Пантелеев Алексей Иванович (Пантелеев Л)
Анечка
Алексей Иванович Пантелеев
(Л.Пантелеев)
Анечка
Комедия в одном действии
ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА
Старый муж.
Старая жена.
Лейтенант Мигунов.
Марья Васильевна, его жена.
Дети лейтенанта Мигунова.
На сцене - Муж. Он стоит у раскрытого чемодана, в руке у
него связка писем. Он потрясен до последней степени.
Муж. Нет, этого не может быть! Это бред! Я сплю. (Закрывает рукой глаза.) Проснись! Сергей Николаевич, проснись! (Открывает глаза.) Проснулся. (Читает письмо.) \"Милая моя, дорогая моя Анечка... (стонет) где мне найти слова, чтобы рассказать вам, какую радость доставило мне ваше последнее, ваше чудное, ваше нежное, ваше ласковое письмо...\" Что это?!! Что это такое?! Я!!! Я, когда мне было двадцать два года, не писал ей таких нежных, телячьих писем!.. (Читает.) \"...Если бы вы знали, как много значат для меня ваши письма - особенно здесь, среди этих безмолвных сугробов, в занесенной снегом землянке... Знать, что кто-то думает о тебе, что есть на свете близкая душа...\" Нет, это и в самом деле бред, это ужас, это затемнение какое-то! (Лихорадочно перелистывает другие письма.) \"Милая...\", \"Дорогая...\", \"Чудесная...\", \"Милая моя девочка...\" Боже мой! Девочка!!! Когда это написано? Может быть, это пятьдесят лет тому назад написано? Нет, не пятьдесят. \"Февраль 1942 года. Действующая армия\". (Облокотился на стол, закрыл глаза.) Нет, я не могу больше, у меня ноги от ужаса отнимаются... Дожить до седых волос, пройти с человеком рука об руку долгий жизненный путь и вдруг... узнать... (Схватился за голову, зашагал по комнате, остановился.) Нет, скажите, что же это?! Что же мне делать?! Ведь я... ведь я даже забыл... честное слово, я забыл, что в таких случаях полагается делать.
Телефонный звонок.
Муж (снимает трубку). Да! Кто? А, Евгений Исаакович, здравствуйте, милый! Нет, нет, скажите, что я не буду. Нет, дорогой Евгений Исаакович, я не могу, сегодня ни в коем случае не могу. У меня... Что? У меня... Нет, не грипп. Как вы сказали? Гастропневмоларингит? Нет, нет. У меня... Я уже забыл, как это называется. У меня - семейная драма. Да нет, какой театр?! Какая постановка? У меня действительно драма... трагедия! Что? Градусник? (Трогает лоб.) Да, кажется, есть. Вы думаете? Да, пожалуй, лягу. Что? (Упавшим голосом, мрачно.) Ее нет дома. Я говорю: ее дома нет! А! (Сквозь зубы.) В жакте для бойцов теплые вещи шьет. Что? Заботится? Гм... да... заботится. Что? Слушаюсь. Передам. Спасибо. И вам тоже. До свид... (Кричит.) Евгений Исаакович, простите, милый, у меня к вам один, так сказать, чисто личный, сугубо личный вопрос. Скажите, пожалуйста, вы не помните случайно, что делают... Алло! Вы слушаете? Я говорю, вы случайно не помните, что делают, как поступают, когда... гм... как бы вам сказать... когда изменяет жена? Как? Что вы говорите? Градусник? Да нет, я вас совершенно серьезно... Что? Стреляются? Гм. Нет, это не подходит. Не подходит, говорю. Развод? Н-да. Вот это, пожалуй, как говорится, идея-фикс. Я говорю: надо подумать. Зачем мне это знать? Да понимаете ли... у меня тут... я тут... один очень интересный кроссворд решаю... Да, да, именно - в \"Огоньке\". Исключительно интересный. И там как раз вопрос на данную, так сказать, тему.
В прихожей звонок.
Одну минутку.
Звонок повторяется.
Сергей Довлатов.
Что? Простите, Евгений Исаакович... Тут звонок. Да, я сейчас.
Ариэль.
Уходит, возвращается. Следом за ним в комнате появляется
Жена - пожилая, ничем не примечательная женщина. Она
очень утомлена, в руке у нее авоська. Со словами
Писатель снял дачу. Занял четвертое бангало в южном ряду. Будучи человеком необщительным, разместился между двумя еврейскими семьями. Нуждаясь в тишине, снял дом около железнодорожного разъезда. Звали его Григорий Борисович Кошиц.
\"Здравствуй, милый\" она хочет поцеловать мужа в висок,
но тот брезгливо и даже гадливо отстраняет ее и проходит
Шло лето. Русская колония вела привычный образ жизни. Мужья приезжали на выходные. Сразу же надевали тренировочные костюмы и бейсбольные шапочки. Жены целую неделю разгуливали в купальниках и открытых платьях. Голые дети играли на песке у воды.
к телефону.
Муж. Алло! (Мрачно.) Да, простите, Евгений Исаакович. Да, да. Тут пришла одна (подыскивает слово)... личность.
Мужчины купались, загорали, ловили рыбу. Женщины ездили в машинах за покупками. Они присматривали за маленькими и готовили еду. По вечерам они говорили:
Жена остановилась, с удивлением смотрит на него.
Да, так на чем мы с вами остановились? Я говорю, надо подумать, что делать с этими накладными. Я говорю - с накладными на гвозди и на рубероид. И на кровельное железо. Что? Да, да, я понимаю, что вы не понимаете. Их надо отправить немедленно, иначе банк не откроет текущего счета до конца месяца. Что? Кроссворд? Гм... Ну что ж, и на кроссворд, разумеется, тоже надо выписать накладную... Что? Градусник? Гм. И на градусник... И на градусники тоже... Евгений Исаакович, что я хотел сказать? Петра Ивановича вы не видели? Нет? А Матвея Семеновича? Погодите, дорогой, что-то я хотел еще... Алё! Алё!.. (Неохотно и нерешительно вешает трубку.)
– Чего-то хочется. Сама не знаю чего…
Пауза.
Жена (у раскрытого чемодана, спокойно). Что это значит?
Григорий Борисович держался замкнуто. Загорать и купаться он не любил. Когда его приглашали ловить рыбу, отказывался:
Муж (оробев). Гм. Да. Вот и я хотел спросить: что это значит? А?
Жена. Ты рылся в...
– Увы, я не Хемингуэй. И даже не Аксаков…
Муж (храбрится). Да, рылся. Искал промтоварную карточку.
– Ну и тип, – говорили соседи.
Жена (закрывая чемодан). Нашел?
Муж. Гм... Н-да... Этого... Ты понимаешь - нигде нет. И в сумочке искал, и в комоде... А у нас в киоске нынче такие чудесные джемпера продавали...
– Слов много знает…
Жена. Ну? Шерстяные?
Муж. Да нет, пожалуй, вигоневые... Но плотные такие.
Целыми днями писатель работал. Из его распахну того окна доносился стук пишущей машинки.
Жена. Ты обедал?
Муж. Обедал. Ты знаешь, картофельные котлеты сегодня на второе были, довольно вкусные.
Жена. Надо, пожалуй, взять.
Повторяю, был он человеком неразговорчивым и замкнутым. Между тем справа от него жили Касперовичи. Слева – Мишкевицеры. В обеих семьях подрастали дети. У Касперовичей их было четверо. У Мишкевицеров – трое, да еще восьмилетний племянник Ариэль.
Муж. Что взять?
Жена. Джемпер. Не для себя, так...
В колонии было шумно. Дети бегали, кричали, стреляли из водяных пистолетов. Кто-то из них вечно плакал.
Муж (насторожившись). А?
Жена. На фронт пошлем.
Если дети не ладили между собой, за них вступались родители. Ругаясь, они переходили на английский:
Муж (сардонически). Ага!! (Зашагал по комнате, подошел к Жене, пристально смотрит на нее.) Кому?
Жена. Что - кому?
– Факал я тебя, Марат!
Муж. Джемпер, который по моей промтоварной карточке? Лейтенанту Мигунову?
– А я, Владлен – тебя, о кей?!.
Жена. Да.
Муж (снова шагает по комнате и снова останавливается перед Женой). Анна! Я все знаю.
