Прежде чем ответить, Эрик накренил «Орегон» обратно на штирборт.

— Нет. Скорость относительно дна нулевая.

— Хуан, — встрял Макс, — у меня температура в третьем и четвертом двигателях подскочила. Криогенные насосы начинают сдавать. Надо глушить мотор и попытаться втиснуть на борт как можно больше этих бедных душ.

17 ноября 1971 года контр-адмирал Юзеф Собесяк — знаменитый Макс скоропостижно скончался.

Хуан оглянулся. Китайцев предупредили, чтобы не высовывались на палубу: разорвавшийся буксирный трос может хлестнуть с такой силой, что разрубит человека надвое, — однако фордек «Селандрии» представлял собой море бледных напуганных людей, дрожащих и жмущихся друг к другу под холодным ливнем. По самым грубым подсчетам, число мигрантов на лайнере превышает три тысячи человек. «Орегон» может принять от силы лишь треть от этого количества.

— Ладно.

И. Падерин.

Должно быть, руки Макса уже лежали на пульте управления двигателями, потому что не успело это слово сорваться с губ Хуана, как обороты плавно снизились. Освободившись от нагрузки, «Орегон» буквально подпрыгнул, отряхиваясь от воды, будто спаниель.

Севастопольские были.

Тори бросила на Хуана резкий, неодобрительный взгляд, язвящий упрек за то, что он сдался настолько легко, но чересчур поторопилась. Он еще не сказал своего последнего слова.

Об Иване Дмитришине

— Ослабьте тросы и выпустите еще сотню ярдов. Самым малым сдайте вперед и приготовьтесь отдать оба якоря.



— Хуан, ты в самом деле считаешь…

1. Неслучайная «случайность»

— Макс, двигатели наших якорных лебедок тянут по четыреста лошадиных сил, — указал Кабрильо. — Я пущу в ход каждую пони, которую мы сможем запрячь.

С бывшим разведчиком морской пехоты Иваном Дмитришиным меня познакомил генерал-лейтенант в отставке Евгений Иванович Жидилов, коему в дни героической обороны Севастополя довелось командовать 7-й бригадой морской пехоты Черноморского флота.

Макс в оперативном центре набрал компьютерную команду, снимающую с тормозов оба канатных барабана, позволив им вращаться свободно, пока Эрик Стоун, снова включив двигатели, повел корабль чуть дальше из бухты. Дойдя до стоярдовой отметки, Макс отдал якоря. Они быстро опустились на дно, оказавшееся всего в восьмидесяти футах.

— Иван Дмитршнин работает директором техникума в Борщеве Тернопольской области, — сказал Евгений Иванович. — Отважной натуры человек, в Севастополе у него была кличка матрос Кошка.

— Теперь тихонько назад, чтобы лапы зацепились, — приказал Хуан.

Большие верповые якоря «Дельта» поползли по каменистому дну, пропахивая глубокие борозды среди рыхлой гальки и булыжников, пока их лапы из высокопрочной стали не впились в грунт. Компьютерная система контроля автоматически регулировала натяжение якорных цепей, чтобы не давать им срываться.

— Это по старой привычке, от Льва Николаевича Толстого ко мне прилипло, — смущенно оправдывался неторопливый на слово Иван Дмитришин.

— Мы готовы, — доложил Макс без малейшего намека на энтузиазм.

Натура у него действительно флотская: плечи — развернутый метр, черты лица крупные, взгляд задумчивый и вместе с тем прямой, как нацеленный штык. Вначале мне даже казалось, что его не вызовешь на откровенный разговор. Разведчики привыкли больше думать, чем говорить. И вдруг из его уст вырывается, как он сказал, «случайный» эпизод.

— Натяните буксирные тросы, а затем выведите нас на тридцать процентов. — Хуан поднес к глазам бинокль, стараясь не смотреть на людей, сгрудившихся у фальшбортов «Селандрии». Волны продолжали молотить в нос судна, раскачивая его вверх-вниз и засаживая корму еще глубже.

Было это в начале октября 1941 года. Вражеские бомбардировщики все чаще и чаще прорывались через зоны воздушного заграждения Севастополя и вываливали свой груз на различные объекты города. Однажды они нацелились на квадрат, в котором размещалась «Севастопольская панорама». Нависла угроза над полотном великого мастера батальной живописи Рубо. В тот час Иван Дмитришин сидел возле телефона в подвальчике связистов, невдалеке от здания панорамы. Свист бомб над головой перерастал в рев. Зная, что не та бомба, которая свистит, а та, которая ревет, для тебя последняя, Иван Дмитришин прижался к полу. Именно такая ревущая бомба воткнулась у входа в подвальчик. Воткнулась и… молчит. Лишь из хвостового оперения вырвался шипящий зонтик желтого дыма. Похоже, бомба фугасная, замедленного действия. Грунт здесь твердый. Скорее всего, пройдет несколько секунд и она взорвется. Но сколько? Перепрыгивать через нее, чтоб выброситься из подвала, пожалуй, поздно: она в любой момент может взорваться и… конец, разнесет в клочья…

— Тридцать процентов, — объявил Эрик. — Никакого движения относительно дна, кроме растяжения канатов.

Сколько прошло времени в ожидании взрыва — трудно сказать. Две-три или десять секунд. Но каждое мгновение было равно вечности. На спине выступил холодный, липкий пот. А бомба не взрывалась!

— Догоните до пятидесяти, — распорядился Хуан, не отрывая взгляда от круизного судна. — На якорях есть что-нибудь?

— Лебедки не выбрали ни дюйма, — ответил Макс. — Температура в третьем и четвертом уже растет. Мы в тридцати градусах от красной черты и автоматического отключения.

Как потом выяснилось, в теле той бомбы вместо тротила покоились опилки с песком. Кого благодарить за такой подарок — Дмитришин до сих пор не знает, но думает о нем с признательностью. И тогда же он сделал весьма важный для себя вывод: ему, Дмитришину, была уготована мгновенная смерть, а тот человек, который начинил бомбу опилками с песком точно по весу тротила, почти, наверное, обрекал себя на мученическую смерть в застенках гестапо. Значит, в тылу врага есть люди, которые самоотверженно стараются помочь нам в борьбе за правое дело! Они выполняют интернациональный долг, они — верные друзья советского народа. Поэтому ты, Дмитришин, не жалей своих сил, крови и самой жизни в борьбе с гитлеровскими захватчиками. Оправдай надежды друзей, принеси победу над фашизмом и тем отблагодаришь того, кто делает такие бомбы…

Силы, действовавшие на тросы, были просто-таки титаническими: брутальная мощь лошадиных сил против двадцати тысяч тонн мертвого груза стали, вколачиваемого волнами в берег. Как только перлини натянулись, нос «Селандрии» перестал реагировать на удары волн и вода стала пробегать под ним, легко перекатывая булыжники размером с футбольный мяч.

