— Кому надо — узнают, ты ведь ее не токарю с завода «Новый русский дизель» продавать будешь. Если не получится, сколько можно скинуть?

— Сам понимаешь, чем меньше — тем лучше. Сбрось пару тонн, если уж совсем глухо будет.

— Годится. А на что ты ее менять собираешься?

— Еще не решил. Может, спортивное что-нибудь возьму.

— Если у меня интересные тачки будут, я позвоню. Ты тоже не пропадай далеко, вдруг покупатель быстро найдется.

Они распрощались. Гена встретился с кандидатом в свою «бригаду», отужинал за его счет в китайском ресторанчике и отправился к кареглазой Лене.

Она жила в просторной четырехкомнатной квартире, оставленной ей родителями, на неопределенный срок свалившими за кордон. Папа регулярно высылал немалую сумму в валюте, так что на жизнь хватало в любом случае, а так как Елена обладала приятной внешностью и добрым характером и умела поддерживать нужные знакомства, то жизнь у нее складывалась просто великолепно. Гена не был единственным ее поклонником и иллюзий на сей счет не строил, пропуская мимо ушей заверения Лены в безграничной верности и довольствуясь тем, что по крайней мере не сталкивается с остальными на пороге спальни.

Она приготовила аппетитный ужин, и Гена, чтобы не обижать ее, съел полную тарелку салата и гору жареной рыбы. Потом они устроились на диване с бутылкой ликера и посмотрели по видео новый боевик из жизни полицейских и преступников в будущем веке, где все поменялось местами и ушедшие в глубокое подполье детективы вели отчаянную борьбу с захватившими власть бандитами. Пока Лена принимала ванну, Гена вышел на балкон перекурить. Глядя на холодное синее небо и равнодушные далекие звезды, Гена вдруг почувствовал легкую грусть. Немного удивленный, он попытался проанализировать свое состояние, но поводов для беспокойства вроде бы не было, и он списал все на обычную усталость.

Вскоре он услышал за спиной легкие шаги. и постарался докурить сигарету побыстрее. Лена переступила порог, прижалась к его спине и поцеловала в шею. Бросив окурок вниз, Гена повернулся, ответил ей поцелуем в губы, подхватил легкое тело на руки и отнес в уютную полутемную спальню. Широкая кровать была мягкой и удобной, а специально подобранная музыка и удачное освещение создавали нужное настроение. Не испытывавший поначалу особого желания, Гена понемногу разошелся, Лена была умелой и чуткой партнершей, так что, откинувшись через некоторое время в изнеможении на подушки, он почувствовал себя полностью удовлетворенным и быстро уснул. Потушив висевшее с его стороны кровати бра, Лена повернулась на бок и взяла с тумбочки томик «Кама сутры».

Часов в шесть Гена проснулся, сходил в туалет, попил на кухне воды и вышел на балкон. Начинался выходной день, и большинство окон соседних домов были темными. Переступая босыми ногами на холодном полу, Гена перегнулся через перила и посмотрел вниз, на ползущую по улице поливальную машину. Беспричинная грусть снова посетила его, даже сердце защемило. Вернувшись в комнату и поправив на Лене одеяло. Гена осторожно зажег свет и долго смотрел в зеркало, с удивлением отмечая, что его лицо, особенно глаза, приобрели какое-то новое выражение. Черты как будто сгладились, стали симметричнее и ровнее. Почесав колючий от щетины подбородок, Гена вернулся в кровать, но долго не мог уснуть и лежал, глядя, как светлеет за окном. В голову лезли обрывки детских воспоминаний, и несколько раз появлялось перед глазами лицо матери. Потом мысли все-таки смешались, и Гена забылся тревожным утренним сном.

В девять часов его разбудила Лена, и он поднялся, чувствуя себя совершенно разбитым. Завтрак был уже готов и выглядел весьма привлекательно, но Гена поел без всякого удовольствия, а кофе вообще только пригубил. Почему-то ему захотелось поскорее уйти.

Торопливо выскоблив щеки одноразовым станком, Гена холодно попрощался с девушкой и вышел на лестницу. Квартира находилась на восьмом этаже, и он вызвал лифт. Ждать пришлось довольно долго. По пути вниз кабина остановилась и приняла новых пассажиров: молодого тощего парня в больших очках и бульдога на поводке.

Выйдя из подъезда, Гена остановился на верхней ступеньке спускавшейся на тротуар лестницы и, доставая сигареты, посторонился, пропуская собаковода. Бензиновая зажигалка сработала только с пятого раза, видимо, поистерся кремень, огонек дала маленький и сразу же погасла, так что сигарету пришлось долго раскуривать. Спускаясь по ступенькам, Гена огляделся по сторонам. Парень с бульдогом успел скрыться за углом, и других прохожих на улице не было. Подходя к «ниссану», Гена заранее достал ключи и снял сигнализацию, а потом постоял, облокотившись на раму открытой двери и докуривая сигарету. Бросив окурок в оказавшуюся под ногами решетку канализационного люка, он посмотрел на окна Лены, сел за руль и задумался. Тоскливые предчувствия не покидали его, и это было странно. На предстоящий день ничего серьезного не планировалось, да и прошедшая неделя никаких новых неприятностей не принесла. Может, с матерью что-нибудь случилось?

На улице появился прохожий. Худощавый мужчина среднего роста, в яркой красной куртке с поперечной желтой полосой и широких джинсах. Он шел, заложив руки в боковые карманы, и, похоже, направлялся в подъезд, из которого Гена только что вышел. Гена задержал на нем взгляд, так как красная куртка была очень похожа на ту, в которой иногда ходил Вова. Потом, встряхнув головой, Гена отвернулся и вставил ключ в замок зажигания.

Подойдя к «ниссану» метров на десять, Ковалев замедлил шаг, глубоко вздохнул и вытащил из кармана правую руку с трофейным сысолятинским ТТ. Придерживая пистолет у бедра и продолжая идти, он большим пальцем взвел курок, поднял голову и посмотрел в салон джипа.

Гена почувствовал его взгляд. Медленно разжав пальцы, он выпустил ключ зажигания, откинулся на спинку кресла и повернул голову. Они встретились глазами, и Гена понял, что его сейчас убьют, и понял за что — других поводов последнее время не давал, а на длительный срок в его мире месть не откладывали. Раскаяния не было. Только злость. Злость на самого себя и судьбу-злодейку. «Как лоха дешевого, кинули», — подумал Гена в свои последние мгновения и чуть не крикнул в сторону приближающегося стрелка: «Чего тянешь? Очко играет? Давай, жми!» Хотя умирать ему, конечно же, не хотелось…

Ковалев вскинул правую руку, поймал в прицел хрящеватый тонкий нос бандита и плавно нажал на спуск. Три хлестких выстрела разорвали утреннюю тишину пустынной улицы.

Гена умер от первой пули. Она вошла ему в левый глаз, пронзила головной мозг и черепную кость, расколола боковое стекло автомашины и впилась в стену дома. Две другие пули завалили труп на бок.

Ковалев исчез так же неожиданно, как и появился. Спустя несколько секунд после выстрелов, когда равнодушные жильцы подошли к окнам и осторожно выглянули сквозь тюлевые занавески, из-за угла дома с ревом вылетела красная «семерка», круто повернула, царапнув бампером о поребрик, и, набирая скорость, понеслась по улице прочь от места происшествия. Самые внимательные наблюдатели успели заметить часть цифр замызганного номерного знака и болтавшуюся за задним стеклом желтую плюшевую обезьянку.

В милицию позвонили сразу несколько человек, и вскоре около расстрелянного «ниссана» затормозил первый патрульный автомобиль. Приблизившись к джипу, участковый инспектор местного отделения закинул на плечо автомат и с нескрываемой злостью сказал:

— Опять эти бандюки чего-то поделить не могут.

Оторопевшая Лена сдержала первый порыв выбежать на улицу, отошла от окна, села за стол и, нашаривая трясущимися руками пачку сигарет, заторможенно подумала о том, что ей лучше ни во что не вмешиваться:

Гене ее слезы уже не помогут… Полгода назад один ее хороший друг после совместного ужина в ресторане оставил ее в вестибюле, чтобы она не мокла под проливным дождем, а сам пошел на стоянку за своей машиной и взорвался, когда включил мотор. Теперь — Гена. Прямо под окнами квартиры. Да что же это такое-то?

Оперативно-следственная группа прибыла на место происшествия довольно быстро и с ходу занялась привычным делом. Флегматичный и всего навидавшийся судебно-медицинский эксперт, натянув резиновые перчатки, осматривал труп гражданина Овчинникова Геннадия Алексеевича и монотонно диктовал следователю прокуратуры, устроившемуся на жестком сиденье «уазика» с бланками протоколов на коленях. Эксперт-криминалист, присев на корточки, деловито осматривал кусок поребрика, задетый «семеркой», и вполголоса давал пояснения стажеру, которого мутило от вида первого в его жизни трупа. Стажер усердно кивал головой, но думал лишь о том, куда можно отскочить, если начнется рвота, и слова наставника пропускал мимо ушей. Вокруг джипа с распахнутыми дверьми и копошащимся внутри экспертом ходили начальник РУВД с двумя заместителями, постовой милиционер отгонял любопытных зевак, а оперы обходили соседние дома в поисках свидетелей. Возле своих автомашин толпились корреспонденты городских газет, двух радиостанций и телеканала, ожидали информации и оживленно обсуждали убийство. Не раскрыв в своей жизни ни одного преступления, они безапелляционно относили данное к разряду «заказных» и, переливая из пустого в порожнее, строили версии и рассматривали дальнейшие перспективы. По последнему пункту мнение соратников было единым: убийство никогда не будет раскрыто, что в очередной раз подтвердит бездеятельность и некомпетентность милиции.

