Трумэн расслабленно опустился в свое большое офисное кресло и так сильно откинулся, что, подумала Мерси, сейчас опрокинется.

– Он тебе не рассказал?

– Он очень стесняется.

– Пришлось вытягивать из Ройса клещами. Как я понял, Лукас с приятелями соорудили трамплин для велосипедов и пытались перепрыгнуть на них через чей-то сарай. У Лукаса не получилось.

– И как сарай? – Мерси представился мускулистый парень – бывший игрок школьного футбольного клуба.

– Не пострадал.

– Я думала, такой ерундой балуются только в школе.

– Угу. Неудивительно, что он не хотел никому рассказывать. Я часто забываю, что ему всего девятнадцать.

Кто-то остановился на пороге, привлекая его внимание:

– Доброе утро, шеф.

Не думал я, что самым трудным будет преодоление жизни как таковой.

* * *

Мерси догадалась, что немолодой мужчина, сжимающий ковбойскую шляпу, и есть Клайд Дженкинс. Трумэн представил их друг другу, и Клайд осторожно пожал ей руку, словно она сделана из стекла. У него были мешки под глазами и черты лица как у Томми Ли Джонса[3], но на этом сходство заканчивалось. Клайд был выше Трумэна, невероятно худощав, с желтоватым оттенком кожи (что заставило Мерси задуматься, не болен ли он). Теплая голливудская улыбка демонстрировала белоснежные зубы.

Когда-то я служил на Ленинградском радио. Потом был уволен. Вскоре на эту должность стал проситься мой брат.

Ему сказали:

– Рад встрече. Не знал, что в этом участвует ФБР. – В голосе Клайда мелькнула настороженная нотка.

— Вы очень способный человек. Однако работать под фамилией Довлатов вы не сможете. Возьмите себе какой-нибудь псевдоним. Как фамилия вашей жены?

– Нас интересуют все случаи недавних поджогов из-за убийства шерифов, – сообщила Мерси.

— Ее фамилия — Сахарова.

— Чудно, — сказали ему, — великолепно. Борис Сахаров! Просто и хорошо звучит.

Лицо Клайда вытянулось, а глубокие морщины вокруг рта стали еще глубже.

Это было в 76 году.

* * *

– Я знал Ральфа Лонга, мы здоровались. Трудно поверить, что он мертв.

Знакомый писатель украл колбасу в супермаркете. На мои предостережения реагировал так:

– Это ужасное происшествие потрясло всех. – Мерси жестом указала на стулья. Все сели. – Расскажите, что у вас произошло.

— Спокойно! Это моя борьба с инфляцией!

* * *

– Когда я услышал о Ральфе, то понял, что надо прийти к вам. – Клайд уставился на шляпу в руках. – Я слышал о мелких пожарах вокруг города… хотя не думал, что мой случай заслуживает внимания. Но сосед сказал, что днем раньше убили двоих шерифов. Поэтому я решил, что хоть кто-то должен знать о том, что я видел.

Существует понятие «чувство юмора». Однако есть и нечто противоположное чувству юмора. Ну, скажем — «чувство драмы». Отсутствие чувства юмора — трагедия для писателя. Вернее, катастрофа. Но и отсутствие чувства драмы — такая же беда. Лишь Ильф с Петровым умудрились написать хорошие романы без тени драматизма.

Он заерзал на сиденье, то закидывая ногу на ногу, то убирая.

* * *

Мерси нахмурилась:

Степень моей литературной известности такова, что, когда меня знают, я удивляюсь. И когда меня не знают, я тоже удивляюсь.

– Разве не логично сразу сообщить о поджоге на своем участке?

Клайд затеребил край шляпы.

Так что удивление с моей физиономии не сходит никогда.

– Не хотелось лишних неприятностей.

Килпатрик переглянулась с Дейли.

* * *

– И как же сообщение о пожаре может доставить неприятности?

Дженкинс положил шляпу на колено и умоляюще посмотрел на шефа полиции. Тот скривил губы:

– Вы спугнули их стрельбой?

Зенкевич похож на игрушечного Хемингуэя.

– Меня опять арестуют?

* * *

Теперь Мерси поняла: она вспомнила рассказ Лукаса, как Клайд прогнал проповедников.

