив, а не когда тебя что-то гложет. Получалось так, будто до того времени я о Губке, собственно, и не думал никогда. Хорошего он от меня ничего не видел, это я теперь ясно понял. Однажды ночью, за несколько недель до этого случая, услышал я, что он ревет в темноте. Оказалось, что потерял чужое духовое ружье и боится признаться. Спрашивает, что ему делать. А я засыпал уж, и мне одного хотелось, чтобы он отстал. Он продолжал приставать, ну я взял да и брыкнул его как следует. Это только один случай, который мне пришел на память. И я подумал, что, в общем-то, мальчишка он очень одинокий, никого у него нет. Стыдно мне стало.

– Давайте найдем вам божественное новое тело для вашей божественной новой жизни, – сказала Маша, которая была администратором магазина и оделась, как диснеевская принцесса. Маша провела пальцем по длинной вешалке, на которой висели разные тела. – Нет, нет, может быть… ой, вот миленькое! – Она набросила тело на руку. – На вас оно будет хорошо сидеть. Очень модное и такой лестной формы.

Что-то находит на тебя такое холодной темной ночью, от чего человек, лежащий под боком, особенно близким становится. И когда разговоришься с ним, кажется, будто только вы двое во всем городе без сна лежите.

– Мне не нравятся голени, – заявила Кармел. – Я предпочитаю более изящную конусность. К тому же у новой подружки моего мужа именно такое тело.

— Ты отличный парень, Губка! — сказал я.

– Значит, нам оно не подойдет! – Маша повесила тело назад и выбрала из того же ряда другое. – А это? Оно поразительное, на вас все будут оборачиваться.

Это было тело Маши.

И вдруг мне показалось, что из всех, кого я знаю, я его и правда больше всех люблю: больше любого из своих приятелей, больше сестренок, в некотором смысле даже больше Мэйбл. И так хорошо мне на душе стало, вроде как когда в кино грустную музыку играют. Захотелось показать Губке, что, в общем-то, я его очень ценю, и загладить как-то свое прежнее дурное с ним обращение.

– Оно удивительное, но, если честно, я думаю, что не смогу его носить, – сказала Кармел. – Для меня оно слишком театральное.

Ее дочка Лулу отложила книгу. Губы у нее были в персике. Кармел хотела было отереть ей рот, но вспомнила, что не имеет пальцев. Пальцы были вещью полезной.

В ту ночь мы много с ним говорили. Речь у него была торопливая, казалось, все это он долго-долго копил, чтобы когда-нибудь высказать мне. Сообщил, что собирается построить себе байдарку и что соседские ребята не принимают его в свою футбольную команду, и уж не знаю, что там еще. Я тоже разговорился, и такое это было приятное чувство — сознавать, что каждое твое слово он чуть ли не на лету ловит. Я даже ему про Мэйбл немножко рассказал, только я так повернул, будто это она за мной бегает. Он расспрашивал про учение в старших классах и прочее, и голос у него был возбужденный, и он по-прежнему говорил быстро-быстро, будто слова у него за мыслью не поспевали. Я уж засыпать стал, а он так и продолжал говорить, и я все время ощущал у себя на плече его дыхание, теплое и близкое.

– Вот твое тело, мама. – Лулу показала на тело Кармел, висевшее на дверной ручке даже без вешалки.

Последующие полмесяца я много виделся с Мэйбл. И она так себя держала, что можно было подумать, что я ей не совсем безразличен. От счастья я просто не знал, куда деваться.

– Это мое старое тело, дорогая, – улыбнулась Кармел. – Маме нужно новое.

– Это твое.

Но про Губку я не забыл. У меня в ящике письменного стола скопилось много всякого барахла: боксерские перчатки, приключенческие книжонки, плохонькая рыболовная снасть. Все это я передал ему. Мы с ним еще пару раз поговорили, и у меня было ощущение, что я только теперь его по-настоящему узнал. Когда у него появилась царапина через всю щеку, я сразу же понял, что это он до моей новой бритвы добрался, но я и слова ему не сказал. У него и лицо совсем изменилось. Прежде он поглядывал робко, будто боялся, что его вот-вот по голове шарахнут. Это выражение ушло. Лицо его с широко открытыми глазами, ушами торчком и постоянно полуоткрытым ртом выражало теперь удивление и еще предвкушение чего-то очень хорошего.

Лулу, как всегда, была неумолима.

Раз как-то я хотел показать его издали Мэйбл и сказать, что это мой братишка. В кино в тот день шла картина про убийство. Я заработал у отца доллар и дал Губке четвертак, чтобы он купил себе конфет или там не знаю чего. На остальные я пригласил в кино Мэйбл. Мы сидели в задних рядах, и вдруг я увидел, что входит Губка. Он как только отдал свой билет, так и впился глазами в экран и даже чуть не растянулся в проходе, споткнувшись. Я хотел было подпихнуть Мэйбл, да засомневался, стоит ли. Вид у Губки был немножко дурацкий — идет как пьяный, не отрывая глаз от экрана. Очки он протирал подолом рубахи, и гольфы у него упорно сползали вниз. Так он и шел, пока не добрался до передних рядов, где обычно вся ребятня сидит. Я так и не подпихнул Мэйбл. Но подумал, что приятно все-таки, что оба они попали на картину на деньги, которые я заработал.