Всем патрульно-постовым нарядам были переданы приметы автомашины, на которой, предположительно, скрылся убийца. В разных концах города звучали резкие милицейские свистки, и красные «семерки» прижимались к обочинам, а их водители, в зависимости от настроения и социального положения, виновато выскакивали навстречу инспектору или, приспустив боковое стекло, оставались надменно сидеть за рулем. В течение нескольких часов в сети поисковых мероприятий попали один угонщик и менеджер совместного предприятия с кастетом в кармане.

К середине дня активность, вызванная утренним происшествием, начала понемногу ослабевать, и красные «семерки» уже беспрепятственно проскальзывали мимо постов ГАИ и патрульных автомобилей. Но к этому времени главный улов был сделан.

* * *

Вова проснулся поздно и, лежа на неудобном продавленном диване, некоторое время с удивлением рассматривал ободранные стены чужой квартиры и незнакомый пейзаж за окном. Во рту ощущались сухость и гадкий привкус от выпитой накануне низкопробной водки. Подташнивало. Перевернувшись на бок, Вова ткнулся носом в колючую подушку и увидел большого рыжего таракана, деловито бегущего по липкой поверхности прикроватной тумбочки.

Собравшись с силами, Вова оторвался от кровати, с третьей попытки нацепил тапочки и, сделав круг по комнате, выбрался в коридор. В однокомнатной квартире никого не было. Только Вова и тараканы. Из кухни несло какой-то кислятиной, журчала вода и гудели водопроводные трубы. Вечером все это выглядело лучше. Воспоминания о том, как он здесь оказался, появлялись медленно и не очень последовательно. Вечером Вова познакомился с Таней — симпатичной, хотя и несколько потрепанной девушкой с рыжим «каре» и в облегающем черном платье с большим вырезом. В другой раз Вова и не взглянул бы в ее сторону, но она проявила завидную активность и последовательность в действиях, так что в конце концов добилась своего. Культурная программа вечера, основной частью которой являлось посещение бара с дискотекой и легким мордобоем, завершилась отчаянной пьяной гонкой по ночному городу и пьяной возней на продавленном диване. Квартира, как понял Вова из разговоров, принадлежала Тане, и теперь Вова брезгливо оглядывался по сторонам и с тоской думал о том, что от такой грязнули вполне можно подцепить триппер или что-нибудь похуже.

Вернувшись в комнату и одеваясь под аккомпанемент все громче стреляющих водопроводных труб, Вова покосился на укрывающие диван мятые, в желтых пятнах простыни, и сплюнул. Куртка показалась какой-то очень легкой, и, похолодев от внезапной догадки, он сунул руку во внутренний карман. Пальцы судорожно ощупали скользкую шелковую подкладку и замерли: бумажник отсутствовал.

— Ах ты, сука!

Удивления в голосе было больше, чем злости. Выругавшись, он развернулся и пнул ногой по кособокой тумбочке, которая опрокинулась, зазвенев бутылочной начинкой. Что-то пролилось и начало капать на грязный линолеум, из приоткрывшейся дверцы вывалилась упаковка с одноразовыми шприцами.

Продолжая изумленно материться, Вова прошел в кухню. Посреди пустого стола белел придавленный стаканом листок бумаги. Почерк был разборчивым, но некрасивым, чем-то напоминал почерк. Гены: «Вовчик! Извини, что так получилось. Я тебе все объясню и все верну. Заезжай после обеда Строителей, 5». Вместо подписи стояла закорючка — то ли \"Т\", то ли \"Г\". Повертев бумажку в руках, Вова припомнил, как Таня говорила, что работает секретаршей в какой-то конторе на улице Строителей.

В пропавшем бумажнике находилось около сотни долларов и тысяч двести рублей. Не такие уж большие деньги, гораздо хуже, что там же были ключи от квартиры и маленькая записная книжка с необходимыми адресами и телефонами. Взглянув на ручные часы: 13.02, Вова плюнул на пол кухни и, комкая записку в руке, выскочил из квартиры, с треском захлопнув входную дверь. Сбегая по лестнице, он чуть не сбил поднимавшуюся бабульку с сетками, обматерил ее и выскочил в незнакомый двор.

Машина стояла в стороне от подъезда, задними колесами на газоне. За ветровым стеклом перемигивались датчики сигнализации. Заметив помятый бампер и содранную краску на кузове под ним, Вова приписал это пьяной ночной езде и прыгнул за руль. Только пролетев несколько кварталов, он немного успокоился и, вспомнив об отсутствии денег, сбавил скорость.

Сориентировавшись по уличным указателям, Вова переехал через мост и оказался в Правобережном районе, где и находилась улица Строителей, а через несколько минут затормозил перед полуразвалившимся особняком, который, судя по всему, и был домом номер пять. Ветер лениво перекатывал бумажки и пустые консервные банки перед некогда красивым фасадом, из подвала выскочила черная кошка, стремительно пересекла пустырь и скрылась в кустах. Ближайшие дома располагались довольно далеко и представляли собой туберкулезный диспансер и казармы стройбата. Домов с четкой нумерацией на улице не было, по другую сторону от развалившегося особняка пролегали заросшие бурьяном рельсы узкоколейки, за которыми начиналась Яблоневка.

Ударив кулаком по рулевой колонке, Вова выругался, обещая Тане проделать с ней заново то же самое, что и ночью, а также нанести тяжкие телесные повреждения. Потом его внимание переключилось налево, на деревья парка, и в голове шевельнулись воспоминания о другой девушке, значительно более молодой и красивой, но так же плохо воспитанной. Вова представил поляну, ярко горящие фары джипа и хохочущего Сашу с бутылкой шампанского…

Картонная коробочка «Кэмел» оказалась пуста, и, с хрустом раздавив пальцами, Вова вышвырнул ее в окно. Раз уж день начался с неприятностей, то и во всех мелочах будет не везти.

Бело-голубая «девятка» с крупными буквами «ГАИ» на боках остановилась, перекрыв выезд машине Вовы. Два рослых автоинспектора в расстегнутых куртках подошли к капоту и, заметив содранный лоскут краски, одновременно расстегнули поясные кобуры. Вова наблюдал за их действиями хмуро и с откровенной злостью. Отогнув солнцезащитный щиток, он достал права и техпаспорт и приоткрыл дверь.

Пока один из инспекторов тщательно изучал предъявленные документы, Вова, демонстративно отвернувшись в другую сторону, барабанил пальцами по рулю. Второй обошел машину сзади и, заметив желтую плюшевую обезьянку, кивнул своему напарнику и вытащил ПМ из кобуры.

Рядом остановилась еще одна машина, из которой вышли двое мужчин. На ходу показывая удостоверения, они подошли к «семерке».

— Правобережный ОУР, лейтенант Петров, — пояснил тот, что был пониже ростом, с солидным животиком, выпирающим из расстегнутого легкого пиджака.

Появление еще двух ментов, энергично подключившихся к проверке документов, Вова воспринял уже с некоторым беспокойством и, развернувшись в их сторону, стал следить, ожидая какой-нибудь пакости.

— Выйди из машины, — жестко приказал гаишник, опуская руку с документами и отступая на шаг. Его напарник держал пистолет стволом вверх, согнутой в локте рукой.

Пожав плечами, Вова вылез, и его тут же развернули лицом к машине, рывком раздвинув ноги и заставив опереться о кабину.

— Но-но, начальник, полегче, — предостерег Вова, стараясь обернуться и оторвать руки от крыши. — Я тебе чего, баба, что ли, щупать меня!

Не обращая внимания, инспектор умело осмотрел Вову. Убедившись в отсутствии оружия под одеждой, толчком отодвинул его в сторону и нырнул в салон.

— Смотри, — посоветовал Ковалев, — а то будешь потом удивляться.

С подозрением покосившись на оперов, Вова наклонился к открытой двери, наблюдая за действиями гаишника. Ничего противозаконного, а уж тем более оружия, в машине не было, и Вова с нетерпением ожидал конца чисто формальной процедуры, одинаково ненавидя как Таню, так и настырных ментов.

Однако день, так плохо начавшийся, не мог закончиться хорошо, и это правило касалось не только сигарет. Вздрогнув и на секунду замешкавшись от неожиданной находки, инспектор извлек из-под переднего пассажирского сиденья пистолет ТТ. Придерживая его двумя пальцами за спусковую скобу и повернув искаженное злостью лицо, гаишник веско произнес:

— Ну что, козел, отлетал свое?

От неожиданности Вова громко икнул и, выпучив глаза, заорал:

— Что это такое?!

—Ну, тихо, мальчик, не шуми, — проговорил Петров, надевая Вове заранее приготовленные наручники. — Ты удивился? Я тебя понимаю! Это — пистолет, забыл, что ли? Как мы удачно подъехали! Сейчас протокольчик изъятия составим. Вон как раз и понятые идут!

Оказавшиеся рядом двое солдат строительного батальона действительно с удовольствием выступили в качестве понятых. Понюхав ствол найденного пистолета, Ковалев сурово покачал головой, показал его по очереди обоим понятым, понимающе закивавшим головами, а потом сунул под нос ошарашенному Вове, после чего аккуратно упаковал в специальный целлофановый пакет.