По вечерам чуть ли не у каждого бангало дымились жаровни. На полную мощность были включены транзисторы. Дачники ходили по территории с бутылками в руках. В траве белели пластиковые стаканы.
Жена. Что?
Муж указывает на чемодан.
Если шум становился невыносимым, писатель кричал из окна:
Жена. Ах, вот оно - ты читал мои письма?!
Муж. Я всю жизнь, я тридцать лет, как дурак, читал твои письма.
– Тише! Тише! Вы разбудите комаров!..
Жена. Ну конечно. Это были письма от тетушек, от крестного, а эти...
Муж. О да, сударыня, письма ваших любовников я до сих пор не имел удовольствия читать.
Жена. Козлик! Да что с тобой? Что это за театр?
Как-то раз Григорий Борисович отправился за покупками. Лавка находилась в пяти минутах от колонии. Так что не было его около получаса.
Муж (кричит). Какой я вам Козлик!!
За это время случилось вот что. Дети, играя, забежали в четвертое бангало. Сорвали занавеску. Опрокинули банку с настурциями. Разбросали бумаги.
Жена. Ну конечно, Козлик.
Муж. Был Козлик, а теперь...
Писатель вернулся. Через минуту выскочил из дома разъяренный. Он кричал соседям:
Жена. А теперь?
Муж. Козлов Сергей Николаевич!
Жена (садится). Ну, так вот, Козлов Сергей Николаевич. Давайте кричать не будем. Мне и без того... с этими письмами...
– Я буду жаловаться!.. Мои бумаги!.. Есть закон о неприкосновенности жилища!
Муж. Скажите - \"и без того\"! Я требую ответить мне: эти письма адресованы вам?
Жена. Мне.
И после этого:
Муж. И вам не совестно?
Жена. Немножко.
Муж. Анна, да что с тобой?! Неужели ты всегда была такая?
– Как я завидую Генри Торо!..
Жена. Да, пожалуй, я всегда была такая...
Муж (бессильно опускается на стул). Боже мой... Тридцать лет... Изо дня в день... Рука об руку... (вскакивает, бегает по комнате.) Нет, ведь надо же! А?! Какой позор! Какой стыд! Этакая, прости господи, мымра, на которую и глядеть-то... и на тебе, тоже - хахаля завела! Ну и времечко!
– Типичный крейзи, – говорили соседи.
Жена, положив голову на спинку стула, тихо плачет.
Муж. Ага! Все-таки совестно, значит?
– У него, видите ли, ценные бумаги!
Жена. Я не знаю, что мне делать. Я запуталась. Помоги мне.
Муж. Тьфу. Послушать, так прямо Анна Каренина какая-то. Будто ей не пятьдесят с гаком, а двадцать два года.
Жена. Да.
– Ценные бумаги! Я вас умоляю, Роза, не смешите меня!
Муж. Что \"да\"?
Жена. Двадцать два.
– А главное – Торой укоряет. Мол, не по-божески живете…
Муж (испуганно пятится). Да ты что? Да ты, кажется...
Жена. Нет, я просто устала. Я страшно устала, Козлик. Мы весь день работали - шили рукавички... фланель кроили на портянки...
Писатель стал еще более хмурым и неразговорчивым. Уходя, вешал на дверь замок. Новые шторы в комнате были опущены до самого подоконника.
Муж. Мигунову? Хе-хе. Лейтенанту?
По выходным дням колония становилась многолюдной. Приезжали отцы семейств, знакомые, родственники. У писателя, видимо, родственников не было, да и знакомых тоже. Лишь однажды его навестил молодой американец с кинокамерой.
Жена. Может быть, и Мигунову тоже. (Плачет.) Бедный мальчик! Милый мой, хороший мой, славный мой...
Муж (нервно шагает вокруг). Послушай... Нет, это... Это в конце концов переходит... Это - я не знаю что!.. Это - бред! Я должен еще выслушивать ее... всякие там любовные серенады!..
Шел август. Дни стояли мучительно жаркие. Только вечерами бывало прохладно.
Жена. Прости меня, Козлик. Я устала. У меня голова кругом.
Муж. У нее - голова! А у меня что - арбуз или абажур какой-нибудь? (Останавливаясь.) Кто этот Мигунов?
Днем вся колония уходила на озеро. Писатель оставался дома. Иногда он прогуливался вдоль дороги.
Жена. Не знаю.
Муж смотрит на нее, потом идет к дверям и начинает
Помню, было солнечное, теплое утро. Колония опустела. Григорий Борисович вынес стул на крыльцо. На коленях он держал пишущую машинку.
одеваться.
Жена (поднимаясь). Ты что? Ты куда?
Муж. Ха! Куда! Ха-ха!
И вдруг он заметил мальчика. В полном одиночестве тот сидел на бревне. У ног его валялись разноцветные пластмассовые игрушки.
Жена. Нет, Сережа, в самом деле!
Муж (напяливая пальто). В самом деле - две недели! Оставь меня! Хватит. Как это называется... это учреждение? Загс? Ага. Загс...
Мальчик сидел неподвижно. Услышав стук пишущей машинки, не обернулся.
Жена (пытается обнять его). Козлик, милый, да что с тобой? Я же уверяю тебя, что я не знаю лейтенанта Мигунова.
Муж. Да? (Показывает на чемодан.) А это что?
Все это продолжалось около десяти минут. Легкое синеватое облако за это время переместилось к югу. Тень от платана чуть сдвинулась влево.
Жена. Я хочу сказать, что лично мы с ним не знакомы.
Муж (язвительно). \"Лично\"!
Писатель наконец сказал:
Жена. Я его и в глаза не видела.
– Эй, мизерабль! Кто ты? Как тебя зовут?
Муж (язвительно). \"В глаза\"!
– Меня? Я – Арик.
Жена. Мы только писали друг другу письма.
– В смысле – Арон? Или Аркадий?
Муж. Только письма? И он тебя тоже в глаза не видел?
– Ариэль, – был ответ.
Жена. Разумеется.
Муж. Ага. А с какой же, интересно знать, стати он писал тебе эти нежные, телячьи письма... если не видел?
– Где же крылья твои, Ариэль? – спросил писатель.
Жена. Ну, потому и писал... потому, вероятно, и писал, что не видел.
Муж (ходит по комнате, садится на стул, сжимает руками голову). Нет, я не могу. Это не просто бред, это какой-то пьяный, фантастический, кошмарный бред!..
– Нету, – коротко и без удивления ответил мальчик, – а тебя?
Жена. Нет, Козлик, это никакой не бред. Все это очень просто получилось. Помнишь, мы собирали прошлую осень посылки бойцам?
– Не понял, что – тебя?
Муж. Ну, помню. Ну и что?
– А как тебя зовут?
Жена. Ну, и я тоже, как ты знаешь, послала. Вот моя посылочка и попала к этому лейтенанту Мигунову.
Муж. Ну?
– Меня зовут Григорий Борисович. И крыльев у меня, признаться, тоже нет…
С озера долетали крики и шум моторных лодок.
Жена. Он мне ответ прислал. Поблагодарил. Просил о себе написать: кто я, что я... Ничего я о нем тогда не знала, да и сейчас не знаю. Знаю только, что человек этот на фронте, что он защищает и тебя, и меня, и землю нашу. И вот, когда он прислал мне письмо и просил написать ему... я и написала, что мне - двадцать два года, что я - девушка.
Муж (поднимается, нервно смеется, ходит по комнате). Хорошо. Очень хорошо. Великолепно. Но... Но почему - двадцать два года?
Жена. Ну... мне просто казалось... я думала... что человеку приятнее, если ему пишет молоденькая женщина, а не такая... как ты очень удачно определил: мымра...
Муж (смущенно). Ну, ну. Ладно. Чего там. (Радостно хохочет.) А ведь ты знаешь - ты молодец! А? Ведь это верно: молодому человеку приятнее, когда ему пишет молоденькая.
Писатель спрашивает:
Жена. Да небось и не только молодому.
– Ты что здесь делаешь? И почему – один?
Муж (ходит по комнате, смеется). Молодец! Ей-богу, молодец! (Остановился.) Послушай, а только почему ты... это... потихоньку? А? Почему ты... это... инкогнито от меня?
Жена. Почему? (Подумав.) Потому что я относилась к этому серьезно.
Ариэль:
Муж. А что ж - разве уж я такой... гм... саврас?
– Я был на озере, но Анджелочка сказала: \"Убирайся\".
Жена. И потом, ты знаешь, я действительно чувствовала себя молодой девушкой, когда писала эти письма. И, пожалуй, если уж говорить правду, я даже была немножко и в самом деле влюблена. А Мигунова я представляла себе знаешь каким? Сказать? Нет, не скажу... В общем, это был ты, такой, каким ты был в девятьсот четырнадцатом году. Помнишь? Молоденький прапорщик с такими вот усиками... Когда я писала этому лейтенанту Мигунову, мне казалось, что это я пишу тебе...
– Это почему же?
Муж. Гм... Ты знаешь, я как-то чувствую... ей-богу, чувствую, что начинаю как будто... любить этого Мигунова. Славный, в общем, я думаю, парень. А? Он где? На каком фронте?
Мальчик ответил с готовностью и почти хвастливо:
Жена (мрачно). Как? Ты разве не читал?
– Да потому что у меня вши. Вот почему.
Муж. Что?
– Ты уверен? – писатель шагнул к нему, оставив машинку.
Жена. Ты же письма читал.
Муж. Ну!
– Уверен. Мама сказала – кошмар. Помыла меня керосином. Мы за ним специально съездили в Рамсдейл. Хочешь мою голову понюхать?
Жена. Он тяжело ранен. Лежит в госпитале - здесь, уже второй месяц.
Муж. Здесь? У нас?
– Не откажусь. Премного благодарен.
Жена. Ну да. Ох, ты бы знал, Козлик, как я намучилась.
Муж. Ты была у него?
– Только осторожно. Они ведь могут и на тебя перепрыгнуть.
Жена. Что? Да бог с тобой, как же я могу...
Писатель ощутил запах керосина. Вспомнил послевоенное детство. Лето на даче в Тарховке. Гудки паровоза \"ФД\". Поджаренные на керосинке оладьи…
Муж. Да, конечно. Если он воображает, что ты... Это, конечно... как-то... Понятно.
Ариэль сказал:
Жена. А как он меня звал! Как он просил меня прийти! Я думаю, он мне по меньшей мере двадцать писем оттуда, из госпиталя, прислал. А я - у меня даже не хватило мужества ответить ему на его последние письма.
– Вот поэтому я не могу играть с детьми.
Муж. Да, положеньице у тебя, надо сказать...
– А ты их видел? – спросил писатель.
Телефонный звонок. Жена идет к телефону.
– Кого?
Муж. Погоди. Это, вероятно, Брискин. Нас разъединили. (Снимает трубку.) Да? Евгений Исаакович? Алло! Что? Не совсем так? Что? Кого? Анну Ивановну? Кто? А? Да, да, пожалуйста. (Протягивает трубку Жене.) Тебя.
– Кого. Да вшей. Что ты знаешь о них?
Жена. Это - он!
– Ничего. Они слишком маленькие. Их почти не видно.
Муж (передает ей трубку). Лейтенант Мигунов.
Жена (хрипло). Алло! (Откашлявшись.) Да, это я. (Постепенно входит в роль, несколько кокетничает.) Что? Счастливы слышать мой голос? Голосок? (Пауза.) Вы не шутите? В самом деле? Я тоже - очень, очень рада. (Растерянно.) Что? Я не слышу. Алло!.. Зайти ко мне?
– А для чего, по-твоему, существует микроскоп?
Смотрит на Мужа. Тот в волнении быстро ходит по комнате.
– Как это – микроскоп?
Сегодня? Уезжаете на фронт? Я, право, не знаю. На полчасика? Не один? Целая компания? Нет, вы знаете, голубчик... вы знаете, мой милый...
– Такой прибор, который все на свете увеличивает. Через него можно разглядывать вшей целыми днями. Жаль, что я оставил его в Нью-Йорке.
Муж громким, зловещим шепотом что-то подсказывает ей.
– Значит, ты их видел?
У меня... Я плохо себя чувствую... У меня... (Мужу.) Что? У меня... гастропневмоларингит. (Смеется в ответ на реплику Мигунова.) Нет, нет... Вы знаете, Мигунов, я сама страшно... я страшно хочу вас видеть. (Смотрит на Мужа.) Но... Вы слушаете? Что? Алло! Алло! Алло! (Вешает трубку.)
– Еще бы. Я же говорю – целыми днями разглядывал, оторваться не мог.
Муж. А?
– Ну и как?
Жена. И слушать не хочет. Говорит: уезжаю на фронт и не могу, хоть убейте, не могу не повидать вас, моя добрая фея.
– Впечатление, доложу тебе, самое благоприятное. Это крошечные, тихие, хорошо воспитанные букашки. У них большие синие глаза. Они не шумят. Не повышают голоса. А главное, каждый из них занимается своим делом.
Муж. Так и сказал: добрая фея?
– Да, но они кусаются.
Жена. Моя добрая фея.
– Иногда. Когда их выводят из равновесия. Что называется, в порядке самозащиты…
Муж (фыркает). Номер!
Ариэль, затаив дыхание, слушал. Григорий Борисович рассказывал ему о маленькой процветающей стране. Пока не раздался крик:
Жена. Он... тут, рядом, из автомата говорил. Сейчас придет.
– Арик! Ты где? Кура стынет…
Муж. Так-с. И еще не один, кажется?
– Мама, – с легкой досадой произнес Ариэль.
Жена. Да... Говорит: вы уж меня извините, а мы к вам целой компанией заявимся.
И затем:
Муж. Н-да. Веселенький номер сейчас будет.
– Я еще погуляю.
Жена. Ох, Козлик, милый мой, в какое ужасное, в какое глупое я попала положение!..
В ответ раздалось:
Муж. Да. Но, по правде сказать, он тоже... попал.
– Арик! Если мама сказала – ноу, то это значит – ноу!
Жена. Нет. Я не могу. Я уйду.
– Кура стынет, – грустно повторил мальчик.
Муж. Да? Что? А я? А мне тут с ним - что, дуэли устраивать?
– В такую жару, – удивился Григорий Борисович, – странно… Ей можно только позавидовать.
Звонок в прихожей.
– Ну, я пойду.
Жена (в ужасе). Это - они. (Кидается на шею Мужу.) Боже мой, Козлик, что же мне... что же нам делать?!
Это Ариэль говорит. Писатель в ответ:
Муж. \"Нам\"! Гм... Знаешь что? Идея-фикс!
– Давай, брат. Заходи, если будет время…
Телефонный звонок.
Мальчик убежал, забыв игрушки. Писатель взошел на крыльцо. Водрузил на колени пишущую машинку. Увидел чистый лист бумаги. Привычный страх охватил его.
Муж (взявшись за трубку, но не снимая ее). Ты знаешь что? Мы скажем, что ты - это не ты.
Жена. Как - я не я?
Муж. То есть что она - это не ты... (Снимает трубку.) Алло! (Жене.) То есть что ты - это не она... (В трубку.) Да? (Жене.) Одним словом, что Анечка - это наша дочь.
Звонок в прихожей.
Муж (в трубку). Евгений Исаакович? Да, да, нас разъединили.
Жена. Но, Козлик, но где же она?
Муж. Ну, где? Ну, уехала... Простите, Евгений Исаакович. (Жене.) Что?
Жена (заламывая руки). Куда?
Муж (в трубку). Одну минуточку... (Жене.) Ну куда? Ну, мало ли, в конце концов...
Звонок в прихожей. Жена уходит. По пути заглянула в
зеркало. Поправила волосы.
Муж (в трубку). Что? Простите, Евгений Исаакович. Тут очень шумно сегодня. Что? Не слышу! Как сформулирован вопрос? Какой вопрос? А, в кроссворде... В кроссворде он сформулирован так...
В прихожей шумные голоса.
Евгений Исаакович, дорогой, может быть... Алло! Может быть, вы будете настолько любезны... может быть, вы позвоните - ну, так минут через пять или десять. Нет, нет, просто у нас тут сегодня...
Пока он произносит последние слова, в комнате появляется
Жена, а за нею - сорокапятилетний бородатый человек в
форме артиллерийского офицера, пожилая женщина и двое
детей - мальчик и девочка. На руках у бородача еще один