Как бы воскреснув из мертвых, Иван Дмитришин в ту пору стал осмысливать свои задачи шире, чем прежде, и взгляд на жизнь, на окружающую обстановку, на ход событий обрел особую ценность.

— Есть что-нибудь? — спросил Хуан.



— На лебедках ничего, — угрюмо буркнул Макс, — и скорость относительно дна нулевая.

…Над скалистой грядой приморских гор, над Севастополем синеет пятнистое небо. Оно стало похоже на тельняшку, распоротую осколками зенитных снарядов. Фашистские бомбардировщики, вслед за которыми тянутся цепочками и вразброс белесые и черные разрывы зенитных снарядов, бомбят Севастополь вслепую.

— Восемьдесят процентов!

Бомбардировщики уходят порой безнаказанно, а разрывы снарядов и черные столбы от бомбовых ударов, разрастаясь, делают небо мрачным, и оно кажется покрытым морщинами, какие появляются на лице матери от горя и беспомощности перед неотвратной бедой, нависшей над ее ребенком.

— Хуан!

И море тоже, как небо, хмурится. Его волны бугрятся, собираются в крутые гребни и хлещут в берега севастопольских бухт, как бы предупреждая — опасность! И хотя с моря Севастополь недоступен, все же грустно смотреть на встревоженные волны.

— Выполняй, и отключи предохранители двигателей. — В голосе Кабрильо завибрировала ярость. — Гони их за красную черту, если придется. Мы этих бедняг не бросим.

Макс подчинился, настучав несколько команд, приказывающих компьютеру игнорировать перегрев мощных криогенных насосов. Он смотрел, как цифры на экране, показывающие температуру, стали красными, а затем вышли из безопасной зоны. Медленно протянув руку, он отключил компьютерный монитор.

Неужели Севастополю вновь уготована такая же участь, какая постигла его почти девяносто лет назад, в Крымскую кампанию? От таких дум в груди тесно: выдохнешь — и ребра не расправляются, словно судорога их схватила. Но Иван Дмитришин от природы дюжий. Выносливости в нем хватит на двоих. Спасибо отцу и матери, не обделили его здоровьем. Хоть камни на нем дроби — выдюжит. И винтовка в его руках держится ладно: глаз — от прорези прицела до самого горизонта не поверяет цель, лишь бы пуля достала. И никто и ничто не истощит в нем веру в правое дело. Так воспитали его школа, комсомол и вся жизнь, вся советская действительность. Родом он с Подолья, сын крестьянина, родился в 1922 году, комсомолец, образование — семь классов и школа судовых механиков. Пока связист, но теперь твердо решил: быть там, где можно принести больше пользы общему делу в непосредственной борьбе с фашистами.

— Извините, милые.

30 октября в 4 часа утра телефонная связь с батальоном оборвалась… Наконец поступил боевой приказ: батальон выдвигается на передовой оборонительный рубеж — западная окраина села Дуванкой.

Хуан через подошвы сапог чувствовал терзания своего корабля, сражающегося с непосильным бременем. Вибрация буквально раздирала его на части, и каждое содрогание вонзалось кинжалом в грудь Кабрильо.

Рассвет застал морских пехотинцев на Симферопольском шоссе, на подъеме к Мекензиевым Горам. Небо на этот раз голубело. Голубизна всегда располагает к спокойствию. Кругом тихая благодать. И не хотелось думать Дмитришину о том, что идет война, что приближаются суровые испытания огнем, но он готов был ко всему.

— Ну же, сука, — прорычал он, — пошевеливайся!

Оглядываясь назад, на Севастополь, на дымящиеся после ночного налета вражеской авиации склады Северной бухты, Дмитришин понимал, что утренняя благодать и голубое небо — это всего лишь подарок крымской природы, кратковременное напоминание о той поре, которую война отобрала, как видно, надолго…

Над бухтой раскатился гром, настолько низкий и звучный, что чувствовался кожей, а не ушами. Вершина горы скрылась за плотным облаком пепла, а земля содрогалась так сильно, что каменистый пляж буквально потек. Ну, вот и все. Извержение началось. Вулкан вот-вот взорвется, как гора Святой Елены, и стена перегретого пепла и газа хлынет с вершины смертоносной лавиной, которую ученые называют пирокластическим потоком — это одна из самых губительных стихий на земле. Хуан пошел ва-банк и вот-вот проиграет все. Слишком поздно идти на попятную и пытаться спасти хоть кого-то из китайцев. Слезы жгли ему глаза, но написанная на его лице решимость не убыла ни на йоту.

— Придется резать тросы, — проговорил Макс.

Кабрильо хранил молчание.

Севастополь, Севастополь… Глядя на тебя с высот Мекензиевых Гор, кажется, что когда-то давным-давно, еще в пору формирования Крымского полуострова, дотянулся здесь до моря рукой какой-то сказочный гигант. Дотянулся, погрузил пальцы в море и окаменел. Время — миллионы лет, — вода, ветер деформировали ладонь гигантской руки, скривили пальцы, но не смогли разрушить их. Они стали каменными грядами. Каждый палец — гряда. А между ними образовались бухты. Бухта между большим и указательным пальцами называется Северная, между указательным и средним — Корабельная, между средним и безымянным — Южная, между безымянным и мизинцем — Карантинная.

— Хуан, надо уходить. Чтобы выбраться отсюда живым, надо удалиться от этого вулкана хотя бы на пару миль.

Кабрильо ничуть в этом не сомневался. Пирокластический поток прокатится далеко в море всеохватным губительным облаком, сметающим все на своем пути. Но Хуан все молчал.

И кажется, не сегодня, так завтра оживут эти пальцы, сожмутся в мощный кулак — или уже сжались, — и фашистские орды наткнутся на него, как на грозную скалу, которая обрушится на них неотвратимой карой за все злодеяния…

— Движение! — крикнул Эрик. — Левая лебедка выбирает пять ярдов в минуту.

— Должно быть, якорь сорвало, — возразил Макс, — и волочит по дну.

Других дум в тот час у Ивана Дмитришина не было: он по зову сердца шел на передний край, чтобы быть в самой гуще борьбы с фашистами, оправдать надежды верных друзей Советской страны.

И тут словно наступило затмение солнца. Тьма надвинулась настолько стремительно, что в глазах у Хуана все поплыло. Он едва мог разглядеть «Селандрию» сквозь серую круговерть. Горячий пепел обжигал его голые руки, сжимающие бинокль. Он никак не мог разглядеть, сдвинулся ли лайнер или Макс прав — и действительно сорвало якорь.

Все молчали, казалось, целую вечность. Стоун не отводил взгляда от индикаторов скорости, упорно стоявших на нуле.