Находкой пистолета сюрпризы не ограничились. Из кармана чехла на одном из сидений Петров выудил бумажник с деньгами и записной книжкой. К изъятым вещам присоединилась и записка Тани.

Ничего не понимающий Вова расписался негнущимися пальцами в протоколе, а потом безропотно позволил усадить себя на заднее сиденье петровской «шестерки» и отправился в 14-е отделение.

Вова ничего не понимал. За последнее время милиция задерживала его дважды, и, получается, оба раза именно тогда, когда он ничего не совершал. А когда он действительно делал что-то противозаконное, их никогда рядом не оказывалось. Бред какой-то! Наверное, что-то сместилось в этом безумном мире…

Вечером были поручены результаты экспертизы. Изъятый пистолет ТТ был признан огнестрельным оружием, находился в исправном состоянии, и, что самое главное, именно из него был утром убит гражданин Овчинников Г. А.

Сидя в камере 14-го отделения, Вова пытался разобраться в том, что произошло. Пистолет ему подбросили, но кому это понадобилось делать и зачем? Не гаишникам же… Тане? Недаром она так настойчиво «вешалась» на него вчера и затащила в свою конуру, а потом на улицу Строителей. Да, похоже, что это Таня. Кто же она такая?

Вопросов было много, но ответов на них, как ни старался, Вова так и не смог найти, поэтому, перестав терзать себя, решил ждать дальнейшего развития событий. Как-то ведь все это должно разрешиться, да и «свои» не оставят его в беде.

Тот опер, который назвался лейтенантом Петровым, кратко опросил Вову, старательно фиксируя на бланке его похождения с Таней и заявления о провокации. Уяснив, что это всего лишь оперативник, а не следователь, который будет вести дело, Вова особо не распинался, ограничиваясь ответами на поставленные вопросы, а потом опять отправился в камеру и сумел даже там задремать.

Вечером Вову разбудили и на машине перевезли в какое-то другое отделение, в другом районе. Там началось светопреставление.

Его начали «колоть» на убийство Овчинникова — его «бригадира». Гены. Ошарашенный этой новостью, Вова, чувствуя, что почва под ногами дернулась и куда-то уплыла, замкнулся в себе и на все вопросы отвечал требованиями вызвать адвоката и клятвами в том, что ничего не делал и все это провокация.

В конце концов оперы от него отстали, но вместо них явился следователь прокуратуры и допросил Вову в качестве свидетеля. Вова опять поведал всю эпопею с Таней, пропавшим бумажником и запиской. Дойдя до того момента, когда он очутился на пустыре, Вова поймал себя на мысли, что и сам себе не верит, скомкал окончание рассказа и уставился в пол.

— Допустим, — насмешливо проговорил следователь, буравя Вову взглядом, — допустим, что именно так все и было. Познакомились, переспали и так далее… Объясните мне, пожалуйста, почему тогда на месте преступления множество свидетелей видели и запомнили вашу машину? Почему в вашей машине найден пистолет, из которого было совершено убийство? Там же, в машине, была обнаружена и ваша записная книжка, которую якобы кто-то украл. Кстати, в этой записной книжке, на странице двадцать второй, записаны домашний адрес и телефон покойного гражданина Овчинникова. Далее, назвать адрес, по которому провели ночь, вы почему-то не можете… Куртка на вас надета в точности такая же, как и на человеке, замеченном в районе места преступления, а изъятая у вас записка написана почерком, очень похожим на почерк Овчинникова. И подпись не разберешь: \"Г\" там или \"Т\".

Это уже эксперты будут определять. Они же осмотрят и ваш автомобиль. На месте преступления, к вашему сведению, остались отпечатки протектора и следы краски.

— Да не убивал я Гену, что вы на меня вешаете-то! — взревел Вова и попытался вскочить со стула, но оказавшийся сзади опер пресек попытку в зародыше, и, тяжело отдуваясь, Вова опять опустился на место.

— Не надо нервничать, — посоветовал следователь, снимая колпачок с авторучки. — Я вам все это так подробно говорю для того, чтобы вы могли трезво оценить свое положение и сделать правильные выводы… Пока не поздно!

— Да не убивал я его! — Для убедительности Вова даже шлепнул ладонью в свою широкую грудь, но это не помогло: следователь скептически покачал головой, а опер злорадно хмыкнул.

— Кстати, Овчинников где-нибудь работал? — спросил следователь.

— Временно не работал.

— Временно — это как: три дня, месяц, год?

— Какая вам разница?

— А разница такая, что нам надо знать, чем он занимался и какие были причины для его убийства.

— Понятия не имею, — пожал плечами Вова., — Я его не убивал и не знаю, кому это понадобилось.

— Вы, как я понимаю, тоже нигде не работаете? А на какие средства живете?

— Да бандит он, Валерий Федорович, — добродушно пояснил опер. — И живет на честно отобранные деньги.

— Почему сразу бандит-то? — пробормотал Вова, опуская голову и разглядывая свои ногти.

— Да потому, что так оно и есть! — веско объяснил опер. — Я бы вообще в кодекс новую статью ввел: в случае убийства бандита уголовное дело возбуждается не по факту обнаружения трупа, а только по заявлению «бригадира» или еще кого-нибудь повыше…

Следователь поморщился и выразительно посмотрел в сторону опера: он не любил вмешательства в свой допрос.

Рассвет гражданин Янович Владимир Кириллович встретил, сидя в углу на жестких нарах изолятора временного содержания, уставясь бессмысленным взглядом на мирно спящего рядом вора-карманника и раскачиваясь из стороны в сторону. Все с ним происходящее казалось ему невозможным дурным сном, но проснуться почему-то никак не удавалось.

* * *

В отличие от других, для Сергея Викторовича Берского, в деловых и криминальных кругах более известного под кличкой Крутой, субботний день начался совсем не плохо.

Берский жил в двухэтажном кирпичном особняке в двадцати минутах езды от города. И дом, и огороженный забором земельный участок размером в полгектара являлись его личной собственностью. Год назад в качестве компенсации за долги Берский отобрал у одного предпринимателя неразработанный участок с фундаментом будущего дома, а потом, вложив колоссальные средства и используя свои обширные деловые связи, устроил поистине «райское гнездышко» для себя и своей молодой семьи. Огромный дом кроме многочисленных спален, кабинетов и гостиных имел также спортивный зал с сауной, бассейном и стрелковым тиром и даже небольшую, но прекрасно оборудованную музыкальную студию — очередной каприз избалованной жены. На участке бойко росли прижившиеся яблони и вишни, стояли аккуратные теплицы и чайный домик, был устроен еще один — летний — бассейн. В полукруглом ангаре содержались пять принадлежащих Берскому автомашин.

Жена с ребенком вторую неделю гостила у родственников в Омске, и в доме не было никого, кроме самого Берского и четверых охранников, доедавших на кухне свой завтрак.

Нырнув в прохладную зеленоватую воду бассейна, Берский мощным кролем четырежды пересек его от стенки до стенки, вылез и принял долгий контрастный душ. Весь завтрак составил большой стакан персикового сока, который он выпил на ходу, поднимаясь по лестнице в свою спальню на втором этаже. Гораздо больше времени он уделил своей внешности и подбору костюма.

Ровно в десять часов Берский вышел из дома. Серебристый «мерседес-600» уже был развернут носом к воротам, а рядом стояла рубиновая «девятка», в которой сидели двое телохранителей — как и сам Берский, бывших спецназовцев, получивших солидный боевой опыт на полях межнациональных конфликтов. Оконченные ими недавно специальные курсы вызвали у них лишь снисходительную усмешку, но дали право носить при себе и применять огнестрельное оружие. Благодаря деньгам и связям шефа вместо разрешенных законом, но давно устаревших ПМ, они пользовались «береттами» последней модификации, которые вызвали жгучую зависть оперов РУОПа, задержавших как-то «горилл» во время облавы в ресторане.

Устроившись на удобном кожаном сиденье и накинув ремень безопасности, Берский мягко доехал до ворот, проскользнул мимо расползающихся в стороны створок, осторожно выбрался на шоссе и, развернувшись в сторону города, вдавил акселератор, нимало не заботясь ни об инспекторах ГАИ, ни о мгновенно отставшей «девятке» с охраной. В конфликтах с первыми ему, как правило, надежно помогал статус помощника депутата; что же касается второго, то, теоретически осознавая необходимость мер предосторожности, Берский на практике часто пренебрегал ими, больше полагаясь на собственные силы и прочное положение в криминальном и деловом мире.

Суббота считалась выходным днем, но, несмотря на это, в офисе возглавляемого Берским АОЗТ «Парус» было достаточно многолюдно. Фирма являлась крупнейшим поставщиком энергоносителей в регион, занималась и другими прибыльными делами; обладая врожденными организаторскими способностями, Берский сумел подобрать высокопрофессиональный коллектив и наладить работу так, чтобы каждый работник, включая уборщицу, получал вознаграждение, адекватное вкладу в общее дело. Лентяев и бездарей выгоняли сразу, но зато те, кто оставался, получали возможность зарабатывать по-настоящему хорошо. Свидетельством тому являлась хотя бы шеренга не самых дешевых машин на тротуаре перед входом.