Беседовал я как-то с представителем второй эмиграции. Речь шла о войне. Он сказал:

– Нет, Клайд, я так не думаю. Очевидно, те, в кого вы стреляли на прошлой неделе, не жаловались в полицию. Мы только хотим узнать, что вы видели.

— Да, нелегко было под Сталинградом. Очень нелегко…

Дженкинс облегченно выдохнул и откинулся на спинку стула.

И добавил:

– Ну, слава богу. А то в прошлый раз я два года выплачивал штраф… – Он немного оживился. – В прошлую среду я заметил двоих – или, может, троих. Они бежали через мой сад. Я вышел из дома и услышал, как они смеются на бегу. Не придал этому особого значения… Мой дом недалеко от шоссе, и люди паркуются неподалеку и срезают путь к ручью через мои сады. Сколько бы табличек «Посторонним вход воспрещен» я ни вешал. Но через несколько минут я увидел свет в том месте, где лежал собранный в кучу всякий мусор. Ждал более сырой погоды, чтобы сжечь его. Жечь что-то на прошлой неделе – просто глупость.

— Но и мы большевиков изрядно потрепали!

Я замолчал, потрясенный глубиной и разнообразием жизни.

– Согласен, – вставил Трумэн.

* * *

Клайд энергично закивал:

Напротив моего дома висит объявление:

– Сами знаете, уже несколько недель сухо и жара. В общем, я чертовски разозлился, не удержался и выстрелил разок – предупредить. Загорелось там, где я обычно жгу мусор, так что все для тушения оказалось под рукой. За несколько минут управился.


«Требуется ШВЕЙ»!


– А где были эти незнакомцы, когда вы выстрелили? – спросила Мерси.

* * *

– Побежали через сад обратно к шоссе.

Дело происходит в нашей русской колонии. Мы с женой садимся в лифт. За нами — американская семья: мать, отец, шестилетний парнишка. Последним заходит немолодой эмигрант. Говорит мальчику:

– Вы не видели, на чем они приехали? – Трумэн, подавшись вперед, облокотился на стол, целиком сосредоточившись на Клайде.

— Нажми четвертый этаж.

– Мне надо было огонь потушить, – заметил Дженкинс. – Хоть на дворе и ноябрь, но в такую погоду пожар легко мог распространиться. Как только я выстрелил, они помчались со всех ног. Я уже несколько десятков лет не могу бегать с такой скоростью.

Мальчик не понимает.

– Когда в тебя стреляют, твои ноги на что угодно способны, – заметил Трумэн.

— Нажми четвертый этаж!

– И то верно, – Дженкинс нахмурился и открыл было рот, но тут же закрыл. Его густые брови насупились, он затеребил кнопку на куртке.

Моя жена вмешивается:

– В чем дело? – спросила Мерси.

— Он не понимает. Он — американец.

– Может, я ошибся, но… – начал Клайд.

Эмигрант не то что сердится. Скорее — выражает удивление:

– Нас интересует любая информация.

— Русского языка не понимает? Совсем не понимает? Даже четвертый этаж не понимает?! Какой ограниченный мальчик!

* * *

– Ну, мне кажется, там была женщина. Готов поклясться, что слышал женский смех.

Рассказывали мне такую историю. Приехал в Лодзь советский министр Громыко. Организовали ему пышную встречу. Пригласили местную интеллигенцию. В том числе знаменитого писателя Ежи Ружевича.

* * *

Мерси не могла выбросить из головы слова Клайда. Женщина? Может ли женщина поджигать и стрелять?

Шел грандиозный банкет под открытым небом. Произносились верноподданнические здравицы и тосты. Торжествовала идея польско-советской дружбы.

Громыко выпил сливовицы. Раскраснелся. Наклонился к случайно подвернувшемуся Ружевичу и говорит:

После ухода Клайда они с Трумэном минут десять обсуждали разные версии и пришли только к одному выводу: надо избавляться от стереотипов. Нельзя автоматически предполагать, что все стрелки и поджигатели – мужчины.

— Где бы тут, извиняюсь, по-маленькому?

– Мне кажется, что после моего приезда мы почти не видимся, – сказала Мерси Трумэну, пока тот вел автомобиль к месту убийства шерифов. После ухода Клайда они быстро перекусили и договорились встретиться с начальником пожарной охраны на пепелище сарая Тильды Брасс.