2. Назначение в разведку

Потом, перекрывая грохот извержения, «Селандрия» вскрикнула, издав смертельный, почти человеческий вопль, будто больше не могла сносить чудовищные пытки буксировки и шторма.

— Есть! — заорал Эрик, потому что индикаторы скорости чуть заметно отклонились от нуля.

После того как связист Дмитришин в трудных условиях сумел устранить обрыв линии и к тому же метким выстрелом покончил с гитлеровским лазутчиком, его пригласили в политотдел бригады.

Макс снова включил экран своего компьютера.

Беседа закончилась тем, что в тот же день Иван Дмитришин перебрался в землянку разведчиков.

— Выбираем обе лебедки.

Командир взвода разведки старший лейтенант Федор Ермошин встретил его испытывающим взглядом. Ему лет сорок, на висках выступила седина. Не очень широк в плечах. Но когда Дмитришин доложил ему о своем прибытии, тот подал ему руку и сжал ладонь так, что хоть кричи. Не пальцы, а стальные клещи. Набравшись терпения, Дмитришин даже улыбнулся. После этого Ермошин отпустил ладонь и спросил:

— Скорость относительно дна десять ярдов в минуту. Пятнадцать. Двадцать. — По мере того как все большая и большая часть корабля оказывалась в родной стихии, скорость его все возрастала. Тори вцепилась Хуану в руку, вместе с ним глядя, как «Селандрия» движется прочь от пляжа под протестующий визг плит корпуса, со скрежетом ползущих по камням. И когда на пляж обрушилась особенно крупная волна, судно дернулось в ее объятиях и высоко вскинуло корму, будто радуясь первым мгновениям свободы.

— Раньше в разведке бывал?

— Она освободилась, — передал Хуан в оперативный центр и тут же услышал восторженный рев экипажа. Кто-то, — наверное, Макс, под оболочкой заскорузлого циника скрывающий отчаянную сентиментальность, — дал корабельный гудок, острую ликующую ноту, все тянувшуюся и тянувшуюся, отдаваясь в горах эхом.

— Не приходилось.

— Мы все еще на краю пропасти, — сказал Хуан, уводя Тори в рубку. Они спустились в оперативный центр. Команда поприветствовала их еще одним «ура!» — после чего все принялись хлопать друг друга по спинам с таким энтузиазмом, что не обошлось без синяков.

Теперь, когда «Селандрия» снова оказалась на плаву, Хуан приказал сбросить мощность машины до пятидесяти процентов и переключить на главный экран изображение с камер, обращенных к корме. Вода вокруг ватерлинии лайнера уже бурлила, а «Орегон» все набирал ход, стремясь прочь из бухты.

— Значит, от природы такой?

— Боже милостивый! — охнула Тори.

Вершины горы не стало. Сплошная черная стена пепла катилась по склону клубящейся удушающей массой, казавшейся живой. Устоять перед этим потоком не могло ничто. Деревья, стоявшие сотни лет, взлетали в воздух, кувыркаясь, будто спички. Через секунду грохот взрыва долетел до корабля, ударив по барабанным перепонкам мучительной болью.

— Не знаю от чего, но хочу быть таким, какого вам надо в разведку.

Рабочие на «Селандрии» заторопились забраться внутрь корабля, когда пирокластический поток наконец докатился до линии прибоя, взорвавшись паром, а пепел все несся вперед, расползался в стороны, поглотив остальные суда, брошенные на берегу. Одно из самых маленьких опрокинуло на бок, а баржу с обогатительным цехом вообще перевернуло кверху дном.

На лице Ермошина мелькнула улыбка, и он тут же, очень коротко, но удивительно четко разъяснил, какие требования предъявляют к человеку, который решил быть разведчиком.

— Держитесь, — без надобности сказал кто-то, когда туча пепла поглотила «Селандрию», совершенно ослепив камеру.

Поток накатил на «Орегон», как удар кувалды, ураганом пепла и пемзы, побившим стекла и швырнувшим корабль так, что его правый фальшборт ушел под воду. Но он все шел вперед, трепеща иод натиском неудержимого гнева самой природы, пока не вырвался из тучи под пасмурный свет дня.

— Поневоле разведчиком стать нельзя. Надо почувствовать в себе готовность к самым трудным испытаниям. Притворился мертвым — лежи. Даже если тебя испытывают каленым железом — лежи камнем, не дергайся. Научись ходить тише кошки… Разведчик — ночной человек, но действует как днем — разумно и осмотрительно. Самоконтроль и строгость к себе нужны разведчику как дыхание, иначе погибнет раньше срока…

Все смотрели на экран, не решаясь шелохнуться или хотя бы перевести дыхание. Секунды текли, как расплавленный свинец. И вдруг пепельную пелену раздвинул нос «Селандрии», словно обретающий плоть призрак. Ее корпус сплошь облепил пепел, но еще никогда она не казалась такой прекрасной. А команда все ждала, затаив дыхание. И тут всеобщее внимание привлекло едва заметное движение. Марк Мерфи быстро сделал наезд на осторожно приоткрывшуюся дверь на верхней палубе. Крохотная фигурка появилась оттуда, огляделась, а потом дала знак кому-то внутри судна. Через считанные секунды на палубе оказалась дюжина человек, подымающих тучи пепельной пыли, стихийно бросившиеся в пляс от радости, что удалось выжить.

Пословица «первый блин комом» во фронтовой жизни не дает права на оправдание промахов и просчетов. Ведь в бою, особенно при вылазках разведчиков к переднему краю противника, малейший просчет оплачивается только кровью, потерей боевых друзей. Поэтому «первого блина» у разведчиков не должно быть. Иначе вступит в силу тот самый противник, который притаился в тебе, — робость. После первой неудачи она, эта робость, при выходе на второе задание будет мешать твоему разуму находить верный путь к решению задачи, затем станет повелителем твоей воли и превратит в труса.

И тут, как по волшебству, в оперативном центре появился Морис с подносом в руках. На подносе стояла тройка бутылок «Дом Периньон» и достаточно бокалов резного хрусталя, чтобы хватило на всю вахту.

Так или примерно в таком плане проводил свою линию Федор Павлович при подготовке взвода к выполнению первого боевого задания. И хоть обстановка на переднем крае изо дня в день усложнялась и взвод бросали с участка на участок как обычных стрелков, все же командир взвода ухитрялся проводить занятия, тренировки по всем статьям наставления войсковой разведки. Ночь была в его распоряжении, и выжимал он из своих разведчиков все, что можно, и даже сверх того, как говорится, до второго пота. Свалился раз от усталости — это чепуха, поднимайся за счет духа, за счет моральных сил, а если таковых не окажется — грош тебе цена.

— И кто же эта сука? — прошептала Тори Хуану на ухо посреди бурного празднества.

Что он только не делал с новичками в разведке! Тьма — глаз выколи, а он стремительным броском гонит всех через колючую проволоку в четыре кола. Зацепился, распорол ногу — ни звука, и не отставай от идущих впереди. А потом, когда четыре кола останутся позади, он даст вводную:

— А?

— Под проволокой остался мой сапог: найти! Время две минуты!..

— Когда мы были на ходовом мостике, ты сказал: «Ну же, сука, пошевеливайся!» И о какой суке ты говорил? Об «Орегоне» или «Селандрии»?

Сам стоит на одной ноге, другая согнута в коленке, босая. Земля темная, сапог такой же окраски, как его найдешь? Ощупывай каждый бугорок. Но вот кто-то докладывает:

— Ни о том, ни о другой.

— Нашел!..

Она задумалась над ответом, опустив уголок рта. А затем ее губы раздвинулись в лучезарной улыбке.

— Как?

— По нюху…

— Макс прав. Ты хитроумный ублюдок. Ты обращался к матушке Природе!

— Молодец!

Хуан не смог удержаться от довольной ухмылки.

— Я понимал, что перед самым извержением будет сильное землетрясение. Пропитанный водой грунт перейдет в текучее состояние. По сути, вибрация заставляет землю вести себя как зыбучие пески. Это нарушило разрежение под корпусом «Селандрии» и позволило нам вытащить ее.

Или посадит заранее кого-нибудь из самых зрячих в траншею с пулеметной площадкой, остальных разведет в разные концы. Вводная:

— Ты прошел по лезвию бритвы, не так ли?

— Взять «языка» в траншее. Только учтите, «язык» имеет право хлестать из ракетницы по обнаруженной опасности. И лопату настоящую может пустить в ход. Синяки и шишки — три наряда за каждую.

— Только большой риск приносит большое вознаграждение.

И возвращались, бывало, не раз с синяками и шишками.

— Председатель! — окликнул Марк Мерфи, не покинувший своего оружейного поста. — У меня отметка на радаре в шести милях прямо по курсу, скорость семь узлов.

Броски на выносливость, умение «превращаться» в незаметный предмет возле дороги, плавание в ледяной воде и саморазогрев, оказание первой помощи и знание первой сотни немецких слов, применение холодного оружия и выход из опасной зоны — все подчинялось одному: умей взять и привести «языка».

— Буксир, — встрепенулся Макс.

Захват «языка» — это самое трудное, сложное и опасное в разведке искусство. И это не просто слова. Именно искусство, потому что никаких определенных правил и научных трактатов по этому вопросу нет. Лишь личный опыт по захвату условного «языка» открыл перед Дмитришиным такие приемы и ходы, которые не перескажешь без показа. В каждом эпизоде разные условия, в каждый момент надо действовать с учетом поведения «языка». Убить его в тысячу раз легче, чем взять. Он не палка, не кукла, запрятанная в сундук. У него есть все, что нужно для обороны. Но он может применить против тебя имеющееся у него в руках оружие, а ты не можешь, тебе надо взять его живьем и без крика. Вот и действуй: отвлечение внимания, зрительный мираж, ложный шум, реакция с опережением осмысленного решения. Только разведчик знает, как все это сложно в конкретной боевой обстановке.

— Кстати, о вознаграждении.

Тренировку по захвату «языка» командир взвода проводил, как правило, под утро, когда физические и моральные силы были на исходе. Он забирался в траншею и объявлял себя объектом для захвата.

Даже с «Селандрией» на буксире «Орегону» потребовалось всего пятнадцать минут, чтобы выйти на визуальный контакт с удирающим буксирным катером. Вызвав палубную команду, Хуан приказал Эрику подойти к приземистому буксиру так, чтобы он оказался по бакборту. На буксире осталась всего горстка пиратов, так что «Орегон» почти нагнал их, когда те сообразили, что они не одни. Двое припустили на ходовой мостик буксира со своими «АК-47», но торопливо бросились искать укрытия, когда Мерф дал короткую очередь из пулеметов пятидесятого калибра с карданной подвеской, запрятанных в специальные бункеры на палубе «Орегона».

— Берите меня отделением!

— Майк, Ски, вы меня слышите? — вызвал Хуан по радио.

Первые такие уроки были похожи на возню слепых котят возле кошки, и новички не раз оказывались выброшенными за бруствер, где открытыми ртами ловили воздух и ощупывали себя. В схватках со взводным траншея становилась для них тесной, а для него просторной, и он выскальзывал из-под рук, как шарик ртути из-под пальца.

— Я думал, вы о нас напрочь забыли, — отозвался Пуласки по каналу тактической связи. — Мы с Майком уж думали, что отправились в долгий круиз во внеочередном отпуске.

После освоения некоторых приемов самбо Дмитришину удалось взять взводного, но с каким трудом! И если до сей поры Дмитришин считал себя сильным и выносливым, то после схваток с Ермошиным ему оставалось только сожалеть — видно, слишком преувеличенно оценивал свои возможности. Ермошин перевертывал и ломал его, как хотел, будто в его стальные руки попадал не Иван Дмитришин — грудь колесом! — а тюфяк неповоротливый. Проворности и ловкости в нем оказалось неистощимый запас.

— Извините, ребята. С увольнением на берег вам придется повременить. Я вижу на корме буксира два контейнера. На котором из них вы?

И тогда же Дмитришин дал себе слово — не кичиться своей силой. Его потребностью стало знать и уметь делать все так, как знает и умеет командир взвода старший лейтенант Федор Ермошин. Без этого в разведке нечего делать, и твоя жизнь в ней будет очень короткой.

— На заднем.

— А подъемная траверса?

3. За «языком»

— В полной готовности.

Осажденный Севастополь готовился к новым испытаниям. Войска Манштейна, остановленные на подступах к городу, сосредоточивались в мощные кулаки для таранных ударов с разных направлений. В промежутках между этими кулаками вражеских войск почти не было. Но такие участки находились под постоянным наблюдением пулеметчиков, укрепившихся на высотах, и густо минировались. Перед разведчиками стояла задача: не прозевать приготовлений врага, добывать «языков», наносить на карту боевых действий минные поля и огневые точки противника.

— Мы будем рядом где-то через минуту. — Хуан повернулся к Мерфи: — Будь любезен, поработай над рулевым управлением буксира.

— С удовольствием.

В середине ноября разведчики подготовили вылазку с высоты 103, которая господствовала над Бельбекской долиной. Ночью 16 ноября они осторожно пробрались на ее крутые обрывы с севера.

Мерфи вызвал 40-миллиметровую автоматическую пушку «Бофорс», подождал, пока та поднимется из потайного отсека, и вогнал полдюжины снарядов под кормовой подзор буксира. Скорость суденышка тут же резко снизилась, а из пробоин в корпусе потянулся масляный след.