Кивнув охраннику, Берский миновал холл, с одобрением посмотрел на группу менеджеров и референтов, горячо обсуждавших какую-то проблему, и тепло поздоровался со своей секретаршей Верочкой. Радостно улыбнувшись в ответ на комплимент шефа, девушка опять повернулась к экрану компьютера, и, пока Берский отпирал дверь кабинета, за его спиной опять раздалось щелканье клавиатуры.

До обеда день прошел нормально и довольно быстро. Уладив несколько мелких дел, Берский перекусил в рыбном ресторанчике и вернулся обратно, собираясь поработать еще пару часов и отправиться домой. Количество машин перед офисом убавилось, но Берский сразу обратил внимание на появившуюся за время его отсутствия черную «Волгу», и в душе шевельнулось нехорошее предчувствие: по выходным дням Серый появлялся в офисе крайне редко, только в исключительных случаях.

Верочка уже ушла, оставив после себя аккуратно прибранное рабочее место. Войдя в кабинет, Берский на ходу снял пиджак и как раз вешал его в стенной шкаф, когда вошел Серый. Взглянув на мрачное лицо своего помощника, Берский нахмурился, включил прибор, исключающий возможность прослушивания и фиксации ведущихся в кабинете разговоров, и, устраиваясь за столом, кивнул на кресло:

— Садись, Толя…

Когда-то, много лет назад, начиная свою службу в милиции в должности младшего инспектора уголовного розыска на одном из московских вокзалов, Анатолий Курков не мог и предположить, какие жестокие повороты уготованы ему судьбой. Обучаясь на заочном отделении одного из гражданских вузов, Курков все силы отдавал работе и в профессиональном отношении рос буквально на глазах. Через два года он получил должность оперуполномоченного и звание младшего лейтенанта, а еще через некоторое время перевелся в одно из территориальных городских отделений. Привыкая к новым для себя условиям, несколько отличавшимся от условий работы линейного отдела, он совершил первую ошибку. Ошибку совсем незначительную и им самим во внимание не принятую, но замеченную и отложенную в памяти людей из противоположного лагеря. Прошло еще немного времени, и, когда в столице вовсю гремели Олимпийские игры, Куркову об этой ошибке напомнили. Напоминание было всего лишь «пробным шаром» и преследовало только одну цель: «прощупать» его реакцию. Реакция оказалась такой, на какую, втайне рассчитывая, никто всерьез и не надеялся.

Трудно сказать, почему так получилось. Может быть, сработал извечный принцип «сапожник без сапог», и Курков, считавшийся признанным мастером оперативных разработок и блестящим агентуристом, не смог разобраться в ситуации, которая касалась его самого, может быть, сказалось колоссальное напряжение последних дней, когда он, обеспечивая правопорядок во время проведения Олимпиады, добирался до своей комнатушки в общежитии глубокой ночью и ранним утром опять отправлялся на службу; а может быть, было и еще что-то, заложенное глубоко внутри его характера и предопределившее все его последующие шаги. Так или иначе, но, позабыв элементарное правило — поддаваться шантажу никогда нельзя, — Курков согласился выполнить предъявленные ему требования и выполнил их отлично, как и все задания, получаемые от собственного руководства. От платы он отказался, надеясь, что вопрос на этом исчерпан и дальнейшей безупречной службой он искупит вину перед коллегами и законом. В конце концов, за несколько лет работы он отправил за решетку десятки опасных преступников, а то, что один из них получил временную отсрочку, никак не затмит его прошлых заслуг и не обесценит будущих. Используя свои связи в транспортной милиции, Курков помог выбраться из Москвы крупному авторитету, которому крепко «сели на хвост» оперы одного из отделов главка и КГБ.

Несколько месяцев все было тихо. Курков побывал в отпуске, получил очередное звание «старший лейтенант милиции» и продолжал успешно работать, сажая все новых и новых убийц, насильников и грабителей. О случившейся истории он мало-помалу забывал. В середине зимы ему удалось выйти на след крупной группы, промышлявшей кражами антиквариата с последующей продажей за границу, и даже внедрить в группу своего человека. Полностью переключившись на разработку этой темы, Курков почти не появлялся дома, но однажды холодным поздним вечером, в двух шагах от общежития, был встречен невзрачным молодым человеком в дорогом импортном пальто и норковой шапке. Молодой человек поведал, что «тот» авторитет перед самым Новым годом был задержан в Свердловской области, в перестрелке ранил двух оперов и сейчас находится в следственном изоляторе, где вполне может рассказать о том, кто помог ему покинуть столицу минувшим летом.

Проводимая Курковым перспективная разработка обернулась полным провалом. Обойдя три прекрасно подготовленные засады, группа совершила свою последнюю кражу, взяв в одном из музеев иконы и посуду на неслыханную по тем временам сумму, после чего пропала в неизвестном направлении. Внедренный в нее человек обнаружился только летом, в виде разложившегося трупа в одном из лесов Московской области.

Курков запил по-черному и подал рапорт на увольнение, надеясь таким образом вырваться из порочного круга. Втайне он рассчитывал уехать из Москвы в глухую провинцию, выждать некоторое время и восстановиться на службе. Естественно, ничего из этого не получилось. Начальство отнеслось к «неудаче» неожиданно снисходительно и удовлетворять рапорт не спешило, а вновь появившийся молодой человек в норковой шапке внушительно посоветовал не дурить и не дергаться.

Курков остался работать и, несмотря на то что откровенно ничего не делал, получил повышение и отдельную однокомнатную квартиру. Недавние друзья, не понявшие происшедших с коллегой превращений, отстранились, и это обозлило Куркова еще больше. Вскоре, выполнив очередную «просьбу», Курков взял деньги, а потом начал и торговаться со своими новыми «хозяевами».

Хозяева менялись, передавая Куркова из рук в руки. Был период, когда он вполне мог соскочить с крючка, но не предпринял для этого никаких усилий, считая, что жизнь все равно испорчена, и питая к коллегам и бывшим друзьям ненависть за то, что те бросили его в трудную минуту. Курков увязал все больше, и настал день, когда он понял, что «засвечен» до предела, не сегодня, так завтра его «возьмут» и придется отвечать за все . свои грехи. Последний раз блеснув загубленным талантом, Курков провернул потрясающую комбинацию, «подставив» себя под получение взятки и вымогательство. Его арестовали и осудили на четыре года лишения свободы.

Как Курков и рассчитывал, ворошить старые дела никто не стал. Наказание он отбывал в специальной, «ментовской» зоне, был там в авторитете, о прошлом ему никто не напоминал, и, выйдя на свободу ранней весной 1992 года, он чувствовал себя, можно сказать, умиротворенным. Из московской квартиры его, естественно, выписали, и все, что у него осталось после конфискации имущества и четырех лет заключения, — это развалившийся родительский домик в подмосковной деревне и три тысячи рублей на одной, не найденной следствием сберкнижке. Зато теперь не надо было служить двум хозяевам сразу, и перед ним была, как он считал, только одна дорога, по которой он и пошел.

Через несколько месяцев его нашел Берский и пригласил к себе. Сразу после переезда в новый город Курков приступил к работе с той же энергией, которая отличала его в первые — честные — годы службы в милиции, и так же блестяще применял свои таланты к оперативной деятельности.

За прошедшие два с половиной года Курков сплел крепкую агентурную сеть, позволявшую ему постоянно находиться в курсе всех городских дел, положения в правоохранительных органах, ситуаций внутри «центровой» группировки и других банд города. Друзей он не завел, ограничивал все контакты с мужчинами лишь необходимыми по работе, а с женщинами — короткими случайными связями. С понедельника по пятницу он с головой уходил в свои дела, а на выходные дни обычно выезжал за город на охоту или сидел в своей квартире, составляя коллекцию компакт-дисков классиков рок-музыки.

— Садись, Толя. Что у нас случилось?

Серый уселся в кресло напротив Берского, закинул ногу на ногу и лаконично, но со всеми необходимыми деталями рассказал все, что успел узнать об убийстве Гены Овчинникова.

Берский слушал внимательно, ничем не выражая своих эмоций.

— Н-да, — наконец сказал он. — Что ты сам по этому поводу думаешь?

— Трудно сказать. — Серый пожал плечами. — Фактов пока маловато. В общих чертах здесь только три варианта может быть: либо это наши конкуренты, либо кто-то из наших, либо Гену убили за какие-то его дела «на стороне». Но на прямой конфликт с нами ни «хабаровцы», ни другие не пойдут. По крайней мере, в настоящий момент. Да и Гена как мишень интереса явно не представляет — обычный «бригадир», ничем не лучше и не хуже других, и его смерть для нас ничего не меняет. Нет, первый вариант я бы пока отбросил. Мне кажется, дело в самом Гене. , В денежных вопросах он был не очень аккуратен — любил погулять за чужой счет, мог какие-то деньги просто зажать. Надо будет поковырять в этом направлении. Кроме того, он часто «подхалтуривал» на стороне: на днях «развел» одного бухгалтера на тонну долларов, да и раньше в такие истории влезал. Здесь тоже есть над чем подумать. Потом, на той неделе он вместе с Яновичем — ну Толстым Вовой — попал в милицию. Один водитель из Горгаза помял Гене машину, и эти два дурака поехали разбираться. Прямо на проходной их и повязали. Через несколько часов, правда, отпустили — для обвинения в вымогательстве не хватило доказательств, да и ситуация была спорная. В общем, материал уже отказали за отсутствием состава преступления. Я об этом по своим каналам узнал, ни Гена, ни Толстый Вова ничего мне не говорили.