— Вам? — переспросил Ружевич.

– Я точно помню, что прошлой ночью мы спали в одной кровати.

Затем он поднялся, вытянулся и громогласно крикнул:

— Вам? Везде!!!

– Очень недолго. И ты почти сразу отключился.

* * *

– Ты недовольна?

Лично для меня хрущевская оттепель началась с рисунков Збарского. По-моему, его иллюстрации к Олеше — верх совершенства. Впрочем, речь пойдет о другом.

– Может быть. Немного.

У Збарского был отец, профессор, даже академик. Светило биохимии. В 1924 году он собственными руками мумифицировал Ленина.

Мерси внимательно посмотрела на Трумэна и заметила, что бинты на его шее свежие.

Началась война. Святыню решили эвакуировать в Барнаул. Сопровождать мумию должен был академик Збарский. С ним ехали жена и малолетний Лева.

– Ты по-прежнему выглядишь измотанным. И неудивительно: за последние два дня ты спал часов пять… Как ожоги?

Им было предоставлено отдельное купе. Левушка с мумией занимали нижние полки.

– Нормально.

На мумию, для поддержания ее сохранности, выдали огромное количество химикатов. В том числе — спирта, который удавалось обменивать на маргарин…

– Ну-ну.

Недаром Збарский уважает Ленина. Благодарит его за счастливое детство.

* * *

Она достала из сумки ибупрофен[4] и протянула ему. Судя по тому, что Трумэн взял лекарство без возражений, на самом деле ему было совсем не «нормально». Он запил таблетки одним глотком из дорожной кофейной кружки в бардачке машины. Мерси старалась не думать, сколько лет этому кофе.

Молодой Александров был учеником Эйзенштейна. Ютился у него в общежитии Пролеткульта. Там же занимал койку молодой Иван Пырьев.

У Эйзенштейна был примус. И вдруг он пропал. Эйзенштейн заподозрил Пырьева и Александрова. Но потом рассудил, что Александров — модернист и западник. И старомодный примус должен быть ему морально чужд. А Пырьев — тот, как говорится, из народа…

– Как насчет версии, что кто-то из поджигателей – женщина? – спросила она.

Так Александров и Пырьев стали врагами. Так наметились два пути в развитии советской музыкальной кинокомедии. Пырьев снимал кино в народном духе («Богатая невеста», «Трактористы»). Александров работал в традициях Голливуда («Веселые ребята», «Цирк»).

– В смысле – одна из убийц?

* * *

– И это тоже.

Когда-то Целков жил в Москве и очень бедствовал. Евтушенко привел к нему Артура Миллера. Миллеру понравились работы Целкова. Миллер сказал:

– Почему бы и нет… Меня больше волнует тот факт, что Клайд видел, как они мчались через его сад. Наш убитый явно давным-давно не бегал. И он определенно не обычных габаритов.

— Я хочу купить вот эту работу. Назовите цену.

– Возможно, тут замешаны не только двое-трое.

Целиков ехидно прищурился и выпалил давно заготовленную тираду:

Килпатрик тщательно обдумала эту идею. Поджогами занимается целая группировка? У агента ФБР сложилось впечатление, что поджигатели обычно действуют в одиночку, если не считать радикальных организаций вроде Фронта освобождения животных или Фронта освобождения Земли.

— Когда вы шьете себе брюки, то платите двадцать рублей за метр габардина. А это, между прочим, не габардин.

– Я не вижу мотивов, – медленно произнесла Килпатрик. – В таких случаях я обязательно спрашиваю себя: «Кому выгодно?» Но пока здесь не заметно чьей-то выгоды. Никто не богатеет. Никому не мстят.

Миллер вежливо сказал:

— И я отдаю себе в этом полный отчет.

Она познакомилась с отчетами Трумэна по трем небольшим пожарам. Никто из пострадавших понятия не имел, почему пострадала именно их собственность. Между ними нет ничего общего – как будто поджигатели выбирали цель совершенно случайно.