Есть бойцы, которых не остановит никакая опасность, а вот перед минным полем нельзя не остановиться. Фашисты под Севастополем расставляли преимущественно противопехотные мины. Среди них много прыгающих. Взрываются на метровой высоте: осколки в живот…

Легкими, свободными движениями рук на джойстиках управления Эрик Стоун подогнал «Орегон» борт к борту с буксиром, сбросив ход, чтобы уравнять скорость, и зазор между обоими кораблями сократился до пары футов. Пользуясь рулями и носовыми подруливающими устройствами, он держал суда рядом, как пришитые. Мерф не отрывал глаз от экрана, чтобы прикрыть «котиков» огнем, если кто-нибудь из пиратов решится высунуть нос.

Опасно, невозможно преодолеть такое минное поле без риска или даже без жертв. Что же надо сделать, чтобы такую опасность свести к нулю?

На палубе пара матросов развернула стрелу главного деррика «Орегона» поперек промежутка, разделяющего суда, так что крюк закачался в считанных дюймах над грузовым контейнером. Троно и Ски, наконец выбравшись из-под брезента, прицепили крюк к балке, которую уже присоединили к металлическому ящику. Майк покрутил рукой в воздухе, и контейнер оторвался от палубы буксира.

На склоне высоты ухнул тяжелый вражеский снаряд. Недолет. Но он помог решить сложную задачу: от места взрыва покатились камни. Один из них подорвал мину. Это натолкнуло на мысль — прочистить путь через минное поле с помощью камней-валунов. Разведчики подобрали полдюжины камней, выждали новые взрывы и пустили эти камни под откос. Каждый валун увлекал за собой другие камни. Взорвалось еще две мины. Противник всполошился. Взвилась ракета. Застрочили пулеметы, автоматы. Но огнем пулемета камень не остановишь. После третьей серии запуска камней гитлеровцы поняли, что на минном поле не люди, а камни. Их не расстреляешь.

Мохаммад Сингх, второй по старшинству сын Шера Сингха, а следовательно, и второй из пользовавшихся его доверием, пережил первый обстрел буксира, потому что прятался в каюте, пока люди его отца сражались и убивали экипаж, а потом были расстреляны из «Гатлинга». Зачем лезть на рожон, если за это отец всегда платит другим? Однако, увидев, что на палубу с другого судна спускают крюк крана, он мгновенно смекнул, что его пытаются обворовать. Выскочил с мостика, размахивая пистолетом, и выбежал на ахтердек, во всю глотку изрыгая проклятия.

Марк Мерфи заметил, как через палубу метнулся какой-то человек, но на долю секунды замешкался, наводя на него один из пулеметов 50-го калибра.

Следя за противником, Ермошин установил, что между высотой 220,6 и селом Дуванкой есть тропа, по которой гитлеровские связные и солдаты часто спускаются в населенный пункт и возвращаются обратно на высоту. Командир взвода поручил Дмитришину выдвинуться вперед и тщательно изучить подходы к тропе, наметить место для засады и вообще подготовить план захвата «языка» на этой тропе.

Сингх прыгнул за контейнером в тот самый миг, когда тот начал раскачиваться от волн, будто маятник. Лихорадочно заскреб ладонями, стараясь уцепиться покрепче, и вынужден был выронить пистолет, чтобы удержаться.

Через день Дмитришин повел группу разведчиков по своему плану. Спустились в ущелье. Темно, как в могиле. Разведчики спотыкаются о камни и безбожно ругаются. Здесь можно, а там, за передним краем, прикуси язык и закрой рот на замок.

Чем ближе к противнику, тем строже следи за собой. Это зона испытания на осмотрительность и выдержку.

Оператор лебедки выбрал трос так, что контейнер поднялся выше планшира и как раз начал поворачивать стрелу обратно на «Орегон», когда между двумя кораблями прокатился высокий вал. Стоун прекрасно справился, не дав судам столкнуться, но матрос не сумел помешать контейнеру качнуться через разделяющий их промежуток, и тяжелый груз с мокрым шлепком врезался в рубку буксира. Когда он качнулся обратно, от Мохаммада Сингха осталось лишь красная мясная клякса.

Вдруг остановка.

Большинство членов команды, свободных от вахты, собрались в трюме, куда опустили контейнер, как только «Орегон» оказался вне пределов досягаемости для оружия пиратов, оставшихся на потерявшем ход буксире.

— Сюрприз…

Ски и Троно окатили всех потоками пены шампанского, когда Морис вручил каждому по бутылке.

Направляющий каким-то чудом заметил протянутую через тропу проволоку. Тонкую, как струна. Ясно, что здесь мины натяжного действия: тронь струну — и сработают взрыватели. Но вот если пройти через минное поле вперед — оно наверняка не такое уж широкое, — тогда разведчики окажутся в безопасности. Там, где установлены такие мины, у противника беспечность.

— Как-то это даже разочаровывает, — признался Хуан, перекрикивая шум веселья, — потому что эти двое клоунов должны были сперва убедиться на буксире, однако… — оборвал он, не договорив, и распахнул створки больших дверей.

Дмитришин легонько пальцами прижал проволоку к земле, чтоб направляющему было удобнее переступить через нее.

Освещение в трюме не очень-то способствовало разглядыванию сокровищ, но золотистые отблески, исходившие из контейнера, были самого прекрасного цвета на свете.

— Осторожно подымай ногу. Переступай. Теперь вторую ногу подымай… Ступай точно в след направляющего…

Подхватив один из слитков, Хуан поднял его обеими руками над головой, как трофей, в окружении неистового ликования мужчин и женщин, работающих на «Корпорацию».

И когда последний разведчик перешагнул проволоку, спина Дмитришина одеревенела, и казалось, не хватит сил разогнуться.

Преодолев проволоку, разведчики уже более уверенно двигались вперед между горными дубами, которые в темноте казались уродливыми привидениями. Как-то не верилось, что вот уже рядом тропа, протоптанная немецкими коваными сапогами, тропа, за которой издали наблюдали несколько дней.

ГЛАВА 25

Место для засады выбрано. Притаились. Поглощенный подготовкой к броску, Дмитришин вглядывался в темноту. Перед ним Дуванкой. Кое-где в окнах виднелся тусклый свет: возможно, там, где горит огонь, расположился штаб противника, а может… Нужен «язык», тогда прояснится и «возможно», и «может»…

С утомленным вздохом, откинувшись на спинку дивана, Хуан Кабрильо отхлебнул глоток бренди, купленного в магазинчике дьюти-фри в Цюрихском аэропорту, наконец-то впервые за почти две недели позволив себе окончательно расслабиться. И устремил взгляд на пламя в камине, целиком погрузившись в созерцание гипнотической пляски огня.

Далеко за спиной ухали орудия севастопольских кораблей. Снаряды пролетали над головами и гулко разрывались за Дуванкоем. Эхо откликалось в горах и застревало в ущелье.

Прошел невыносимо долгий час ожидания. Уже было потерялась надежда взять «языка». До утра засиживаться здесь нельзя.

Пока «Селандрию» стаскивали с мели, острые камни исполосовали ее корпус, наделав пробоин. Ее сумели провести на буксире на двадцать миль вдоль западного побережья Камчатки, после чего загнали в мелкую узкую бухточку, где и посадили на дно. Потом перебросили на судно всю провизию, без которой могли обойтись, и практически все запасы медикаментов и средств первой помощи из лазарета. Хуан предоставил доку Хаксли и ее команде добровольцев всего двадцать четыре часа на осмотр и лечение наиболее тяжело пострадавших, после чего приказал продолжить плавание «Орегона» на юг.

Вдруг… Это «вдруг» на войне бывает часто. К засаде приближался, как успел разглядеть Дмитришин, хмельной фашист в высокой фуражке. С каждым шагом все отчетливее звенели кавалерийские шпоры.

Они наткнулись на второй буксирный катер и сухой док «Сури» всего в 150 милях от бухты, которую, по словам Эдди, рабочие прозвали Берегом Смерти. Как Кабрильо и предсказывал, сухому доку пришлось нелегко, когда они пробивались сквозь шторм. Проходя мимо, «Орегон» выпустил в «Сури» торпеду, даже не предупредив, а заодно снес с ахтерштевня буксира руль очередью из 40-миллиметровки.

Это офицер. Но вот он, как зверь, почуяв опасность, рванул в сторону. Дмитришин не выдержал — кинулся за ним. Словно горные барсы сорвались с места и другие разведчики. Убегая, гитлеровский офицер с перепуга забыл про пистолет или просто не смог расстегнуть кобуру. Дмитришина обогнал один, затем еще двое разведчиков. Дмитришин остановился, проклиная себя за плохую организацию засады. Ермошин не допустил бы такой чехарды.

И только после этого Кабрильо связался со Службой береговой охраны Российской пограничной службы. Ретранслировав радиосигнал через полдюжины спутников связи, чтобы скрыть свое местоположение, он сообщил о нескольких кораблях, терпящих бедствие в Охотском море, и дал их GPS-координаты. Растолковал насчет китайских беженцев, хотя они радиста, с которым он разговаривал, похоже, совсем не волновали, а также о том, что один из буксиров просто-таки ломится от уймы нелегально добытого золота, что вызвало на том конце более оживленную реакцию.

Послышался стон гитлеровца. Разведчики уже успели заткнуть ему рот. В ноге пленника под коленкой торчит нож — отомкнутый штык от самозарядной винтовки. Это Азов, долговязый и сухой белорус, потеряв надежду схватить офицера, бросил вдогонку нож — и не промахнулся…

Теперь пора обратно.

Новости об удивительном спасении и невероятной находке сразу после самого мощного извержения вулкана в Азии за последнее десятилетие всколыхнули мир, когда «Орегон» доковылял до Владивостока. Там русских наемников с рук на руки сдали властям и поставили корабль на верфь ради неотложного ремонта.

Уже начинало светать, так что можно было разглядеть улыбки на лицах разведчиков. Редко появлялись они у бойцов на фронте.

Уже оттуда Хуан позвонил Лэнгстону Оверхольту, своему главному контактному лицу в ЦРУ, и рассказал ему всю историю от начала и до конца. Заодно позвонил Хироши Кацуи, чтобы уведомить, что угроза со стороны пиратов, бесчинствовавших в акватории Японии, ликвидирована, и договориться об окончательном платеже.

В санчасти батальона дежурил врач. Гитлеровцев он органически не мог терпеть, и вдруг к нему на операционный стол попал пленный немецкий офицер. Но делать нечего, взятый «язык» нуждается в медицинской помощи, иначе он будет молчать. Хирург обработал рану, сделал укол, наложил повязку.

Что же касается целого состояния в золотых слитках, забранного ими с пиратского катера, Хуан посчитал это бонусом, о котором его клиенту вовсе не обязательно знать.

Через час гитлеровец, звякнув шпорами, представился советскому офицеру, затем попросил разрешения сесть. Начался допрос.

Через две недели после извержения Лэнг прислал Хуану письмо по электронной почте. Первая партия спасателей, добравшихся до бухты, нашла человека, пережившего извержение на борту одного из круизных лайнеров. Когда пирокластический поток похоронил судно под пятью футами обжигающего вулканического пепла, тот забаррикадировался в рефрижераторе. Лэнг счел, что Хуану будет интересно знать, что выживший назвался Антоном Савичем, известным местным вулканологом. В настоящее время Савич остановился в гостинице в Петропавловске.

— Как давно вы под Севастополем?

— Недавно, всего пять дней.

Хуан хотел отправиться туда сам, но посчитал, что Эдди Сэну это нужно больше, чем ему. Компанию тому в поездке составил Франклин Линкольн. Оба вернулись через двое суток, рассказав о деятельности Бернхарда Фолькмана — банкира, согласившегося пустить в оборот золото Савича.

— Как вы это провернули? — поинтересовался Хуан у офицеров, сидевших через стол от него в каюте.

— Откуда прибыли?

— Вообще-то очень просто, — сообщил Эдди. — Вломившись в его номер и похитив его, мы отвезли его в аэропорт и пообещали, что не станем его убивать, если он скажет нам то, что мы хотим знать.

— Из Франции. Мы выгрузились в Симферополе.

— И?

— Номер части?

— Терять ему было нечего, и он все нам рассказал.

— Мы пополняли 22-ю пехотную дивизию.

— настоятельно повторил Хуан. Ощущение у него было такое, будто ему медленно-медленно тянут зуб.

— Когда готовится наступление на Севастополь?

— Ну, когда русские спасли китайцев с «Селандрии», в Петропавловске мест для их размещения не хватило, и около тысячи человек разместили в ангаре в аэропорту до той поры, пока не решат, как с ними быть. Так что, когда Савич назвал мне имя, я отправился вместе с ним в этот ангар, растолковал паре человек, что своими приключениями они обязаны Савичу, и, как бы это сказать… позволил событиям пойти естественным чередом.

— Точно еще не известно, но скоро.

Хуан бросил взгляд на Линка.

Послышался зуммер телефона. Телефонист передал трубку комбату. В землянке хорошо был слышен голос командира бригады.

В результате Хуану пришлось вернуться в Швейцарию, чтобы организовать встречу с Бернхардом Фолькманом, которая, как подумал Хуан, потягивая бренди, прошла ничуть не хуже, чем он ожидал.

— Доставьте «гостя» ко мне.

Фолькман согласился выкупить шестьдесят тонн золота, вслед за Хуаном прибывшего в Швейцарию в паре авиационных контейнеров. Далее он согласился учредить траст: половина от всех доходов должна будет отходить в пользу китайских рабочих, добывавших золото, а заодно выразил согласие продать собственный банк и, уйдя от дел, поселиться в трущобах Калькутты, дабы посвятить остаток жизни благотворительности.

— Слушаюсь.

Хуан со своей стороны согласился не всаживать пулю в голову жадному ублюдку.

Доставить «языка» в офицерских погонах на допрос к командиру бригады было поручено Ивану Дмитришину.

Негромкий стук в дверь заставил Хуана вернуться к настоящему. Интерес прессы к взрыву и похищению Рудольфа Исфординга давным-давно сошел на нет, а он ни капельки не напоминает темноволосого черноглазого испанца с усиками, которым притворялся, снимая конспиративную квартиру, так что он спокойно пересек гостиную и распахнул дверь.

— Привет, морячок, помнишь меня? — Тори зачесала волосы наверх, подчеркнув длинную линию шеи, а в ее синих глазах плясали отблески огня в камине. На ней был свободный серый костюм, строгая сорочка, расстегнутая достаточно, чтобы привлечь внимание. Ее губы, подчеркнутые блеском, сложились в неуверенную улыбку.

4. Живые камни

— Не ожидал увидеть тебя снова, — наконец пролепетал Хуан, запинаясь. Тори исчезла чуть ли не до того, как «Орегон» пришвартовался во Владивостоке, не сказав на прощание даже слова.

В день разведки боем, которая была проведена 23 ноября, погиб молодой разведчик взвода Павел Худобин. Это был сослуживец Ивана Дмитришина еще по взводу связи. Утрата верного друга не давала ему покоя ни днем, ни ночью. Что бы он ни делал, мысли возвращались к гибели Худобина. Какую придумать себе казнь за то, что перетянул его из войск связи в разведку? Разумеется, будут еще утраты, привыкнуть к этому нельзя, можно лишь притерпеться — война есть война, однако первая утрата боевого друга невыносимо тяжела.

Ее улыбка чуть померкла.

Вечером Дмитришин тайком от товарищей побывал возле могилы Павла Худобина, поклонился ему и часа три собирал камни, чтоб соорудить что-то вроде обелиска. Получилась пирамида, из камней метра в полтора. Когда укладывал последний, самый тяжелый камень, ему показалось, что пирамида оседает и камни ожили…

— Так ты собираешься меня впустить?

Возвращаясь в свою землянку вдоль траншеи второй линии, Дмитришин перешагивал с камня на камень и все думал о тех камнях, что будто оживали в пирамиде над могилой Павла Худобина. Даже остановился и вдруг явственно ощутил, что близко что-то живое. Отскочил в сторону. Вгляделся. Это лицо спящего матроса в бушлате. Оглянулся назад. Там заметны беловатые отпечатки его ботинок. Глина на подошвах от могилы Павла. Впереди вся траншея забита матросами. Смертельно усталые, они спят мертвым сном.

— Конечно, конечно.

Он приготовил ей выпить и аккуратно сел напротив нее в кресло, а не рядом, на кушетку, лицом к огню.

— Чего тебе тут надо? — послышался голос за спиной.

— Я не думала, что ты увидеть меня снова, — начала она, — но Макс позвонил мне в Лондон и развеял мое некоторое предвзятое мнение. Я считала тебя этаким капитаном-сорвиголовой, командующим шайкой головорезов и имеющим девушку в каждом порту. И поняла, что не хочу быть очередной зарубкой на твоей портупее, и вместо того, чтобы влюбиться — снова — в неподходящего человека, решила удрать домой, избавив себя от толики головной боли. А потом мне позвонил Макс. Сказал, что у тебя нет женщины в каждом порту и на самом деле за все годы знакомства с тобой он ни разу не видел, чтобы ты отправился на свидание. Сказал мне, что ты вдовец, а твоя жена погибла из-за пьяного водителя. Он говорит, у тебя нет ни единого ее фото и ты рассказал ему о ней лишь однажды ночью много лет назад, но со времени ее смерти ты прервал всяческие отношения с женщинами.

Дмитришин обернулся.

Хуан раскрыл было рот, но Тори заставила его замолчать, подойдя к его креслу и ласково прижав палец к его губам.

— А вы кто?

— А еще Макс сказал мне, что со времени моего отъезда ты стал просто невыносим, потому-то он и позвонил мне. Он считает, что я тебе вроде бы нравлюсь, а еще он стопроцентно уверен, что ты нравишься мне. И вот я здесь, прилетела на честном слове и на одном крыле. И что ты скажешь? Помнишь, как ты мне говорил, что только большой риск приносит большое вознаграждение…

— Разуй глаза — и не мешай спать…

— Только Макс и знал, что я был женат, и притом я ему сказал не всю правду, — негромко проронил Хуан. — Она погибла из-за пьяного водителя, но я не сказал ему, что этим водителем была она. Это случилось десять… нет, одиннадцать лет назад. Она уже дважды проходила лечение, но надолго этого не хватало. Я и не знал в тот раз, что у нее очередной рецидив. В тот вечер, увидев полицейского у своего дома, я сразу же понял, что случилось.

Перед ним стоял усатый мичман. На груди поблескивала цепочка свистка. Голос мичмана напоминал далекий рокот грома. Дмитришин назвал себя и рассказал, откуда идет.

— Ладно, ступай, разведчик, к себе. Завтра встретимся. Разведку боем будем вести…

— Сочувствую. — Тори положила ладонь Хуану на грудь. — И ты все еще носишь в душе любовь.

Эта весть кольнула под сердце: снова разведка боем…

Разведка боем — простой и тяжелый способ выявления боевых сил и огневых средств противника на переднем крае. Простой потому, что люди поднимаются в атаку и тем вызывают на себя огонь противника; тяжелый потому, что такой способ разведки редко обходится без потерь.

Он посмотрел ей в глаза:

Противник, прекративший на время активные действия, готовился к новому наступлению на Севастополь. Но где, на каком направлении — разгадать было трудно. Командование решило провести новую разведку боем. Были подтянуты резервные роты морских пехотинцев.

— Я все еще ношу в душе гнев.

Взвод подняли по тревоге. Разведчикам положено быть впереди.

Молчание затянулось на несколько секунд.

…Ночь. Ветер гонит густой туман с моря и закрывает все высоты. Это и хорошо, и плохо для разведчика. Хорошо потому, что туман тебя укроет от глаз противника, плохо потому, что в тумане можно потерять ориентировку.

— Ты сердишься не на нее, правда ведь, — утвердительным тоном заявила Тори. — Ты ведь винишь себя.

Ермошин ведет взвод по «нейтральной» медленно, ползком. Впереди засветился огонек и погас. Не поймешь, то ли он действительно исчез, то ли его туманом накрыло.

— А кого ж еще?

Послышался писк губной гармошки и смолк.

— Для начала — ее. — Передернув плечами, Тори сбросила жакет. — Слушай, Хуан. Макс сказал мне, что у вас уже наклюнулась очередная работенка, а у меня из Ллойда всего неделя отпуска. Я не прошу, чтобы ты все бросил и женился на мне. Я даже не спрашиваю, любишь ли ты меня. Я прошу лишь, чтобы ты для разнообразия перестал винить себя за все плохое, что происходит на свете, и малость позволил себе насладиться капелькой хорошего. Когда ты в последний раз был близок с женщиной?

Ясно, разведчики уже в расположении врага. Взвод остановился. Дмитришин и еще два разведчика получают задание двигаться дальше к холмику, что виднеется невдалеке. Забравшись на него, Дмитришин замер. Перед ним дымоход. Из дымохода вырываются искры. В землянке шумно. Интересное положение: там, внизу, фашисты греются у печки, а над ними на крыше, у дымохода, советский разведчик.

Откровенный вопрос послал горячую волну в нижнюю половину его тела, бурлением эмоций вмиг разрушившую дамбу, которую он возводил полжизни. Его ладонь будто по собственной воле обхватила ее затылок, вплетя пальцы между ее волос.

— С той поры…

Оттянув рукоятку гранаты до щелчка, Дмитришин спустил ее в трубу и стрелой отлетел в сторону. Через три секунды в землянке раздался взрыв…

— Ты не думаешь, что уже самое время? — спросила она, целуя его.

Забрав документы убитых, разведчики укрылись среди камней, нагроможденных обвалом у подножия горы. Здесь им предстояло ждать начала атаки батальона морской пехоты.

Хуан легко встал, подхватив ее на руки, будто ребенка, и двинулся в спальню с сердцем, бьющимся как молот копра.

Неожиданно послышался шорох. Молнией сверкнула мысль: разведчики противника тоже воспользовались туманом и скрытно передвигаются в направлении наших траншей.

— Время тут ни при чем, — шепнул он ей на ухо. — Я просто ждал нужного человека. — Она кожей почувствовала его улыбку. — Должен тебя предупредить, что я, наверное, малость подзаржавел.

Редко бывает, когда вот так встречаются разведчики. Они дерутся молча и ожесточенно.

— Не волнуйся, мы подчистим ржавчину, — гортанно рассмеялась Тори. — Может, даже отполируем до блеска.

Ожили камни. Вихрем налетели на фашистов наши разведчики. И слышалось только хрипение, стоны, глухой лязг металла и стук прикладов. Дмитришин навалился на фашиста. Попытался схватить его за горло, но тот оказался сильным, и пришлось закончить дело ножом. Догнал еще одного, пустил в ход кулаки, вроде бы испытывал себя, свою силу. Ткнул фашиста головой в камень, затем схватил за горло, душил. От злости вскипала кровь…



Схватка с вражескими разведчиками закончилась так же быстро, как и началась. Закончилась без крика и без пленных. И снова наши разведчики залегли среди нагромождения камней, сами превратившись в неподвижные глыбы, с готовностью действовать решительно и дерзко.

5. Будни войсковых разведчиков

Оперативная пауза кончилась. Гитлер приказал генералу Манштейну взять Севастополь не позднее 22 декабря. Этим гитлеровское командование пыталось смягчить горечь поражения своих войск под Москвой.

И снова генерал Манштейн похвалялся, что взятие Севастополя — это вопрос дней. Здесь надо заметить, что фашистская пропаганда уже несколько раз «брала» Севастополь штурмом и несколько раз «уничтожала» его авиацией.

Весть о новом наступлении врага прилетела в землянку разведчиков с грохотом снарядов и бомб. Командир взвода Ермошин, не скрывая волнения, сказал:

— Переждем огневой шквал и все — на боевые места…

Он будто знал, что это для него последний бой. Впрочем, опытные разведчики чуют опасность, как птицы бурю.

Так и случилось: в разгар боя с наступающими частями 22-й немецкой дивизии в районе высоты Азис-Оба Ермошин пошатнулся и упал на колено. Дмитришин подхватил его на руки, отнес в укрытие и перевязал перебитую осколком ногу.

По дороге в медпункт Дмитришин встретил санитарную полуторку. В кузове сидел фельдшер и несколько раненых. Из кабины выскочил военврач.

— Ты, разведчик, чего здесь?

— Командир разведки ранен.

— Ермошин?

— Он…

Фельдшер и врач бросились к месту, где остался лежать Федор Ермошин. Пришла пора расставаться с отважным командиром. Дмитришин нагнулся над ним, поцеловал его в лоб. Ермошин передал ему свой ремень с пистолетом.

— Возьми на память.

Дмитришин долго смотрел вслед машине, которая терялась в извилинах горной дороги. За Северной бухтой темнела панорама Севастополя.



…Неся большие потери, защитники Севастополя отходили на новые рубежи обороны, на Мекензиевы Горы.

Здесь, на Мекензиевых Горах, Дмитришина назначили исполнять обязанности командира взвода разведки и поставили задачу: выдвинуть взвод на усиление обороны правофлангового батальона, где шел горячий бой.

Задача была ясна, а в голове какая-то пустота. После того как выбыл из строя Федор Павлович, ему казалось, что все разведчики взвода стали на голову ниже, осиротели, лишились той боевой мудрости, какая нужна разведчикам постоянно. Словно и он теперь не разведчик, а просто рядовой морской пехотинец. При Федоре Ермошине он, конечно, не подумал бы так…

Наступал рассвет 28 декабря. Загремели залпы тяжелых орудий и шестиствольных минометов противника. В воздухе над позициями повисли «юнкерсы». Они группами по пять-шесть самолетов снижались, вываливали бомбы и снова уходили ввысь, как бы выглядывая новые цели.. Появились танки. Они прикрывали поднявшиеся в атаку густые цепи пехоты. Наиболее мощная группировка неудержимо продвигалась к совхозу имени Софьи Перовской. Настал самый тяжелый момент в отражении второго штурмового удара противника по Севастополю.

Рядом с Братским кладбищем трещат разрывные пули. На кладбище покоятся герои Севастопольской страды 1854—1855 годов. Дмитришин читает слова, высеченные на камне могилы генерала Хрулева:


«…дабы видели все, что и в славных боях, и в могильных рядах не отставал он от Вас. Сомкните теснее ряды свои, храбрецы и герои Севастопольской битвы!»