— Да, если человека убивают, значит, это кому-то нужно. — Берский включил кондиционер и повернулся лицом к прохладной воздушной струе. — Держи меня в курсе всего. Я хочу знать, что же случилось на самом деле, независимо от того, раскопают менты что-нибудь или нет. И еще — с кем из наших Гена общался наиболее близко?

— С Толстым, наверное, — подумав, ответил Серый.

— Постарайся его отыскать. Я хочу сам с ним переговорить. В расходах по этому делу себя не ограничивай, плати за информацию столько, сколько запросят. Я еще часа два здесь буду, потом — звони в любое время домой,

Поговорить с Вовой Берский не смог — Серому так и не удалось его отыскать. Поздно вечером, когда Берский уже спал на широкой кровати в своей спальне, а Серый сидел за компьютером в кабинете, поступила информация о том, что Янович задержан по подозрению в убийстве Овчинникова и у него изъят пистолет, из которого это самое убийство и было совершено.

Поблагодарив собеседника. Серый сразу же позвонил Берскому. Тот выразил свои мысли длинным витиеватым ругательством и сказал, что с утра приедет в офис, чтобы найти решение проблемы.

Положив трубку, Серый задумался. Поступившая информация вносила в дело некоторую ясность, но никакого облегчения от этого он не испытывал. Наоборот, он почувствовал какую-то нестыковку, но, как ни бился, так и не смог разгадать, в чем именно она заключается. Все было слишком гладко и неровно одновременно. Конечно, в жизни всякое бывает, и два «братка» вполне могли поругаться, причем поругаться настолько, что один ухлопал другого, а потом в панике бежал, не сбросив «мокрый» ствол, и случайно нарвался на гаишников. Подобная ситуация, конечно, неприятна, но назвать ее невероятной нельзя. Но Серый готов был спорить на что угодно, что вот так — именно так — все это не могло произойти, и одновременно с ростом уверенности, что здесь кроется некий подвох, в Сером загоралась спортивная злость, и он чувствовал, что, как в былые времена, готов работать без сна и отдыха и что обязательно возьмет ситуацию в свои руки и разгадает секрет.

* * *

Воскресное утро принесло новые неприятные сюрпризы. В течение часа, один за другим, оперативниками из отдела по борьбе с незаконным оборотом наркотиков были задержаны три подопечных Вовы — торговцы марихуаной. Обстоятельства проведенных задержаний не оставляли никакого сомнения в том, что их кто-то «вложил».

Узнав об этом, Берский посмотрел на Серого и с легкой грустью сказал:

— Что ж, ссучился, значит, толстячок-то… Конечно, когда впереди «вышка» маячит, с человеком можно договориться. Может, у него просто «крыша» съехала? Так долго изображал чужую «крышу», что остался без своей. Сначала Гену шлепнул, а теперь начал языком трепать, снисхождение себе зарабатывать. Козел!

К торговле наркотиками Берский относился примерно так же, как к проституции или изготовлению порнографии: раз есть желающие платить за это деньги, то упускать свою прибыль просто глупо. Но ни один продавец наркотиков, равно как сутенер или поставщик «моделей» для фото— и видеосъемок, не мог удостоиться даже простого рукопожатия Берского, не говоря уж хотя бы о каком-то его уважении. Задержанных милицией торгашей ему было не жаль, но сам факт, что один из его людей «раскололся» и начал «стучать», требовал немедленной и жесткой реакции.

— Дерьмо малолетнее, — проговорил Берский уже более спокойно. — Ничего ведь сами сделать не могут, а вот другим нагадить — так это всегда пожалуйста! Жалко, нельзя его из клетки вытащить. Пусть Ромео возьмет бригаду Гены, временно, но если потянет, то оставим постоянно. Объясни, чтобы он все подчистил: мало ли кого Толстый еще сдаст. И реши с ним…

Серый кивнул. Вариант решения проблемы с Вовой существовал, но Серому очень не хотелось его использовать. Нужного человека он берег уже больше года и рассчитывал ввести его в дело только в том случае, если опасность будет угрожать непосредственно ему самому. В нынешней ситуации такой опасности пока не предвиделось.

— Вроде бы все, да?

Подумав, Серый опять кивнул, и Берский откинулся на спинку кресла, мгновенно переключившись на другие, чисто коммерческие вопросы.

Серый пошел в свой кабинет. Посмотрев на холодильник, не удержался, достал банку пива, открыл и жадно выпил почти половину. Сел за стол и закурил. Теперь он тоже склонялся к мысли, что Толстый Вова по какой-то причине убил Гену и, оказавшись в камере, начал торговаться с операми, рассчитывая выменять себе льготы. Видимо, на помощь со стороны «братвы» Вова не очень надеялся, и это служило свидетельством, что в конфликте с Геной он был полностью не прав.

Созвонившись с адвокатом, которому удалось поговорить с Вовой в ИВС, Серый договорился с ним о встрече. Адвокат пересказал историю про Таню и бумажник, даже не скрывая того, что сам в нее ничуть не верит. Проинструктировав адвоката на случай будущих свиданий с Вовой, Серый отправился обратно в офис и вызвал своего помощника, дав ему задание отыскать эту самую Таню. Сам сел за компьютер и принялся в очередной раз гонять заветную дискету, надеясь зацепиться за какую-нибудь ниточку, которая дала бы ключ к пониманию происходящего.

Помощник вернулся довольно быстро, но ничего утешительного сообщить не смог. Воспользовавшись теми приметами, которые Вова дал адвокату, он сумел отыскать дом и даже посмотрел на запертую дверь квартиры, в которой якобы Вова и провел ночь с пятницы на субботу. Соседи рассказали, что в квартире этой — наркоманский притон, шляется туда-сюда полрайона, но никакой Тани с рыжим «каре» они никогда не видели. Квартира приватизированная и принадлежит какой-то женщине, которая сама в ней не появляется. У женщины этой есть дочка, но зовут ее не Таней, а Наташей, и она не рыжая, а блондинка, судя по манерам — проститутка вокзального класса, и в последний раз ее видели много месяцев назад.

Серый поставил перед помощником задачу найти и проверить Наташу, но сделал это без всякой надежды, просто по привычке доводить все до конца. Было очень похоже на то, что всю историю с Таней Вова придумал, отчаянно пытаясь создать себе какое-то алиби на момент убийства, а адрес наркоманской хаты он узнал давно, при каких-то других обстоятельствах.

Вводить в дело своего человека Серому очень не хотелось, но другого выхода, похоже, не оставалось. Несмотря на скромное место в иерархии «центровых», Вова знал достаточно много для того, чтобы своим языком наделать немало бед. Поэтому первым делом Вову следовало заставить молчать, а уже потом разбираться, почему и как все произошло.

Вечером Серый узнал, что некоторое время назад Вова обзавелся пистолетом. Правда, он вроде бы купил не ТТ, а «вальтер», и несколько раз ссорился со своим «бригадиром». Многие видели их стычку в пиццерии, после освобождения из 15-го отделения милиции, когда Вова упрекал Гену в жадности и полном отсутствии мозгов. По другим каналам Серый выяснил, что оперы тщательно проверяли алиби Вовы и тоже пришли к выводу, что все это туфта. Одно было установлено точно — у себя дома в ту ночь он не появлялся.

Все складывалось одно к одному, но у Серого опять пробудились старые подозрения, и он никак не мог отделаться от ощущения, что играет навязанную ему роль в спектакле по чужому сценарию и на чужой сцене.

Воскресный день Ковалев провел на работе. Сообщив утром операм из Отдела по борьбе с незаконным оборотом наркотиков информацию о трех подконтрольных Вове продавцах марихуаны, он мог бы отправиться домой, но делать там было нечего, а идти в гости не хотелось. Пользуясь свободным днем и теплой погодой, Петров вместе с женой и ребенком поехал загорать на дачу, и Костя весь день был один, только иногда к нему заходил дежуривший по району опер Володя Якименко. Под вечер Володю вызвали в какое-то отделение, он заглянул попрощаться и сказал:

— Слышал? С завтрашнего дня выходные отменяются, будем работать по двенадцать часов, в две смены, круглосуточно. Переработку оплачивать не будут, потом прибавят дни к отпуску.

— Да у меня этих отгулов уже штук тридцать набралось, — махнул рукой Костя.

— Да и у меня не меньше… И рейды назначены, на неделе — сразу три. Сначала суточный рейд «Ударник». Будем ловить грабителей, которые «опускают» пьяных работяг, возвращающихся домой после работы. Со вторника до четверга — «Косяк-95», это по отлову торговцев наркотой…

— А потом «Айболит-66», — предположил Костя.

— Нет, не угадал. Потом, с пятницы и до 15.00 воскресенья, — «Пурга-4», будем ловить всех, кого не успели поймать раньше.

— А почему в воскресенье только до обеда? — удивился Костя. — Или потом просто некого будет ловить?

— Нет, в воскресенье с пятнадцати до двадцати мы проведем маленький субботничек по озеленению территории. Распоряжение мэрии. Говорят, замполит уже нарисовал карту — каждое отделение и каждая группа будут сажать деревья на своем участке…

Обсудив планы проведения рейдов и субботника, коллеги расстались. Якименко поехал в отделение, Ковалев тоже начал собираться домой. Погода резко испортилась. Тяжелые тучи полностью закрыли солнце, поднялся ветер, и вскоре началась гроза. Закрыв окно, Ковалев смотрел, как косые струи дождя заливают двор и посеревшее угрюмое небо разрывают всполохи молний, и представлял Диму, поспешно улепетывающего с дачи. Потом Костя вспомнил вчерашние события и поспешно закурил. Он чувствовал себя постаревшим на добрый десяток лет, и где-то в глубине души барахталась предательская мысль о том, что долго в таком режиме не выдержать…

Постепенно грозовые тучи отползли в сторону северных окраин. Выждав еще немного, Костя вышел на улицу. Трамвайное движение по какой-то причине было закрыто, и, флегматично выругавшись по этому поводу, Ковалев отправился к расположенной тремя кварталами дальше автобусной остановке.