Затем он повторил:

Судя по тому, что Килпатрик раньше читала о поджигателях, им нравилось смотреть на пламя и ощущать, что они обладают разрушительной силой. Иногда они специально причиняли кому-то вред, но чаще всего их мотив – само наслаждение процессом. К тому же поджигатели не имели привычки стрелять в тех, кто тушит пожар. Им нравилось просто смотреть, как спасатели борются с огнем.

— Так назовите же цену.

Логика поведения этих поджигателей – нет, убийц – оставалась для нее загадкой.

— Триста! — выкрикнул Целиков.

– Я тоже не вижу ничьей выгоды, – сказал Трумэн. – Хотя пожар на ферме Брасс вызвал определенную реакцию. Ты не хуже меня знаешь, что в нескольких городах начались протесты против властей. И об этом нельзя забывать.

— Триста чего? Рублей?

Мерси и не забывала – она думала об этом каждый день.

Евтушенко за спиной высокого гостя нервно и беззвучно артикулировал:

С пассажирского места Килпатрик отчетливо видела профиль Трумэна, сосредоточившегося на дороге, и наслаждалась зрелищем. Если ее радует, что он редко надевает форму, – это неправильно? На поясе Дейли рядом с пистолетом висел полицейский значок, но с первого взгляда он не походил на сотрудника правоохранительных органов. С точки зрения Мерси так даже лучше – безопаснее. То же самое касалось и ее самой: когда она не надевала куртку с надписью «ФБР» на спине, никто не догадался бы, как она зарабатывает на жизнь.

«Долларов! Долларов!»

Я трусиха?

— Рублей? — переспросил Миллер.

Радоваться своей анонимности, когда множество добропорядочных мужчин и женщин в форме ежедневно рискуют жизнью… Мерси почувствовала тошноту.

— Да уж не копеек! — сердито ответил Целиков.

Да и кого я дурачу? У Трумэна Дейли на лбу написано: коп.

Миллер расплатился и, сдержанно попрощавшись, вышел. Евтушенко обозвал Целикова кретином…

– Мне совсем не нравится версия, что поджигали специально, чтобы заманить полицейских, – сказала она.

С тех пор Целиков действовал разумнее. Он брал картину. Измерял ее параметры. Умножал ширину на высоту. Вычислял, таким образом, площадь. И объявлял неизменно твердую цену:

– Мне тоже.

— Доллар за квадратный сантиметр!

– Здесь такого просто не может быть.

* * *

Шеф полиции в ответ на сомнительное заявление лишь приподнял бровь:

Было это еще при жизни Сталина. В Москву приехал Арманд Хаммер. Ему организовали торжественную встречу. Даже имело место что-то вроде почетного караула.

Хаммер прошел вдоль строя курсантов. Приблизился к одному из них, замедлил шаг. Перед ним стоял высокий и широкоплечий русый молодец.

– Такое может случиться где угодно.

Хаммер с минуту глядел на этого парня. Возможно, размышлял о загадочной славянской душе.

Да знаю я. Но все равно мне это не нравится.

Все это было снято на кинопленку. Вечером хронику показали товарищу Сталину. Вождя заинтересовала сцена — американец любуется русским богатырем. Вождь спросил:

В салоне надолго воцарилась тишина. Они мчались по шоссе мимо мелькающих сосен, валунов и зарослей полыни. Мерси подождала, пока они не свернули за поворот, и выглянула в окно. Каскадные горы выглядели потрясающе. Небо было туманно-серым вместо летнего насыщенно-синего, зато заснеженные вершины казались гораздо белоснежнее и величественнее, чем в сентябре, когда она приехала сюда. Мерси никогда не надоест смотреть на них.

— Как фамилия?

Она подумывала о покупке дома, но не торопилась. Голос разума подсказывал сначала посмотреть, как пойдут дела с Кейли, с работой и с Трумэном. Ни она, ни Дейли не заговаривали о совместном будущем: еще слишком рано. Но у нее было хорошее предчувствие. Пока ничего в Трумэне не отталкивало ее. Пока.

— Курсант Солоухин, — немедленно выяснили и доложили подчиненные.

Иногда казалось, что он слишком идеален.

Вождь подумал и сказал:

У него свои скелеты в шкафу, но они надежно спрятаны. А у кого нет скелета-другого?

— Не могу ли я что-то сделать для этого хорошего парня?

Даже у нее есть. Они заставляют ее колоть дрова посреди ночи и с нездоровым интересом следить за международными фондовыми рынками.

Через двадцать секунд в казарму прибежали запыхавшиеся генералы и маршалы:

— Где курсант Солоухин?

Мерси ничего не скрывала от Трумэна. Он знал все: каждый ее страх и каждый груз в ее душе.

Появился заспанный Володя Солоухин.

Но знаю ли я все его секреты?

— Солоухин, — крикнули генералы, — есть у тебя заветное желание?

В целом он казался открытой книгой. Что снаружи, то и внутри. Но Килпатрик по-прежнему наблюдала за ним, ожидая, как проявится его натура. Просто не могла не ожидать – уж такой она человек.

Курсант, подумав, выговорил:

— Да я вот тут стихи пишу… Хотелось бы их где-то напечатать.

– У тебя есть планы на День благодарения? – нарушил тишину Дейли.

Через три недели была опубликована его первая книга — «Дождь в степи».

– Это когда?

* * *

Трумэн искоса взглянул на спутницу:

Шемякина я знал еще по Ленинграду. Через десять лет мы повстречались в Америке. Шемякин говорит:

– В следующий четверг. Только не говори, что не знала.

— Какой же вы огромный!

Я ответил:

– Не помню, когда в последний раз я что-то планировала на День благодарения.

— Охотно меняю свой рост на ваши заработки…

– Шутишь? – «Тахо» слегка вильнул, когда Трумэн вытаращился на Мерси, оторвавшись от дороги. – Тебе не нравится все американское?

Прошло несколько дней. Шемякин оказался в дружеской компании. Рассказал о нашей встрече:

Это болезненный выпад.

«…Я говорю — какой же вы огромный! А Довлатов говорит — охотно меняю свой рост на ваш… (Шемякин помедлил) …талант!»

– Нет, просто я пятнадцать лет провела без семьи, – огрызнулась она.

В общем, мало того, что Шемякин — замечательный художник. Он еще и талантливый редактор…

– День благодарения – не просто семейная традиция. За последний десяток лет я отмечал его с самыми разными людьми, обычно не родственниками. Как правило, у меня нет времени лететь к родителям на праздник.

* * *

Мерси уставилась в точку прямо перед собой. Праздники – это что-то странное. А еще – ее больное место, которое лучше не трогать.

Когда-то я был секретарем Веры Пановой. Однажды Вера Федоровна спросила:

– На дверях моего полицейского участка в Сан-Хосе висело приглашение для тех, кому некуда податься на День благодарения. Каждый год к нам приходила толпа самых разных людей, и каждый раз выходило здорово.

— У кого, по-вашему, самый лучший русский язык?

– У меня в портлендском офисе тоже отмечали что-то подобное, – призналась Мерси. Она никогда не ходила на праздник. День благодарения для нее был четырехдневным отпуском (что редкость), который она проводила, трудясь у себя в домике. В одиночестве.

Наверно, я должен был ответить — у вас. Но я сказал:

– Думаю, родственники не предложили тебе провести праздники вместе?

— У Риты Ковалевой.

– Нет.

— Что за Ковалева?

– Тогда давай сами запланируем что-нибудь. Я не самый плохой повар. Можно отметить у меня дома. – Его голос (и автомобиль) переполнял энтузиазм. – Может, Кейли позовет пару подруг… М-м-м, я уже чую запах жареной индейки. Это лучшая часть Дня благодарения… в смысле – запах, которым пропитывается весь дом.

— Райт.

Мерси вспомнила этот запах: в памяти всплыла картина – празднование в компании четырех родителей и братьев и сестер за битком набитым столом.

— Переводчица Фолкнера, что ли?

Они же соберутся отмечать в этом году? Возникнет ли у них хотя бы мысль позвать меня?

— Фолкнера, Сэлинджера, Воннегута.

— Значит, Воннегут звучит по-русски лучше, чем Федин?

Пятнадцать лет не возникала. С чего бы сейчас все изменилось?

— Без всякого сомнения.

– Звучит неплохо, – Мерси начала испытывать легкое радостное волнение по поводу предстоящего праздника. – Кейли с удовольствием испечет пироги.

Панова задумалась и говорит:

И тут вспомнила о грязных следах на кухне.

— Как это страшно!..