На автобус он не попал. Выйдя на проспект, Ковалев сначала замедлил шаг, а потом и вовсе остановился перед витриной обувного магазина, решая, что ему больше необходимо на предстоящее лето: кроссовки или легкие туфли. Позади Ковалева к тротуару прижалась автомашина, процокали по асфальту каблучки и послышался слегка насмешливый женский голос:

— Здравствуйте, господин комиссар!

Голос был знакомый, но в первый момент Костя растерялся и, только рассмотрев отражение женщины в стекле витрины, медленно развернулся и ответил:

— Добрый вечер. Вика!

Ей было двадцать девять лет, но выглядела она значительно моложе. Среднего роста, одетая дорого, но не броско, с минимумом косметики, с волосами цвета спелой пшеницы и насмешливыми зелеными глазами, она буквально излучала здоровье, независимость и благополучие. Бывшая однокурсница по Юридическому институту и бывшая хорошая подруга его жены; в последний раз они виделись года два назад.

Слегка склонив голову набок. Вика остановилась в метре от Ковалева, пристально рассматривая его.

— Решаешь, покупать магазин или нет?

— Я его продаю, — вздохнул Костя. — Думаю, какие ботинки на память оставить.

Вика хмыкнула, кивнула в сторону машины и протянула связку ключей.

— Надеюсь, ты не на работе и не очень спешишь? Проводишь меня?

— А если я машину разобью?

— Ничего, переживу.

Причин отказываться не было, и Костя взял ключи. У Вики был «фольксваген-гольф» цвета морской волны. В салоне пахло дорогими духами и ароматным табаком, негромко играла спокойная музыка, да и вообще было очень приятно оказаться после сырой холодной улицы в уютном кресле за рулем хорошей машины. Возле рычага переключения передач лежала стопка визитных карточек, перехваченных бумажной лентой. Ковалев вытащил верхнюю и прочитал текст, выведенный золотом по бледно-голубому фону: «Забелина Виктория Аркадьевна. Журналист». Вместо домашнего и рабочего номеров телефона был указан только номер пейджера.

— А где ты работаешь? — спросил Костя, переворачивая карточку другой стороной.

— В свободном поиске. Где возьмутся напечатать, для тех и пишу.

— И на какие темы?

— Господи, да на разные! Городская жизнь, политика, искусство, преступность… Как живешь-то?

— По-старому.

— Все там же работаешь?

— Нет, уволили за пьянку и развратные оргии.

— За это у вас не увольняют. Из нашей группы ты один в ментовке остался. Даже Слава Баранов уволился, крутится сейчас на квартирах и хочет агентство свое открывать. Ты вообще-то видишься с кем-нибудь?

— Редко.

— Юльку Вознякову помнишь? Светленькая такая была. Месяц назад пропала без вести. Тоже бизнесом занималась, у нее с бандитами какая-то заморочка вышла. А Коля Воскресенский за убийство сидит.

— Да, я слышал, что он жену свою зарезал. Но ему, по-моему, немного дали?

— Пять лет. Ничего себе немного! Ты бы хоть на суд пришел, там почти все наши были… Так где ты сейчас, в отделении?

— В районном управлении.

— Не надоело жуликов ловить?

— Надоело.

— Да, разговорчивым тебя никак не назовешь! Останови, пожалуйста, на углу, мне в магазин надо заскочить.

Ковалев затормозил около ярко освещенного входа в продовольственный магазин. В торговом зале Вика быстро закидала корзинку разноцветными пакетами и банками, рассчиталась несколькими крупными купюрами и энергично перегрузила покупки на заднее сиденье «фольксвагена».

— Все, можно ехать!

Доехали быстро. Машину оставили на охраняемой стоянке за домом. Когда вышли за шлагбаум, опять пошел сильный дождь, и им пришлось пробежаться до подъезда.

— Бери тапочки и проходи в комнату, а я сейчас, — проговорила Вика, запирая металлическую входную дверь и убегая на кухню.

Ковалев снял ботинки, повесил куртку на вешалку. На спине за пояс у него был заткнут пистолет, пристегнутый к брючному ремню специальным кожаным шнуром. Костя поправил оружие, повертелся перед зеркалом и, убедившись, что свободная рубашка немного прикрывает пластмассовую рукоять, прошел в комнату и уселся на диван. Качество мебели и количество всевозможной бытовой техники говорили о достатке хозяйки, а сочетание цветов, подборка книг на полке и несколько неброских гравюр на стенах — о ее вкусе. Тем не менее в комнате не хватало чего-то неосязаемого, но необходимого для того, чтобы понятие «свой дом» стало полноценным, и, еще раз окинув взглядом обстановку, Костя подумал, что Вика проводит здесь не так уж много времени, и выставленные напоказ символы материального благополучия, пожалуй, всего лишь символы, отнюдь не свидетельствующие о личном счастье.

— Включи музыку или видик, — посоветовала Вика, проскочив через гостиную в спальню.

Ковалев присел перед телевизионной тумбочкой и выбрал кассету с записью старой французской комедии, лет десять назад с шумом прошедшей по кинотеатрам единого тогда Союза. Начало фильма отсутствовало, но Костя помнил его и, снова усевшись на мягкий диван, стал с интересом следить за приключениями двух мужиков, отправившихся в Мексику на поиски пропавшей девушки, которую каждый из них считал своей дочерью. Дверь в спальню оставалась немного приоткрытой, и, покосившись в ту сторону, Костя разглядел угол широкой кровати, зеркало трельяжа и Вику, поправлявшую платье перед этим зеркалом. Вечер явно обещал закончиться приятно и для последних дней неожиданно, но Костю это не обрадовало. Точнее, он отнесся к этому довольно равнодушно, лишь механически отметив, что перемена обстановки и новые ощущения помогут справиться с усталостью. В глубине души шевельнулась мысль, что нечего ему делать в чужой квартире рядом с чужой женщиной, и надо бы встать и уйти. Мысль шевельнулась и пропала — слишком хорошо было сидеть в спокойной обстановке, на удобном диване и смотреть интересный фильм. «В конце концов, уйти сейчас будет просто невежливо», — подумал Ковалев и посмотрел на темное окно.

Вика надела домашнее платье из легкой переливающейся материи, выскочила на, кухню и вернулась с маленьким столиком на колесиках. Тревоги и заботы последних дней дрогнули и отошли назад, дав Ковалеву так необходимую ему передышку, пусть даже совсем короткую. Комната как будто стала больше и уютнее, свет — мягче и интимнее, доведенные до кондиции в микроволновой —печи синтетические полуфабрикаты показались аппетитными и незнакомыми. Вика выставила на столик бутылку легкого испанского вина. Костя редко пил вино, предпочитая более крепкие напитки или пиво, но этикетка выглядела соблазнительно, и он с удовольствием осушил бокал, произнеся банальное: «За встречу!»

— У тебя очень грустные глаза. Грустные и какие-то… затравленные, что ли, — неожиданно сказала Вика, откладывая вилку в сторону и пультом дистанционного управления убавляя звук телевизора. — У тебя что-то случилось?

— У меня каждый день что-то случается, — невнятно пробормотал Ковалев, отводя взгляд в сторону. — Такая уж работа.

— Нет, с работой это не связано. — Вика покачала головой. — По крайней мере напрямую. От тебя словно исходит какое-то напряжение. Я это еще в машине почувствовала. Как будто ты все время ждешь нападения… или какого-то подвоха со стороны собеседника.

Вика подцепила вилкой кусок мяса, но положила его обратно на тарелку. Потом заговорила медленно, обдумывая каждое слово:

— Ту очень здорово изменился. По крайней мере внешне. Не знаю, что у тебя сейчас на душе, но, полагаю, там тоже все по-другому, Знаешь, такое ощущение, что ты дерешься один против всех. Устал уже, и бой этот тебе никогда не выиграть, но все равно стоишь и машешь руками, стараясь хоть кого-нибудь свалить… Извини, тебе, наверное, неприятно все это слушать?

Костя взял бутылку. Очень медленно, не поднимая глаз, вытащил пробку и налил вино в бокалы.

— Ваше здоровье!

Пустой бокал, звякнув, занял свое место на столе. Костя подвинул пепельницу ближе, поискал свои сигареты, вспомнил, что оставил их в куртке, и закурил хозяйский «Кэмел».

— Тебе все это только кажется. А насчет того, приятно мне это слушать или нет, можешь не беспокоиться. Я не девушка, комплименты мне можно не говорить. Да и ничего принципиально нового ты пока не сказала.

— Скажи, тебе твоя работа нравится? Тебя в ней все устраивает?

— Если б она мне не нравилась, я бы давно ее поменял. Что же касается того, что устраивает… Да, я многое хотел бы изменить, но это отдельный и долгий разговор. Думаю, любой человек хотел бы что-то изменить в своей работе, но надо принимать все таким, как есть. Это пусть политики спорят о том, что надо сделать на благо народа: еще поднять цены или, например, развалить пожарную службу, как развалили КГБ. А я играю по тем правилам, которые есть. Не я их придумал, не мне их и ломать.

— А тебя не смущает, что вас сейчас не ругает только ленивый?

— Противно, конечно, но пусть ругают. Они ведь все равно ничего в этом не понимают. Почему-то никто не приходит на завод и не начинает объяснять токарю, как ему надо точить деталь. А в нашей работе все чувствуют себя специалистами, все знают, как и что надо делать. Для того чтобы судить ребят, которые берут штурмом самолет с террористами, надо хотя бы один раз поучаствовать в этом самому… Надо поговорить со старушкой, у которой отобрали в подъезде всю ее пенсию, или посмотреть в глаза матери, у которой изнасиловали семилетнюю дочку. А вот потом уже кричать о том, много или мало прав дано милиции и нужна ли нам смертная казнь. Так что пусть ругают.

— То есть тебе достаточно того, что ты сам считаешь себя правым?

— А что в этом плохого? Да, у меня грязная работа, но общество пока не научилось обходиться без нее.

— А тебе не хочется хотя бы иногда иметь нормальные выходные, нормальный рабочий день, на работе общаться с нормальными людьми, а не с бомжами и алкоголиками и ехать домой в своей машине, а не в пере полненном автобусе? Тебе не кажется, что тот, кто хорошо работает, должен и хорошо зарабатывать?

Костя усмехнулся:

— Конечно, кажется! И кажется, и хочется. Человеку всегда хочется больше, чем у него есть. Но не в одних ведь деньгах дело, согласись! Хотя, конечно, они делают жизнь приятной. Могу тебя твердо заверить, что, когда мне станет по-настоящему не хватать всего того, что ты сейчас перечислила, я сразу же сменю работу. Кстати, алкоголиков и бомжей у нас не так уж и много проходит, гораздо больше очень приятных людей… Я имею в виду — чисто внешне. А что не следователь Знаменский, а обыкновенный бандит — герой нашего времени, так и черт с ним. Каждый делает свое дело. Я вот ничего другого делать не умею.

— Не понимаю… — задумчиво проговорила Вика. — Ты же умный мужик. Люди стремятся к деньгам, к славе, популярности… А ты? Чего ты хочешь добиться? Поймать последнего жулика и пожать ему руку, как Хрущев обещал? Неужели так приятно людей сажать? Или по крышам с пистолетом бегать?

— Сажать, кстати, иногда действительно приятно. Особенно когда знаешь, что эта сволочь хоть какое-то время не будет людям мешать, а будет в зоне загибаться. А по крышам бегать, знаешь ли, не доводилось, но, думаю, ничего приятного в этом нет. Тем более я высоты с детства боюсь.

— Перестань паясничать. — Вика поморщилась, потом кивнула на бутылку. — Наливай… Объясни мне, почему тебя так волнует, будет какая-нибудь сволочь мешать людям или будет в тюрьме сидеть?

— Не знаю. — Костя поднял стакан, посмотрел на Вику сквозь гнутое стекло. — Не знаю… Один мой знакомый, он на пенсии сейчас, любил говорить, что опер — не профессия, а диагноз. Может, он в чем-то прав? Одному судьбой дано быть кинозвездой, другому — сантехником. Да и жизнь так устроена: один все время должен воровать и убегать, а другой — ловить и догонять. Первые не могут жить без вторых, и наоборот.

Костя допил вино, поставил стакан и посмотрел на опустевшую тарелку. Даже не заметил, как все съел.

— Давай прекратим этот ненужный спор.

Если уж тебе так хочется поругаться, так давай поговорим о твоей профессии — там тоже много интересного можно найти. Только я, честно говоря, не хочу, мне и на работе ругани хватает. Ты мне все равно ничего не докажешь, я твои доводы и раньше слышал, но увольняться и идти торговать водкой пока не собираюсь. И, думаю, никогда не соберусь.

Взяв со столика пачку сигарет. Костя встал, прошелся по комнате, глядя себе под ноги, и остановился у окна. Закурил. Некоторое время они молчали, потом Ковалев, разглядывая тлеющий кончик сигареты, заговорил опять:

— Действительно, нас сейчас не ругает только самый ленивый или самый занятый.

Ругают, забывая о том, что борьба с преступностью — дело всего общества, а не только одной милиции. Пусть это звучит громко, но это действительно так. А общество от этой самой борьбы отстранилось, в лучшем случае просто наблюдает со стороны. Один политик в прошлом адвокат, сказал, что какого-либо особого всплеска преступности, в том числе и организованной, у нас нет, а есть просто новые формы взаимоотношений между «новыми русскими». В таком случае прав был другой человек, который сказал: чем больше я узнаю новых русских, тем больше мне нравятся алкоголики. Во всех нормальных странах в ответ на рост преступности следует ужесточение уголовного законодательства. У нас — все наоборот. Так называемая гуманизания перешла все мыслимые границы. Грабителя отпускают до суда под залог в смехотворную сумму пять миллионов рублей, а через пару месяцев этот залог ему вообще возвращают в связи с «тяжелым материальным положением», хотя суд состоится не раньше чем через полгода. Торговец наркотиками на суде получает шесть месяцев тюремного заключения и выходит на свободу И прямо из зала суда, потому что эти шесть месяцев он уже успел отсидеть на предварительном следствии. Разбойники и вымогатели получают условные сроки, а судья, радостно хихикая, говорит, что гордится тем, как много преступников он освободил, и уверяет всех, Н что те три-четыре месяца, которые эти «мальчики» отсидели в следственном изоляторе, И стали для них хорошим уроком на всю жизнь. По-твоему, это нормально? К этому следовало стремиться?

— Ты смотришь со своей колокольни, — поморщилась Вика. — Не все так мрачно, как ты говоришь.

— Возможно, — кивнул Костя. — Но каждый, кто сидит на колокольне, считает, что именно его — самая высокая. Каждый делает свое дело. Я не разбираюсь в политике, искусстве, почти ничего не смыслю в бизнесе, но свое дело знаю и делать его умею. Поэтому меня гораздо больше волнует то, что обычные люди не могут вечером спокойно пройти по улице, а не то, что у нас появилась очередная новая политическая партия с очередной гениальной программой.

— А по-другому ты не можешь?

— По-другому — что?

— Не волноваться за то, кому как по улицам ходится?

— Нет. Не могу.

Утром Ковалев проснулся за несколько секунд до того, как должен был зазвенеть будильник, и успел выключить его, чтобы не разбудить Вику. Она спала, уткнувшись в его плечо и раскидав волосы по подушке. Костя осторожно откинул одеяло, встал и прошел на кухню.

Пока нагревался чайник, Костя успел принять душ. Скопившееся за последнее время напряжение ушло, он чувствовал себя легким и бодрым, появилось даже какое-то умиротворение, и он впервые после происшествия с Катей подумал о том, чем займется тогда, когда завершится последний этап этой истории.

— Ты не опаздываешь?

Вика вошла на кухню неслышно и теперь стояла возле холодильника, кутаясь в легкий халат. Возраст брал свое, и, поднявшись с кровати, она выглядела далеко не так привлекательно, как вчера вечером, но Костя посмотрел на ее лицо с нежностью и благодарностью.

— Вообще-то опаздываю. Мне сегодня к восьми нужно, но меня об этом все равно никто не предупреждал, так что обойдутся.

— А как же старушки, которых ты защищаешь?

— Они еще спят.

— Хочешь — возьми машину. Мне она до вечера все равно не понадобится, а ты в обед пригонишь.

Предложение было заманчивым, но, подумав, Костя отрицательно покачал головой.

— Не надо. Да и все равно у меня ведь ни прав нет, ни доверенности твоей.

— А ты гаишникам удостоверение покажешь, если они тебя остановят. Капитан ты или кто?

— Капитан. Тебе кофе дать?

— Налей немного.

Завтрак был недолгим. Пока Ковалев торопливо ел бутерброды, Вика мелкими глотками пила свой кофе и тоскливо смотрела в окно.

— Послушай, капитан, мы еще увидимся или ты попрощаешься и дорогу забудешь?

— Не забуду. У меня твоя визитка осталась.

— Господи, я-то думала, ты мне приятное что-нибудь скажешь! Неужели тебя не учили хотя бы иногда комплименты говорить? Или ты весь словарный запас на своих арестованных тратишь?

— Гм… Ну они тоже ведь люди! Да и потом, если не я, то кто им слово доброе

скажет?

— Да, от тебя дождешься!

— Все, спасибо! Я побежал. Позвоню вечером. Как-нибудь.

— Число уточнить не хочешь? Или хотя бы месяц?

— По крайней мере, в этом году.

Пока Ковалев обувался и пристраивал на место пистолет, Вика успела поставить грязную посуду в мойку и тоже вышла в коридор.

— Слушай, ты даже лицом посветлел, — заметила она, придирчиво оглядывая его костюм и поправляя воротник куртки. — Не ходи с поднятым воротником, как Штирлиц, тебе это не идет. И вообще тебе классический стиль носить надо.

— Ну я же не знал, что тебя встречу. А для работы и это сойдет. В следующий раз надену что-нибудь поприличнее. У меня где-то был почти новый смокинг.

— Не юродствуй. Не забудешь про следующий раз-то?

— Не забуду. Ну все, пока! Спасибо!

— Не за что. Пока!

Ковалев сбежал вниз по лестнице, выскочил на улицу, успел вовремя отпрыгнуть от струи припозднившейся поливальной машины и направился к троллейбусной остановке. Впервые за последнее время он чувствовал себя легко и свободно, в голове вертелись обрывки популярных песен, он с удовольствием вдыхал влажный, чистый утренний воздух и останавливал взгляд на симпатичных девушках без риска опять погрузиться в составление планов и способов их реализации.

Запущенный им механизм постепенно набирал обороты, и теперь оставалось только ждать результатов. Каких-либо активных действий больше почти не требовалось, за исключением некоторой чисто «бумажной» работы, время которой наступит после того, как Вова Янович умрет в камере ИВС.

В том, что Вову убьют, и убьют именно в изоляторе, Костя не сомневался. .\"Достать\" его в тюрьме будет потруднее, да и время теряется. Сделать это удобнее всего ночью. Срок содержания Яновича в ИВС истекает завтра вечером, то есть предстоящая ночь, скорее всего, будет последней. Ковалев надеялся, что «уберут» Вову каким-нибудь тихим, незаметным способом, замаскировав это под естественную смерть или, на худой конец, под несчастный случай. Последнее не очень. устраивало Костю, так как могло навлечь на сотрудников ИВС неприятности со стороны руководства или прокуратуры, но Ковалев очень рассчитывал на благоразумие и технические возможности «другой стороны».

После ликвидации Яновича наступит очередь последнего — Саши Зубченко. И если предположить, что Янович умрет в ночь с понедельника на вторник, то земная жизнь грешника Зубченко, скорее всего, прекратится где-нибудь к середине среды.

Расправу над Сысолятиным и убийство Овчинникова, совершенное каких-то сорок восемь часов назад, Ковалев почти не вспоминал и не ощущал ни жалости, ни угрызений совести. Смерть Сысолятина, причастного ко всей этой истории более чем отдаленно, была тем не менее «технологически необходимой», и, кроме того, ему ведь вначале предлагали выбор. Что касается Овчинникова, то он просто получил свое, и его счастье, что умер он легкой смертью.

К зданию РУВД Ковалев подошел около половины десятого. Машины Петрова нигде видно не было. Перед крыльцом курили несколько омоновцев, в стороне урчал мощным мотором «ЗИЛ» с решетками на окнах фургона и предостерегающей табличкой «Люди». Операция «Ударник» началась полтора часа назад, но, хотя основная нагрузка должна была прийтись на семнадцать-двадцать часов, когда усталые подвыпившие мужики возвращаются домой со своих заводов, строек и автохозяйств, личный состав управления, вместе с приданной помощью, усиленно патрулировал улицы и потрошил «места концентрации лиц криминальной направленности».

Благополучно проскользнув мимо дежурной части, где один из заместителей начальника управления энергично раздавал задания всем не успевшим вовремя смыться или придумать себе занятие сотрудникам, Ковалев добрался до кабинета. За дверью надрывался телефон. Доставая связку ключей, Костя уронил ее на пол, потом долго возился с заклинившим замком и уже думал, что не успеет снять трубку. Успел.

— Алло, Константин Егорович? Это Павел…

— Привет, Паша, я узнал…

Разговор был недолгим. Положив трубку, Костя потер подбородок и ухмыльнулся. Потом, повесив куртку на вешалку, прошелся по кабинету, насвистывая популярную мелодию и раскручивая на пальце связку ключей. Выражение его лица было спокойным и в общем-то благожелательным, но если бы кто-нибудь окликнул его в этот момент, то, встретившись с Костей взглядом, непременно отшатнулся бы, а мелодия, которую он так старательно выводил, вышагивая по истертому паркету кабинета, была последней, какую слышал в своей жизни Гоша Сысолятин.

Начинался первый рабочий день новой недели. Продолжая играть ключами, Костя сел за стол и опять придвинул к себе телефонный аппарат.

Все шло именно так, как он рассчитывал.

* * *

В офис АОЗТ «Парус» Серый приехал первым. Пройдя в кабинет, он запер дверь, сел за стол и придвинул к себе телефон. Несмотря на то, что воскресные события вроде бы в полной мере подтвердили необходимость ликвидации Вовы, у Серого все равно оставались некоторые сомнения. Раскрыв записную книжку, он задумчиво пролистал несколько страниц, нашел нужный номер и снял трубку.

Через несколько минут Серый отодвинул аппарат в сторону и вздохнул. Собеседники так и не смогли переубедить его, но никаких весомых аргументов в пользу своих сомнений он не получил. Достав из холодильника банку безалкогольного пива, Серый развернул кресло к окну и решил в последний раз все обдумать.

Офис постепенно наполнялся людьми.

В коридоре звучали голоса, хлопали двери кабинетов, оживали телефоны. Мысли Серого на первый взгляд были бесконечно далеки от дел фирмы, но, с другой стороны, касались ее самым непосредственным образом. Маленькая песчинка может остановить и испортить отлаженный часовой механизм. Толстый Вова своим необузданным языком мог причинить неприятности сотням людей, даже не подозревающим о его существовании.

Выпив половину банки, Серый убрал пиво обратно в холодильник и покинул офис. Пройдя мимо своей машины, он дошел до перекрестка, проводил задумчивым взглядом проплывший мимо «мерседес» Крутого и остановил первого попавшегося частника.

Конечной цели своего путешествия Серый достиг только часа через полтора. За это время он поменял четыре автомашины, и в маленькую вымирающую деревеньку, расположенную на берегу озера в тридцати километрах от города, он въехал в кабине армейского «ЗИЛа». Рассчитавшись с пожилым прапорщиком. Серый дождался, пока тяжелый грузовик, оставляя шлейф пыли, скроется за поворотом, и направился к вросшему в землю дому с прогнившей крышей. Хозяин был во дворе и колол дрова. Заметив Серого, неторопливо приближающегося к распахнутой калитке, он помрачнел, одним мощным ударом разнес полено и вогнал топор в колоду. Продолжать занятие не имело смысла. После встречи с Серым он должен был вернуться в свой дом не раньше чем через пару лет, и то при самом благоприятном раскладе.

На обсуждение деталей ушло немного времени. День был по-настоящему жаркий и безветренный, и они устроились во дворе, на колченогих табуретках. Серый снял пиджак, аккуратно сложил его подкладкой наружу и перекинул через обух воткнутого в колоду топора. Сверкающая белая рубашка так же соответствовала окружающей обстановке, как его тихий неприметный голос — смыслу произносимых им слов. Хозяин дома состряпал простенький шашлык, который они запили бутылкой хорошего белого вина. Потом Серый остался сидеть, покуривая сигарету и разглядывая подступивший вплотную к деревне лес и заросшее камышом озеро, а хозяин прошел в дом, собрал какие-то вещи и сжег лишние бумаги. Вернувшись, он с трудом раскрыл двери покосившегося сарая и вывел оттуда помятую старую иномарку.

Она уже несколько месяцев числилась в угоне по соседней области, но все это время простояла в этом сарае, а сейчас, снабженная новыми документами, была готова исполнить свою роль.

— Я готов, поехали, — сказал хозяин, устраиваясь за рулем.

Серый надел и застегнул пиджак, еще раз оглянулся на озеро и сел в машину.

В дороге молчали. Выбравшись на шоссе, хозяин высадил Серого около остановки междугородного автобуса, прощально махнул рукой и, не оборачиваясь, погнал к городу.

Оказавшись в нужном районе, он остановился в каком-то глухом дворе, выкинул в канализационный люк все документы и выехал обратно на оживленные улицы. В конце проспекта стоял патрульный автомобиль ГАИ. Оказавшись в поле зрения инспекторов, он грубо нарушил правила дорожного движения, столкнулся с хлебным фургоном и, бросив машину, побежал. Его задержали и доставили в ближайшее отделение. Вскоре выяснилось, что иномарка числится в угоне, и его передали в уголовный розыск. В конце концов, порядком измотав операм нервы, он сознался в совершении угона, прошел все положенные процедуры и оказался в камере районного ИВС. Как и планировал Серый, в одной камере с Вовой.

В анальном отверстии хозяина деревенского дома была спрятана капсула с веществом, стоимость которого сопоставима с ценой новенькой отечественной автомашины популярной модели. Аккуратно переложив капсулу в боковой карман пиджака, он улегся на нары между мирно сопящим во сне Вовой и подозрительно сверкнувшим глазами вонючим бомжом, повернулся на бок и стал ждать.

Вова умер под утро, во сне. Умер, так и не успев ничего понять, не досмотрев кошмарный долгий сон, в котором он, захлебываясь и опускаясь все глубже, брел по какому-то зловонному болоту к маячившим вдалеке туманным берегам. В последний момент тело Вовы выгнулось дугой, а пальцы бессильно царапнули по отполированным тысячами тел деревянным нарам. Глаза широко распахнулись, и взгляд успел зацепиться за ускользающий кусочек серого предрассветного неба, ржавой металлической решеткой разделенного на четкие квадраты. Из горла вырвался тихий хрип, тоненькая струйка слюны потекла по подбородку, и тело, обмякнув, распласталось на досках. Голубые глаза оставались все так же широко раскрытыми, но они не видели уже ничего и только отражали холодный свет укрепленных под потолком электрических ламп.

Приоткрыв один глаз, хозяин деревенского дома убедился, что все кончено, вздохнул и уже через несколько минут спал спокойным сном человека, честно выполнившего свою работу и заслужившего отдых. В его желудке медленно растворялась капсула из-под использованного вещества.

* * *