– О, черт…

Кстати, с Гором Видалом, если не ошибаюсь, произошла такая история. Он был в Москве. Москвичи стали расспрашивать гостя о Воннегуте. Восхищались его романами. Гор Видал заметил:

Она совсем забыла о планах вызвать девушку на разговор по душам.

— Романы Курта страшно проигрывают в оригинале…

– В чем дело? – Трумэн свернул с шоссе на дорогу, ведущую к ферме Брасс.

* * *

Мерси рассказала ему об отпечатках на полу, косметике и духах.

Отмечалась годовщина массовых расстрелов у Бабьего Яра. Шел неофициальный митинг. Среди участников был Виктор Платонович Некрасов. Он вышел к микрофону, начал говорить.

– Думаешь, она сбегала из дома прошлой ночью? – скептически поинтересовался шеф полиции.

Раздался выкрик из толпы:

– Конечно. И, думаю, дело в парне, раз она так надушилась и накрасила ресницы. Я вообще не знала, что у нее есть духи.

— Здесь похоронены не только евреи!

– Хм-м… – Дейли потер подбородок.

— Да, верно, — ответил Некрасов, — верно. Здесь похоронены не только евреи. Но лишь евреи были убиты за то, что они — евреи…

– Что? Я слишком остро реагирую? Ты же знаешь, заменять родителей мне в новинку.

* * *

– А ты сама подростком никогда не убегала тайком из дома?

У Неизвестного сидели гости. Эрнст говорил о своей роли в искусстве. В частности, он сказал:

– Нет!

— Горизонталь — это жизнь. Вертикаль — это Бог. В точке пересечения — я, Шекспир и Леонардо!..

Судя по взгляду Трумэна, он явно не верил ей.

Все немного обалдели. И только коллекционер Нортон Додж вполголоса заметил:

– Это правда! Хочешь сказать, что все… что большинство подростков убегают?

— Похоже, что так оно и есть…

– Значит, ты была очень примерной девочкой, Мерси Килпатрик. Но я гарантирую, что твои братья наверняка сбегали не меньше дюжины раз, если не больше.

Раньше других все это понял Любимов. Известно, что на стенах любимовского кабинета расписывались по традиции московские знаменитости. Любимов сказал Неизвестному:

– Значит, это исключительно проблема парней.

— Распишись и ты. А еще лучше — изобрази что-нибудь. Только на двери.

– Ну, я сбегал на свидание с девушкой. Так что, думаю, тут пятьдесят на пятьдесят.

— Почему же на двери?

Мерси откинулась на сиденье.

— Да потому, что театр могут закрыть. Стены могут разрушить. А дверь я всегда на себе унесу…

– Да, я была примерной девочкой. Как и мои сестры. И это не значит, что я должна закрыть глаза на то, что Кейли вытворяет сейчас.

* * *

– Ты и не должна. Тебе нужно удостовериться, что она не наделает глупостей… – Трумэн кашлянул. – Она принимает противозачаточные? – тихо спросил он.

Спивакова долго ущемляли в качестве еврея. Красивая фамилия не спасала его от антисемитизма. Ему не давали звания. С трудом выпускали на гастроли. Доставляли ему всяческие неприятности.

Наконец Спиваков добился гастрольной поездки в Америку. Прилетел в Нью-Йорк. Приехал в Карнеги-Холл.

Килпатрик зажмурилась и зажала уши.

У входа стояли ребята из Лиги защиты евреев. Над их головами висел транспарант:

– Господи Иисусе… Замолчи.


«Агент КГБ — убирайся вон!»


– Значит, ты не в курсе. Думаю, вам стоит поговорить на эту тему, учитывая ее возраст.

И еще:


«Все на борьбу за права советских евреев!»


Я должна поговорить с ней о том, что она убегает по ночам, и о противозачаточных?!

Начался концерт. В музыканта полетели банки с краской. Его сорочка была в алых пятнах.

Спиваков мужественно играл до конца. Ночью он позвонил Соломону Волкову. Волков говорит:

– Советую не злиться, когда будешь говорить с ней. Многие подростки ведут себя так. Не хочу сказать, что это правильное поведение, но, пойми, оно типично для ее возраста.

— Может после всего этого тебе дадут «Заслуженного артиста»?

Спиваков ответил: