По крайней мере, буду хоть знать, что она домой между полдвенадцатого и полпервого вернулась, — решил он про себя. — Если она ночью так и не придет, а утром уже дома окажется.

О том, что будет, если она и ночью не придет, и утром ее дома не окажется, он старался не думать. Сама эта мысль была ужасна.

Он стоял, курил сигарету за сигаретой и неотрывно смотрел в окно. А как же иначе? Отвернешься, и тут она как раз и проскочит! А кто там у лифта на площадке стоит, отсюда не видно. Может, она, а может, кто другой. Можно, конечно, посмотреть потом, на какой этаж лифт поехал (Ксюша жила на 9-м этаже), но полной уверенности всё равно не будет. А если выйти посмотреть, где свет загорелся, в какой квартире, то, опять-таки, во-первых, можно ее прозевать, если это все-таки на лифте не она была, а во-вторых, можно потом еще, чего доброго, и у подъезда с ней столкнуться нос к носу. Стыда не оберешься, когда она поймет, что я за ней шпионю. А чего тут не понять? Чего же еще я у ее подъезда ночью делаю? В общем, лучше стоять, смотреть вниз и не шевелиться. Это самое разумное. И шуму меньше — соседи кипеш не поднимут и ментов еще, не приведи Господь, не вызовут: кто это тут в подъезде ночью торчит? киллер, что ль, какой? (ага! киллер, блядь! Арбенин! Отелло! «Если бы у меня был пистолет, я бы тебя застрелил!.. Если бы у меня был топор — я бы тебя зарубил!..» — «А ты меня лучше рогами забодай!») — и ее не прозеваешь.

Тем более, что ожидание его вовсе не тяготило. Он находился в таком нервном напряжении, что время летело для него совершенно незаметно. Стрелой! Как у охотника, сидящего в засаде. Чу!.. Кажется, ветка треснула? Машина, какая-то, вроде подъехала?.. Нет! Опять не то. А вот снова!..

Ксюша вернулась домой около трех часов ночи. Она была одна.

Рудников убедился, что она вошла к себе в квартиру (лифт поднялся на 9-й этаж, дверь хлопнула, с улицы было видно, как зажегся свет в ее комнате) и с огромным облегчением поехал домой. Конечно, надо еще будет выяснить, где это она до 3-х часов ночи сегодня шлялась, но все-таки вернулась она одна. Одна!

9.

На следующий день Рудников позвонил Ксюше и договорился о встрече. Ксюша его звонку явно обрадовалась. Услышав это (почувствовав по ее тону), Рудников сразу раскис, растаял и даже не стал устраивать никакого допроса с пристрастием и всякими там хитрыми подходцами, как он первоначально намеревался. Просто упомянул вскользь, что звонил ей вчера вечером, ее дома не было.

— Да, я у подруги на дне рождения была, — спокойно ответила девушка. — Поздно домой вернулась.

Н-да… «У подруги»… До трех часов ночи… И чем же вы там, интересно, занимались? С подругой? Разговоры разговаривали?.. Ладно, впрочем. У подруги, так у подруги. Что ей теперь, в самом деле, взаперти, что ли, сидеть? Пока я тут черт знает чем занимаюсь. От черной энергии избавляюсь, прости господи! Аккумулятор хренов! Это сказать кому! Как в песне поётся: «Сидит моя подруга (впрочем, там «зазноба», кажется) в высоком терему, и в терем тот высокий нет ходу никому!». В высоком, высоком!.. «Терему!» На 9-м этажу. Ладно, проехали.

Ревность вообще унизительна и оскорбительна. Для обоих. И для нее, и для меня. Если любишь человека, надо ему верить. А если начинаешь подозревать его, слежки за ним устраивать, то как бы даешь ему моральное право тоже тебя обманывать. Если тебе можно (а слежка — это ведь всегда обман!), то почему же ему нельзя? В общем, всё! Всё!! Хватит! На этом и остановимся. Наплевать и забыть! Дальше лучше всё это не ворошить.

Последующие две недели Рудников встречался с Ксюшей практически ежедневно. Они ходили вместе на выставки, концерты, просто гуляли. Рудникову было, по сути, все равно, как проводить время. Ему просто хотелось быть с ней рядом.

К концу второй недели ему вдруг попалась на глаза монетка. Он как раз пришел домой со свидания с Ксюшей, переодевался, и монетка выпала из кармана брюк. Рудников остановился, посмотрел на нее, потом бросил брюки на кровать, нагнулся и поднял монету с пола. Всё это время он не «проверялся», чтобы избавиться от приобретенной за последний год навязчивой привычки кидать монетку постоянно, везде и всюду, на улице и дома. Все время проверять свою удачливость. Теперь, после ухода из секты, в этом не было никакой необходимости. Удача его стабилизировалась на среднестатистическом уровне (Даже ниже! — не преминул выругаться про себя Рудников) — чего проверять-то? Теперь он обычный человек, как и все. Среднерядовой лох.

Рудников рассеянно покрутил монетку между пальцами, потом, доведенным до автоматизма жестом, подбросил ее высоко вверх и ловко поймал в воздухе. Решка! Ладно. Решка, так решка.

Решка… Решка… Орел… Орел… Решка… … Орел…

Рудников в ошеломлении смотрел на монетку.

0,38: 0,62! Как это? Что это такое!? Этого не может быть! Ему же сказали тогда в парке, что удачливость его не уменьшится, если он из секты уйдет? Твердо в этом заверили. Что происходит?

Он присел на корточки и быстро провел вторую серию.

0,37: 0,63!!

Сомнений не оставалось! Что-то с ним происходило. Что-то совсем не то. Он не думал, что тогда, в парке, сектант его обманывал. Он вспомнил того мужчину. Да нет! Просто видно было, что такой человек не будет обманывать. Он для этого слишком силён. Ему не было никакой необходимости никого обманывать. Это сразу чувствовалось. Значит, причина в нем самом. Что-то он не так, может, сделал?.. А что? Правила секты нарушил?.. А какие правила?

«Не демонстрировать никому фокус с монеткой, и зла никому не желать из сектантов».

Ну, со злом всё ясно. Какое там «зло», если я с ними не общаюсь уже несколько месяцев! А вот с монеткой? Черт!.. Вообще-то я Ксюше тогда показывал… Неужели из-за этого? Но у меня же, вроде, стабилизировалось потом всё!? Я же проверялся! Причем неоднократно. Ничего не понимаю! Ничего! Вот дьявольщина! Это так и с балкона упасть недолго. Или еще в какой-нибудь, там пиздец угодить. В переплёт. При таких-то коэффициентах. 0,37: 0,63! Охуеть можно! Опизденеть!! Та-ак!.. Так-так-так!.. Что же делать-то? А? Что делать-то будем? Надо ж что-то делать? А что? Что!?

Рудников схватил монетку, уронил ее от волнения, нагнулся, поднял и быстро провел еще одну серию.

Опять 0,37: 0,63.

Всё! Труба. Приплыли-приехали. Финиш!

Рудников почувствовал поднимающийся из глубины души чисто животный ужас. Он знал, как это бывает. Насмотрелся. Чик! И ты уже на небесах. Под колесами неизвестно откуда взявшегося здесь самосвала. Или в больнице с какой-нибудь, блядь, неожиданно обнаружившейся опухолью… «Подскользнулся-упал-очнулся-гипс!» Или… Или-или-или! Что делать?

Так!.. Так!.. Спокойно!.. Спокойно… Главное сейчас не паниковать. Ничего же еще не случилось. Всё наверняка еще можно исправить. Можно… Можно… Как?.. Как исправить?.. Как!!??.. Так, спокойнее!.. Думай! Думай-думай-думай! Итак, что мы имеем?

У меня вдруг снизился коэффициент удачи. Резко вдруг упал. До критической отметки. Рудников почувствовал, что паника его буквально захлестывает. Я не хочу! Не хочу!! Почему? Мне же обещали! Гарантировали! Почему!!?

Ладно, ладно, тише! Так… так… Почему у меня снизился коэффициент?.. Подождите-ка!.. Подождите!! Да какая разница, почему! Что мне мешает сходить на очередное собрание и опять его поднять?! Точно!! Господи! Фу-у-у!.. Ну, конечно же! Ну, я и дурак!.. Все же просто. Мне что тот сектант в парке говорил? (Так я его и не видел больше, кстати.) «Хоть раз в год!» Фу-у-у!.. Ну и ну! Прямо от сердца отлегло. Да-а-а-а!.. Твою ма-а-ть!..

Когда у нас пятница?.. Сегодня! Сегодня же пятница! Блин! Сколько времени-то?.. Восемь? Ну-у, отлично! Время еще полно. Хорошо, хоть с Ксюшей сегодня не допоздна гуляли. Значит, сейчас прямо и поеду! Переоденусь, душ приму… А то ведь… — при мысли, что ему сейчас предстоит, Рудников скривился от отвращения. — Ладно! Не до жиру. Быть бы живу. Не до чистоплюйства. Сейчас в норму все вернуть как можно скорее надо. А там видно будет. Можно, в конце концов, и посоветоваться с кем-нибудь из них там. Из руководства. Что, в самом деле, за хуйня!? Почему у меня упало всё? Не должно же, вроде? Они, кажется, к этому делу спокойно относятся. Что я завязать решил. Женюсь, скажу. Сами понимаете… Ну, не важно. Разберемся. Главное, вернуться к норме для начала. И как можно быстрее! А там уж видно будет.

Рудников быстро принял душ, переоделся и выскочил на улицу. Времени до девяти было в принципе еще много, но это, если ехать на машине. А Рудников, по здравом размышлении, на машине решил не ехать. Нет уж, на фиг! С таким коэффициентом. На метро надежнее.

Он крайне осторожно перешел улицу и, боязливо озираясь, пошел, крадучись, пешком к станции. Хулиганов, вроде нет?.. Бешеных собак тоже… Хотя, может и ворона бешеная с неба свалиться и укусить. Клюнуть. Прямо в глаз. Или в оба. А потом еще по темечку клювищем своим добавить. Тюкнуть-долбануть. И bye-bye! Спи спокойно, дорогой товарищ! В общем, всё может быть.

Только бы мне до секты доехать! Только бы доехать! Господи, спаси и сохрани! Грешен я, Господи, черной энергией заряжаться еду. Но куда мне деваться? А? Слаб я, Господи. Слаб человек. Жить-то хотца! Хочется жить-то! Господи, только бы доехать! Только бы! Только бы метро не взорвали — только бы вагон с рельсов не сошел — только бы-только бы-только бы-только бы!.. Только бы доехать!!

А вдруг они переехали!!?? Я же не был там уж несколько месяцев! — при этой мысли Рудников остановился как вкопанный, глядя перед собой широко раскрытыми глазами, и облился холодным потом. — Да нет! — пошел он наконец дальше. — Не может быть. Чего я гоню! С какого дьявола им переезжать?.. А вдруг!!!???..

Войдя в метро, Рудников почувствовал себя немного спокойнее. Ну, если теперь вагон не взорвется… Каким-нибудь, блядь, полоумным шахидом-террористом… Или франк-масоном… Или инопланетянином. Да, так все-таки почему у меня коэффициент-то упал? Должна же быть причина? Ладно, чего сейчас голову над этим ломать. На месте разберемся. В секте. Они мне там подробно всё разобъяснят. Как по нотам распишут. По полочкам всё разложат. Главное, до них сейчас добраться.

Господи, помоги! Аллилуйя! Или как там молятся? Может, аминь? В общем, только бы доехать! Аминь, аллилуйя, что угодно! Только бы доехать! С перрона не свалиться. С эскалатора не упасть. С лестницы не сверзиться. Вниз головой. Прямо на случайно пробегавшую мимо бешеную собаку.

Та-ак!.. Ну, вот, приехали. Слава богу! Аминь-аллилуйя! Теперь медленно… не спеша… — хотя времени-то уже до хуя! как бы не опоздать! — не торопясь и богу помолясь… выходим из вагона… во-от так!.. идем по перрону… осторожно!! осторожно! ни к кому лучше не приближаться! да!.. вот так… та-ак… эскалатор… стоим — не шевелимся!.. замерли… по сторонам не смотрим… никого не провоцируем… подъезжаем… собрался… во-от так!.. всё! теперь спокойно идем… идем… двери… так… выходим из метро… аккуратненько, никуда не торопимся… всё нормально? да, нормально… прекрасно… вот по этой до боли знакомой улочке идем и идем себе, и идем… идем… идем… всё знакомо… всё спокойно… смотрим под ноги… не отвлекаемся… не отвлекаемся… не отвлекаемся… ну, вот и всё… вот мы, кажется, и пришли. Знакомые места. Вот и школа. Ну!? На месте они? С богом!!

Рудников вошел в знакомую дверь. Го-осподи! Ну, слава богу. У-уф-ф! Он вытер вспотевший лоб.

В вестибюле за эти месяцы не изменилось, кажется, абсолютно ничего. Время здесь остановилось. Знакомый охранник сидел на знакомом месте и всё так же равнодушно на него смотрел. (Рудников чуть не бросился ему на шею и не расцеловал. До чего приятно все же, что есть в этом блядском мире хоть что-то незыблемое!) Рудников на всякий случай кивнул охраннику головой, давая понять, что он здесь не первый раз и порядки все знает. Парень никак не отреагировал.

На втором этаже тоже всё было по-прежнему. Пустой предбанник, второй охранник у двери. Рудникав уже опаздывал. Он быстро взял у охранника рясу, почти вбежал в раздевалку, наскоро там переоделся и, завязывая на ходу веревку, торопливо вошел в знакомый зал.

Сектантов за это время стало, как оказалось, еще больше. Гораздо больше. Секта явно процветала и разрасталась. Люди в кольце стояли теперь настолько плотно, что Рудников едва нашел себе место. Еле втиснулся. Только он успел встать, как противоположная дверь распахнулась, жрецы вошли в зал, и ритуал начался.

Причастие… музыка…. медленное вращение круга… Влево, вправо-вправо!.. Влево, вправо-вправо!..

Рудников давно не был на собраниях и сейчас почувствовал, что его опять охватывает общее безумие.

Влево, вправо-вправо! Влево, вправо-вправо! Всё быстрей и быстрей!!

Последнее время, когда он посещал собрания часто, он приобрел некоторый иммунитет, научился в какой-то мере себя контролировать, но сейчас, из-за длительного перерыва, иммунитет этот, судя по всему, у него пропал.

Влево, вправо-вправо! Влево, вправо-вправо!!

Кольцо людей вращалось всё быстрее и быстрее! Всё быстрее и быстрее!! Еще быстрее! Еще!! Еще!!!

А-а!.. Тем лучше! — успел подумать Рудников. — Что я себя не смогу контролировать. Чем больше расслаблюсь, тем больше энергии получу! Это сейчас самое главное!..

* * *

Когда Рудников пришел в себя, всё уже кончилось. Кольцо распалось, и сектанты нехотя, как во сне, потянулись к выходу. Рудников побрел вместе со всеми. Он вообще ничего не помнил. Вообще! Полностью отключился. Что уж он там делал?.. Или с ним там делали… Одному богу известно…

Да-а!.. не важно. Делов-то! Было и прошло. Главное, что у меня теперь с показателями?! Вот что действительно важно! Не зря я хоть сюда приехал-то?! А остальное… Да плевать! Переживем. Один раз…

Он вошел в раздевалку, быстро, не глядя по сторонам, переоделся и мгновенно шмыгнул за дверь. (Глазеть друг на друга здесь было не принято. Каждый старался побыстрее одеться и уйти поскорей и понезаметней.) Вниз по лестнице… дверь с охранником… (А охранники здесь, интересно, кто? Сектанты или нет? — вдруг мелькнуло у него в голове. — Они же ведь в собраниях-то не участвуют!) и вот он уже на улице.

Рудников, кусая себе губы от нетерпения, свернул в первый попавшийся двор, присел на корточки и достал монетку.

Так… Орел!.. Хороший признак. Орла у меня давно не было.

Орел… Орел… Решка… Решка… Решка… (Блядь!) Орел… (То-то же!) Орел… … Орел.

51: 49! 51: 49!!! Ура!! Виват! Виктория!! Не зря я все-таки!.. Фу, черт!.. Теперь хоть вздохнуть спокойно можно. Домой ехать, ничего не опасаясь. А то… Я прямо уже… Да-а… Рудников заметил, что руки у него дрожат. Блядь, здорово я все-таки перенервничал. Руки, вон, прямо ходуном ходят! Нервы не в пизду!

Он попытался закурить, чтобы упокоиться. Пальцы прыгали, спички ломались одна за другой. Закурив наконец только с пятой или шестой попытки, он некоторое время просто стоял, прикрыв глаза, подняв к небу лицо и глубоко затягиваясь. Потом выбросил сигарету и не торопясь двинулся в сторону метро.

10.

В субботу показатель Рудникова упал до 45: 55, в воскресенье — до 34: 66, в понедельник он уже был равен 23: 77.

Происходило что-то страшное. И абсолютно непонятное. Рудников сидел, тупо уставясь на лежащую на столе монетку. Решка! 22: 78! Еще хуже, чем в предыдущей серии. Там хоть 23 на 77 было.

Что все-таки происходит? Должно же быть хоть какое-то объяснение этому бреду и кошмару!? Совершенно немыслимому и ни в какие рамки уже не укладывающемуся. 22: 78! Да это ни в какие ворота не лезет! Этак я до конца недели не дотяну. Н-не-а!.. Не дотяну! Точно не дотяну. Как пить дать. И к гадалке не ходи.

Ну, думай, думай! Ты же ученый. Физик-теоретик, в конце-то концов! Пусть даже и бывший. Думай! Ищи причину. Тебя же учили. Анализировать и обобщать факты. Воспринимай это просто как научный эксперимент. По какой-то необъяснимой причине и каким-то необъяснимым образом провалившийся. И вот теперь это объяснение и эту самую причину тебе и надо найти. Срочно! Позарез!! А иначе — моменто море. Моментально. В море.

Как ни странно, на этот раз Рудников чувствовал себя несравненно спокойнее, чем в пятницу, когда всё только началось. И, по крайней мере, сохранил полную способность ясно мыслить. В пятницу-то он, охваченный безумным страхом, вообще почти ничего не соображал.

(Ко всему человек привыкает, — философски подумал в этой связи Рудников. — Даже к пиздецам. Ничем его, по большому счету, не проймешь!)

Ладно, итак, что мы имеем? Показатель падать не должен, а он падает. Падает, падает и падает!.. Как зимний снег. Как последняя сволочь! Что падать он не должен — это мне тогда в парке сказали. При первой встрече. Конечно, гарантий никаких, но мне почему-то кажется, что мне там не врали. А зачем им? Ну, как бы то ни было. Проверить тут все равно ничего нельзя, а потому просто примем на веру. Как аксиому. Что падать не должен. И тем не менее — падает!

Значит?.. Что это значит?.. Значит, есть причина. Какая-то дополнительная причина, которую я пока никак не могу понять. Вычислить. Учесть. Ухватить! Причем постоянно действующая. Непрерывно. На протяжении всего последнего времени. Раньше-то ведь у меня такого не было.

Стоп! Стоп-стоп-стоп. Все мои беды начались, когда я решил уйти из секты. Так? Так. До этого всё шло нормально. А как решил уйти… Или нет! «Как решил уйти» — тоже все было нормально. Мой показатель упал до среднестатистического и замер. Застыл. Стабилизировался. То есть все произошло именно так, как меня с самого начала и предупреждали. Я стал самым что ни на есть обычным лохом. Коих кругом толпы бродят. Стада. Травоядных. А вот потом что-то где-то не срослось, и всё у меня пошло наперекосяк. Вразнос. Показатель покатился. Под гору. Как снежный ком.

Так! Когда это произошло? Точно?.. В какой именно момент? А?.. Так… Так… Когда?.. Я завязываю… сообщаю об этом Ксюше… мы перестаем встречаться… я месяц как мудак у телевизора торчу… так… здесь еще всё нормально… показатель падает, конечно, но медленно, как положено, так как я на собрания не хожу… так… и наконец, стабилизируется. На отметке 49 с чем-то там. Я еще, помнится, горевал, какой же я, мол, неудачник. «Неудачник», блядь! Знал бы я тогда!..

Так, ладно. Что дальше-то было?.. А что было? Ничего дальше не было. Дальше всё у меня нормализовалось, мы с Ксюшей начали встречаться.

Рудников вдруг почувствовал, что внутри у него что-то оборвалось.

«Мы с Ксюшей начали встречаться»! Ну и что?! Что? Ксюша-то здесь причем? Ну, начали и начали. Причем здесь Ксюша? И простите, простите! до этого-то у меня было всё нормально! Мы же с ней и раньше встречались, до всех этих пиздецов, когда я еще в секту ходил — и ничего! Показатели у меня были преотличные. Конечно, я на собраниях подпитывался всё время, но не важно! Они же не снижались. То есть Ксюша никаким постоянно действующим негативным фактором не была. Так что не на-адо! Не надо! Не надо валить с больной головы на здоровую. Ксюша здесь совершенно не при чем.

Ладно, давай всё сначала. Что я шарахаюсь из стороны в сторону! Нужно мыслить логически, последовательно и систематически. Как учили.

Итак. Из-за чего может снижаться показатель? Вот главный вопрос. От этой печки и надо плясать. Из-за чего? Первое. Из-за нарушений правил секты. По крайней мере, какие-то смутные угрозы на этот счет я слышал. Ничего конкретного, но будем считать, что из-за этого может. А-а!.. Как же «ничего конкретного»? Мне прямо было сказано: не пей воды, козленочком станешь. Не показывай фокус с монеткой, удачу можешь спугнуть. А я показал. Ксюше, кстати. Черт, все время Ксюха всплывает!

Нет, ну подождите! Потом-то у меня всё стабилизировалось на нормальном уровне. А вниз покатилось, когда мы встречаться начали. Дьявол! Это что же получается? Что мне надо теперь держаться от нее подальше, что ли? Раз я ей всё рассказал?

Да ну, бред! Не то это всё. Не может этого быть. Это же явление чисто энергетическую природу имеет. Черная пси-энергия. Как она может у меня удачу оттягивать? Для этого ей надо постоянно черной пси-энергией подзаряжаться. Подпитываться. На собраниях бывать.

Рудников ощутил внезапно самый настоящий ужас. Он даже со стула привстал!

А какой был день, когда я ее в подъезде караулил? Когда она в три часа ночи домой вернулась. Пятница!! Ночь с пятницы на субботу. День собрания.

Та-ак… Подождите. Подождите-подождите-подождите-подождите! Не надо! Вот не надо поспешных выводов! Как она могла о секте — то узнать? Адрес? Случайно? Просто от кого-то? За тот месяц, пока мы не встречались? Хм… Теоретически это, конечно, возможно, но вряд ли. Во-первых, такое совпадение… а во-вторых, она же знала, что это для меня гибельно. С ней встречаться. Если она сектанткой стала. Должна же она была меня хоть предупредить!?

Да нет, нет, подожди! Не в этом даже дело! Если она заинтересовалась сектой, то почему у меня сразу не спросила? Где и что?.. Что я ей вообще тогда сказал-то?

Рудников стал припоминать тот разговор с Ксюшей. Когда он показал ей опыт с монеткой. Да! нейтральный совершенно разговор был. Она даже вопросов никаких не задавала. Молчала, как обычно. Или задавала? О чем мы хоть вообще говорили-то?

Так, ну я монетку стал при ней кидать… Она спросила: это фокус? Я говорю, что нет, мол, не фокус, и про секту ей всё рассказал. Сатанисты, мол, хуё-моё!.. Так… Ну, и дальше чего? Дальше… Дальше она про кино вспомнила, что, мол, кино какое-то такое видела, тоже про секту, как они там хороводы в лесу вокруг костра водят. И спросила: а вы что, тоже в лесу? за городом? Я говорю, что нет, прямо в центре города, и станцию метро назвал.

Ужас исчез, уступив место какой-то глухой, безысходной тоске. Он уже все понял.

…И сказал, что в здании школы. В двух шагах от метро «Сокольники» в здании школы. То есть найти она могла запросто. Если захотела. Много ли школ около «Сокольников»? Одна наверняка и есть! Одна-единственная! Ну, две, в крайнем случае. Да и то вряд ли. В общем, встал в пятницу вечером, постоял… Ни одна, так другая. Про пятницу же она, кажется, тоже знала? Или не знала? Да это уж и не важно! Не пятница, так суббота. Когда еще могут собрания проходить?! Да можно хоть каждый день стоять, если уж на то пошло! Было бы желание. Да и школа там наверняка одна. Какие еще «две»!

Но почему?!! Почему?! Почему она даже не предупредила?

«Почему-почему! Да потому что не знала, как ты к этому отнесешься! — сказал внутри него какой-то холодный и безжалостный голос. — Зачем ей лишние проблемы? А на тебя ей наплевать. Даже лучше, если с тобой что-нибудь случится, и ты исчезнешь. На фиг ты ей теперь нужен?! Она теперь сама хозяйка жизни. Как Леди Зю.»

При упоминании о Леди Зю в мозгу его вдруг что-то щелкнуло, и словно рухнул сразу в памяти какой-то невидимый барьер. Он вдруг всё вспомнил.

Последняя оргия… Клубок обнаженных переплетенных тел, мужских и женских, и в центре совсем молоденькая, юная девушка в маске, неистово и жадно совокупляющаяся и совокупляющаяся, кажется, вообще со всеми сразу, во всех мыслимых и немыслимых позах.

Какие-то просто упражнения по спортивной акробатике! — брезгливо думает, глядя на нее, Рудников.

Ждущая своей очереди Леди Зю, стоящая рядом в своей сбруе, с пристегнутым искусственным фаллосом, встречается с ним взглядом, насмешливо ему улыбается и, не отводя от него глаз, не спеша подходит к девушке, грубо хватает ее за волосы и рывком приподнимает голову…

Рудников облизал пересохшие губы. Это была Ксюша! Эта молоденькая девушка была Ксюша!

Рудников почувствовал, что ему не хватает воздуха.

Неужели правда? Да это я сам себе уже напридумывал! Она же в маске была, та тварь! Потаскушка эта. С чего я взял, что это?.. Не могла!..

— Чего там «не могла»! — издевательски подсказал ему всё тот же неумолимый голос. — Если она на собраниях бывает, значит… ясное дело!.. Как и все… Это же необходимая часть ритуала. Причем, чем больше, тем лучше! Вот девочка и старается. Коэффициентик себе поднимает. Благо, молоденькая пока, здоровья много… А иначе зачем вообще туда ходить!?

— Но она же… У нас же с ней ничего не было еще даже ни разу!.. Она же девочка еще!.. Ребенок! Она что, и девственностью ради этого пожертвовала!? — беспорядочно, словно хватаясь за соломинку, попытался возразить Рудников.

— А с чего ты всё это взял? — снова раздалось у него в голове. — Что она девочка и всё такое прочее? Это ты сам себе навоображал. Просто тебе хотелось так считать, вот и всё. «Не было у нас с ней ни разу!» А ты просил хоть раз? Попросил бы с самого начала, может бы, тебе и дали? Всё так же молча и загадочно улыбаясь. Правильно! А чего тут зря болтать!?

— Замолчи!! Замолчи!! Замолчи!! — в бешенстве закричал Рудников на самого себя. — Заткнись!! Не может этого быть!! Не может!

Так, ладно! — начал лихорадочно соображать он, чуть успокоившись. — Ладно… Хорошо… Предположим. Бред, но предположим. Допустим на секундочку. Можем мы тут что-нибудь выяснить? Как-нибудь убедиться, проверить? Что-нибудь про нее узнать?

Из небытия выплыл вдруг самодовольно улыбающийся Витька Ильин с наставительно поднятым вверх указательным пальцем.

Д-да… Хороший был парень… Рак у него потом обнаружили… Я уже тогда в секту ходил… Д-да… Так чего он там говорил-то? Что-то как раз, вроде, на эту тему?

Он наморщил лоб, припоминая.

Курилка… клубы сизого дыма… Витька менторским тоном вещает…

«Сегодня, старик, выяснить всё про любую тёлку не проблема. Раз плюнуть. Если у тебя, конечно, хоть одна извилина в голове есть. Просто идешь в ее женскую консультацию, денег немного в регистратуре даешь — и берешь на часок ее амбулаторную карту. А там уж всё написано! Всё как на ладони! Вся ее внутренняя сучность. Внутриматочная».

Рудников вскочил и, одеваясь на ходу, помчался на улицу. Им овладела какая-то болезненная потребность действовать, окончательно убедиться в том, что, по сути, ему уже и так было ясно. Зачем ему это надо было и что он собирается делать потом, он не знал да об этом пока и не задумывался. Он был настолько возбужден и взволнован всеми обрушившимися на него открытиями, что, по сути, полностью утратил способность соображать, спокойно и трезво мыслить. Сейчас он видел перед собой только одну-единственную цель: женская консультация. Съездить туда и прочитать ее амбулаторную карту! Добьемся сначала этого, а там уж видно будет. Посмотрим. Пока с этим надо разобраться. Фактов же у меня пока нет никаких. Одни только домыслы. А вдруг всё не так?

Он выбежал на улицу, вскочил в машину и резво рванул с места.

Подъехав к Ксюшиному дому, Рудников остановился, вылез из машины и, увидев выходящую из соседнего подъезда женщину, быстро подошел к ней.

— Простите, а Вы не подскажете, где тут ближайшая женская консультация? Этот район обслуживающая?

Женщина остановилась, несколько удивленно на него посмотрела и задумалась.

— Консультация?.. А, ну это на улице… — она назвала улицу. — Вот дом только не помню…

— Спасибо! — перебил ее Рудников, повернулся и побежал к машине.

Он почему-то совершенно четко знал, что ему надо делать и как действовать.

Улицу я знаю… Всё! Там еще раз спрошу или просто всю улицу из конца в конец проеду. Найду!

Однако на практике всё оказалось далеко не так просто. Никто из прохожих не знал, где эта проклятая улица находится. В конечном итоге выяснилось, что это вообще на другой стороне проспекта. Чтобы не делать крюк, Рудников бросил машину, а сам по наземному переходу перешел проспект и снова начал поиски. Уже пешком. Тут, наконец, удача ему улыбнулась. Первый же прохожий уверенно указал ему женскую консультацию.

Рудников вошел в консультацию и ни секунды не колеблясь подошел к первой же встретившейся ему в коридоре пожилой женщине в белом халате. Казалось, сама судьба вела его.

Каких-то сто долларов — и вот он уже листает дрожащими от нетерпения руками амбулаторную карту Самойловой Ксении Евгеньевны… Год рождения… Так… Не то… Не то… А это что?! Два аборта… Первый в четырнадцать лет… Второй…

Рудников почувствовал, что он не может больше читать. В висках стучало, глаза застилали слезы. Он постоял немного, наконец кое-как справился с собой и, держа карту в руке, сказал срывающимся голосом ждущей его сестре:

— Вы знаете, я сейчас ксерокопию с некоторых страниц на почте сделаю и через час ее Вам верну.

— Нет-нет, что Вы! Выносить карты категорически запрещено! — перепугалась женщина.

— Да я всего на час, — успокаивающе заверил ее Рудников, доставая из кармана еще одну стодолларовую бумажку. — Ну, сами понимаете, чтобы потом спокойно почитать. А то здесь… второпях…

— Ну, ладно, — решилась медсестра, забирая деньги. — Только не больше часа!

— Хорошо, хорошо! Не беспокойтесь! За час я вполне управлюсь.

Рудников уже бежал к двери, засовывая на ходу карту в свой кейс.

Чтобы добраться до машины, надо было опять пересечь проспект. Он дошел уже до середины, когда красный свет светофора сменился на зеленый, и плотный поток машин медленно тронулся с места. Рудников мгновенно прикинул, что перебежать он вполне успевает и резко рванул наперерез потоку. Неожиданно кейс у него раскрылся, и все бумаги вывалились на асфальт.

Рудников в недоумении остановился, обернулся и нагнулся за ними. Дикий визг тормозов, удар!.. боль!.. — и всё вокруг навсегда погрузилось для него в черную тьму.

Выпавшая из кармана в момент удара монетка со звоном упала на асфальт. Решка!!

* * *

— Слышь, Ксюх! — окликнули девятиклассницу Ксению Самойлову два ее одноклассника: Боря Швецов и Валерка Знаменский.

— Ну? — остановилась Ксения и вопросительно на них взглянула.

Вместо ответа Боря достал из кармана 50-и-долларовую купюру и показал девушке.

— Ого! — усмехнулась та. — Откуда лавэшки? Тачку чью-нибудь опять вскрыли?

— Точно! — тоже усмехаясь, в тон ей ответил Боря. — Вскрыли. И в бардачке баксы нашли. Повезло.

— Повезло… — со странным выражением повторила вслед за ним девушка. — Понятно. А резинки, мальчики, у вас есть?

— Нет, — переглянувшись с другом, неуверенно ответил Боря.

— Тогда только в пасть!


* * *
И спросил у Люцифера Его Сын:
— Почему та женщина предала того мужчину?
И ответил Люцифер Своему Сыну:
— Потому что он был слаб.
И опять спросил у Люцифера Его Сын:
— Разве это правильно?
И ответил Люцифер Своему Сыну:
— Если тебя предают, значит, не ценят. Значит, ты ничего не стоишь. Каждый получает в жизни только то, чего он стоит. Не больше и не меньше.


Сын Люцифера. День 9-й


И настал девятый день.
И сказал Люцифер:
— Если хочешь сделать человека несчастным, просто дай ему всё, что он хочет.
И спросил у Люцифера Его Сын:
— Почему?
И ответил Люцифер Своему Сыну:
— Потому что он всегда хочет слишком многого.


Интервью

«Чем больше будешь испытывать, тем больше будешь удивляться… Ибо зерно злого семени посеяно в сердце Адама изначала». Третья книга Ездры.
Ведущая (В):

Здравствуйте, дорогие наши телезрители! Сегодня у нас в гостях самый известный и самый, наверное, загадочный писатель современности — Сергей Эдуардович Баринов.

Писатель (П):

Здравствуйте.

В: Сергей Эдуардович! Я сама являюсь самой искренней Вашей поклонницей и почитательницей, прочла все Ваши книги, все без исключения. Причем по несколько раз. Все они мне очень нравятся, я просто восхищаюсь силой Вашего таланта и считаю, что это нечто, совершенно исключительное по своей силе. Что Ваше творчество — это вообще целое явление в литературе!

Когда читаешь Ваши романы, то как бы сливаешься с героем, буквально им становишься! Как Вам это удается?

П: Ну, любое творчество, рождение нового — это всегда тайна. Невозможно объяснить, «как это удается».

Вспомните гениальные строки: «Я помню чудное мгновенье». Всего четыре слова! Но напишите их — и Вы станете Пушкиным. И ведь это не какие-то особые, тайные слова, доступные только посвященным! Нет, слова самые обычные, повседневные, всем известные. Но попробуйте сами написать нечто подобное!

Подобного рода примеры наиболее убедительны. Поскольку, когда речь идет о каком-то большом романе, скажем, «Войне и мире», то тут каждому интуитивно ясно, что написать подобное ему лично не под силу. Сделать такое мог только Толстой. Слишком много слов, которые нужно расположить в правильном порядке. Скомпоновать.

Сама масштабность деяния является как бы частью его гениальности.

Но вот здесь — всего четыре слова! Всего четыре! Тайна рядом, вот она! дразнит, манит тебя своей кажущейся доступностью; кажется, что ее можно поймать, схватить рукой!.. Но не тут-то было. В последний момент она всегда ускользает. Как солнечный зайчик. Вот он! Но попробуй, схвати!

В: Так Вы считаете, что в творчестве вообще нет никаких законов?

П (задумчиво): Вы знаете, первым моим желанием было ответить Вам утвердительно. Категорически! Что да, никаких законов нет!

Но мне неожиданно пришла на ум самая известная строчка второго нашего гениального писателя, Гоголя: «Чуден Днепр при ясной погоде».

У Пушкина: «Я помню чудное мгновенье».

У Гоголя: «Чуден Днепр при ясной погоде».

Обратите внимание: и там, и там слово «чудный».

«Чудное мгновенье»… «Чуден Днепр». То есть в двух наиболее известных строчках двух наших гениев, причем строчках совсем коротких — из четырех и пяти слов, соответственно, и там и там встречается слово «чудный». Слово, между прочим, совершенно нераспространенное, редкое. Не какое-нибудь там общеупотребительное личное местоимение типа «я-он» или нечто подобное. Нет, отнюдь!

Если это случайность, то совершенно удивительная. Чудная! Так что, возможно, законы и есть. Но, в любом случае, они совершенно непостижимы! По крайней мере, пока.

В общем, «чудны дела твои, Господи!».

Опять, кстати, «чудны»! В одном из самых известных библейских выражений. И, заметьте, именно: «чудны». Не «чудесны», а именно «чудны»! «Чудное», «чуден», «чудны». Так что, возможно, законы и есть.

В(несколько растерянно): Да-а… Действительно… Я как-то раньше не обращала внимания… Очень интересно…

Ну, хорошо. Вот Вы упомянули Пушкина и Гоголя. А кого еще Вы любите? Назовите Ваших любимых писателей.

П (уверенно, сразу и не колеблясь): Салтыков-Щедрин.

В(удивленно): Салтыков-Щедрин? Я, честно говоря… А! «Губернские очерки», «Сказки», «Господа Головлёвы»?..

П: Да нет, как раз именно эти произведения я считаю у него наиболее слабыми. «Дневник провинциала в Петербурге», «За рубежом», «Письма к тётеньке», «Господа Молчалины», «Господа Ташкентцы»…

В (еще более удивленно): Даже не слышала никогда! (После паузы.) Ладно. Салтыков-Щедрин. А еще кто?

П (задумывается): Да всё, пожалуй.

В (с огромным удивлением): Как «всё»!? А Достоевский, Толстой, Чехов!? Вы их не любите? Или тот же Пушкин?

П: А Вы давно читали «Войну и мир»? Или «Братьев Карамазовых»?

В (несколько смущенно): Ну-у… Откровенно говоря… Наташа Ростова… Да только в школе, пожалуй.

П: А перечитывали с тех пор хоть раз?

В (так же смущенно): Нет.

П: Вот видите. И в то же время Вы называете Толстого великим писателем, а «Войну и мир» — бессмертным произведением. Чем же он тогда велик? Если его никто не читает?

Всё это сплошное лицемерие. Люди называют великими авторов, которых никто не читает. Кроме разве что специалистов-литературоведов. Чушь всё это! Поклонение идолам.

Нет бессмертных произведений, как нет бессмертных людей. И в этом высшая мудрость! Если бы люди были бессмертными, мы бы до сих пор так и пребывали все под властью Чингисхана. Или какого-нибудь там Навуходоносора, которые так и не упустили бы никогда свою власть. Никакого прогресса бы вообще не было, или он замедлился бы в тысячи, в миллионы раз!

Да что там Навуходоносор! Подумайте, что было бы, если бы Сталин был бессмертным. Или Ленин! Мы бы и сейчас Беломор-канал строили. Это в лучшем случае. А в худшем — они покорили бы весь мир и остановили историю и прогресс. Время прекратило бы свое течение. Закукливание! Коллапс! Свернутая система. Анабиоз. Впавший в кому организм с минимальной жизнедеятельностью и метаболизмом, который может существовать в таком состоянии сколь угодно долго. Вечно!

Смерть — непременное условие прогресса. Великие должны умирать! Иначе рано или поздно они неизбежно становятся непреодолимым препятствием на пути жизни, развития. Жизненный поток растекается и загнивает. Всё покрывается плесенью веков, тонет в безразличной бездне, даже не отведав от плода жизни. Апатия, безразличие. Никому ни до чего нет дела. Никому ничего не интересно, ничего не жаль, ничего не происходит и некого воззвать к деятельности. Завтра — точное повторение вчера.

Тупик. Конец. Болото с квакающими лягушками, беспрерывно возносящими хвалы своему хозяину. Повелителю и господину.

Точно так же и литературные произведения. Они тоже стареют и умирают, как люди.

В конце концов остается только память. Гробница, на которую можно придти поклониться, но не более того. В этом смысле любой современный комикс лучше всего Толстого, как живой осел лучше мертвого льва.

В: Но почему мертвого?! Того же Толстого всё же читают, хоть, я согласна, и меньше, чем раньше и чем принято думать. И будут читать, я уверена, и через сто лет. А комикс забудут завтра же. Вот он действительно умрет. Это однодневка.

П (смеясь): Правильно-правильно!.. Сдаюсь. Вы меня поймали. Это я слегка погорячился в пылу полемики. Тот же «Война и мир», скажем, еще не мертв. Просто это уже глубокий старик, дедушка, никому особенно не интересный, но вызывающий уважение своим почтенным возрастом и сединами. Аксакал-долгожитель, который проскрипит еще пожалуй, лет сто, а то и все двести.

Этакая полусонная черепаха Тортилла. Дремлющая в иле на дне пруда. А комиксы — это эфемерные подёнки-однодневки, весело резвящиеся над его гладью. Завтра их не будет, и на их месте придут новые. Другие. Мириады и мириады других. А потом, в свою очередь, исчезнут и они. А Тортилла так и будет дремать в своей тине.

Но, скажите по совести, разве это жизнь? А ведь когда-то и она была прекрасной бабочкой, самой прекрасной из всех! Которой все действительно восторгались. Но сегодня всё это в прошлом. «Дела давно минувших дней».

В: Ладно, давайте вернемся все-таки к Вам. Или нет, подождите! Но ведь Салтыкова- Щедрина Вы все же назвали? Чем же он в Ваших глазах отличается от того же Толстого?

П: Его можно перечитывать. Это единственный, на мой взгляд, автор, которого можно перечитывать. Причем постоянно.

У меня постоянно лежит на столе какой-нибудь том из его собрания сочинений, которое я непрерывно перечитываю. Просто по кругу. Заканчиваю и сразу же начинаю снова. Других таких авторов я не знаю. Впрочем, это вопрос вкуса. Дело сугубо личное.

Единственная проблема — что я его уже почти наизусть выучил. (Смеется.) Скоро читать будет нечего. Хотя, последнее время я и так почти уже ничего не читаю. (Мрачнеет.) Времени нет. В основном пишу.

В: Да, давайте наконец поговорим и о Вашем собственном творчестве. Как я уже сказала в начале передачи, я сама являюсь Вашей горячей поклонницей, восхищаюсь Вашим талантом и просто преклоняюсь перед Вашим мастерством, не побоюсь всех этих громких слов и громких эпитетов. Они, на мой взгляд, вполне заслужены.

Но, знаете, Ваши романы оставляют какое-то странное впечатление. Точнее, не каждый в отдельности, а все вместе, в целом. Ваша эволюция как писателя. Выбор тем.

Все романы написаны гениально! просто сверхгениально!.. Это нечто, по мастерству вообще невероятное! — все до единого! и вот Вас-то как раз можно перечитывать и перечитывать, если это критерий мастерства — всё это бесспорно!

Но вот тематика… Первые Ваши романы были какие-то чистые, светлые, проникнутые стремлением к добру, герои все там были положительные. Это были сильные, смелые люди, вызывающие безусловную симпатию.

Но чем дальше, тем всё мрачнее и мрачнее они становились. Последние же — это вообще какой-то непрекращающийся ужас! Какие-то тёмные бездны человеческой психики. И заглядывать страшно, и оторваться невозможно!

Почему? С чем это связано?

П (после долгой паузы): Я расскажу Вам сейчас одну сказку. Притчу. Жил-был на свете один человек. Самый, что ни на есть обычный — ну вот, как я. Я ведь тоже писать начал очень поздно. Вы, наверное, знаете?

В: Да, да, конечно! И сразу же такие гениальные, абсолютно зрелые вещи! Вы как будто взялись из ниоткуда!

П (с кривой усмешкой): Ну, не совсем так. Не совсем из ниоткуда. Я вообще-то писал и раньше…

В (с огромным изумлением): Вы писали и раньше??!!

П (с той же усмешкой): Д-да… Пописывал. Было дело… Правда, под другой фамилией. Под псевдонимом.

В (с еще большим изумлением): Но почему же об этих Ваших произведениях никто ничего не слышал!?

П (неловко усмехаясь): Потому что они ничего не стоят. Они бездарны. Мукулатура! Мусор. Обычная графомания.

Да-с… Впрочем, сейчас это уже не важно.

Ну так вот. Продолжим лучше нашу сказку. Итак, жил он себе жил, колготился, бился как рыба об лед, а всё без толку! И наконец не выдержал, разодрал на себе одежды и возопил громким голосом:


«Господи! Ну почему, почему я такой несчастный и бесталанный?! Ну, сколько же можно!? Смилуйся, Господи! Сжалься! Помоги мне! Сделай меня талантливым!»
И сжалился над ним Господь и послал к нему Своего ангела. И явился к нему тот ангел и сказал:
«Радуйся! Услышал Господь твои молитвы. Станешь ты теперь талантливым. Даже гениальным. Сверхгениальным! Писателем, каких еще свет не видел! Да будет так!
Отныне твоими устами будет говорить сам Бог. Иди, неси людям свет, добро, правду. Открой людям свою душу. Никто не сможет противиться силе твоего слова!»


(Писатель замолчал.)

В (тихо, во все глаза глядя на горько улыбающегося каким-то своим мыслям Писателя): И что же было дальше?

П (всё так же горько улыбаясь): А что было дальше? Человек, естественно, начал писать. Поначалу на душе у него было светло и радостно, и книги получались светлые и радостные. Полные добра, света и положительных и чистых героев и героинь.

Но человек ведь не бог и не ангел. В нем всего понамешано. И добра, и зла. В душе у него есть не только светлые стороны, но и темные. Разные тайные мысли и мыслишки, порочные желания. Когда первая эйфория прошла, темная сторона ожила. И человек вдруг с ужасом обнаружил, что не может и о ней не писать. Его гений стал его проклятием. Он не мог не писать. Не выворачиваться публично наизнанку. Не открывать людям свою душу.

А что там было, в этой душе?.. В мелкой душонке обычного, заурядного, мелкого человечишки? Такие мелкие же мыслишки и желаньишки. Грязь и слякоть.

Все-таки талант, гений не на пустом месте произрастают. Не на пустыре. Это неотъемлемая часть личности. А тут взяли и курице дали крылья орла. А зачем они ей? Куда ей летать на них по своим куриным делам? Она как копалась в навозе во дворе, так и копается. А крылья ей только мешают. И выставляют ее к тому же на всеобщее посмешище. Поскольку на них, как выяснилось, еще и летать обязательно нужно. Парить в небесах. Чтобы все на эту глупую кудахтающую курицу снизу любовались. Как она там парит. Во всей красе.

Орлиные крылья только орлу нужны. Но нельзя же просить, чтобы тебя вообще в орла превратили! Это все равно, что о смерти просить. Это ведь уже не ты будешь. А нечто совсем другое. Орел. Совсем другая птица. В которой нет ничего твоего, ничего куриного.

В (еще тише): И потом?..

П: Сначала начались проблемы с женой. Когда он впервые описал свои мужские сексуальные фантазии. Поскольку по силе воздействия это была уже даже не литература, а реальность, сверхреальность! как и было обещано ему ангелом — а жена почти никак не отреагировала, он заподозрил, что она его не любит. Ведь фактически он изменил ей на ее глазах! Сексуальные сцены были описаны очень ярко. А ее это как будто и нисколько не тронуло…

В (перебивая): Да, у Вас тоже очень сильные, честно говоря, описания сексуальных сцен. Я как раз собиралась об этом потом у Вас спросить. Как Вам это удается?

П (равнодушно): Ну, это очень просто. Я просто образно представляю себе эту сцену и потом тщательно её описываю, максимально подробно фиксируя детали. Этакий репортаж с места событий. Словесная живопись, словопись.

А поскольку описание всегда можно сделать чуточку идеализированным, приукрасить его, описать идеальный секс, когда всё получается, всё удается, у обоих партнеров всё происходит синхронно — то и впечатление, соответственно, оказывается даже сильнее, чем в реальной жизни. Ведь в реальной жизни у одного из партнеров может быть просто плохое настроение, что-то не заладиться — ну, сами понимаете…

А тут всё всегда именно так, как надо. Реализация мечты.

В (с интересом): И что, Вы можете так что угодно представить себе и описать?

П (по-прежнему равнодушно): Да, естественно. Вот, например, секс с Вами прямо сейчас, прямо здесь, в студии. (Внимательно и как-то холодно-оценивающе глядя на Ведущую): Вы встаете со стула, спокойно и неторопливо подходите ко мне…

В (с полушутливым испугом): Э-э-э!.. Хватит!.. Хватит!.. Я Вам верю.

Давайте лучше вернемся к Вашему рассказу. К Вашей сказке. Ну, и что там дальше было?

П: А на чем мы остановились?

В: На проблемах с женой. Как он сексуальные мечты свои начал описывать, а она не отреагировала. И он заподозрил, что она его не любит.

А кстати, а если бы она отреагировала, что было бы?

П: (пожимая плечом и усмехаясь): Не знаю, это же сказка. По сказке не отреагировала. Впрочем, я думаю, что ничего бы не изменилось. Он бы ее в чем-нибудь другом тогда заподозрил. Например, в том, что она его не понимает, сомневается в нем, а значит, опять-таки не любит. Не знаю, короче. По сказке, повторяю, не отреагировала, и в нем зародились сомнения в ее искренности.

Дальше больше. Появилась ревность. Подозрительность. Наверное, у нее есть любовник? И если она его не любит, то почему не уходит? Из-за денег? Он ведь теперь стал богатым человеком. Романы его расходились огромными тиражами.

В общем-то, все эти проблемы — денег, ревности, подозрительности — весьма банальные, очень многим мужьям свойственные и во многих семьях так или иначе присутствуют; но у него, в отличие от всех остальных, обычных мужей, в руках было абсолютное оружие, и он не преминул им воспользоваться. Он был как дикарь, папуас с автоматом Калашникова, и он не задумываясь пустил этот автомат в ход в своих папуасских разборках.

Искушение было слишком велико. Да он и не мог ему противиться, даже если бы и захотел. Он должен был писать. Писать, писать и писать! О том, что творится у него в душе.

И он написал новый гениальный роман. О том, что на тот момент его больше всего волновало. Об адюльтере. Супружеской измене. О замужней женщине, имеющей любовника. Роман, оправдывающий и объясняющий ее поведение. Специально, чтобы понаблюдать за реакцией жены. Жене, естественно, понравилось. Ну, точнее, прямо она, конечно, ничего не сказала, но он же видел!

А как ей могло не понравиться, если не нравиться им написанное просто не могло?! Да и кто была его жена? Это же не была какая-нибудь там Жанна Д, Арк, Орлеанская Девственница, несгибаемая и непоколебимая.

(«Непокобелимая!» — автоматически хихикнула Ведущая.)

Нет, это была обычная средняя женщина, с обычной средней моралью. Именно такая, про которых в Библии и сказано: «Не искушай!» А он-то как раз именно и искушал!

Силой своего нечеловеческого таланта он заставлял читателя испытывать те же чувства, что и его отрицательные герои. Понимать их, сочувствовать им! А значит, оправдывать. А значит, менять мораль читателя, подрывать ее основы. Заставлять читателя становиться на точку зрения негодяя и преступника. Сливаться с ними, самому на время становиться негодяем и преступником! Пробуждать те темные стороны, которые есть в каждом.

Ведь если Вы можете представить себе психологию преступника, значит, в Вас есть что-то от него.

Каждая женщина может легко сыграть на сцене проститутку, шлюху, понять ее психологию, психику, логику ее поведение. Но попробуйте понять психику и логику поведения, скажем, жужелицы! Потому что от жужелицы в вас ничего нет, а от шлюхи и проститутки — есть.

Короче говоря, если бы он написал роман о прелестях людоедства, о наслаждении от поедания человеческого мяса — читателю бы тоже понравилось.

С одной стороны, все это он прекрасно понимал, но понимал так же ясно и то, что прочтение его романа равносильно реальности, равносильно действию. И коль скоро жена прочла… Это всё равно, что она проглотила яд. «Дурная кровь в мои проникла жилы». Как будто ее укусила змея, тарантул, скорпион.

Дальше — еще больше. Он начал сомневаться во всех подряд. В друзьях, в родственниках — во всех близких ему людях. Представлять себе, а как поведут себя они в той или иной ситуации. Пусть даже совершенно неестественной и в реальной жизни немыслимой. Подобные мысли мелькают время от времени в голове у каждого («А продали бы меня за миллион?!»), но если у обычного человека они сразу же гаснут и умирают, едва родившись, то у него они тут же воплощались в жизнь, в реальность в его поистине дьявольских романах.

Полный успех их порождал у него в душе новый всплеск злобы и отчаяния, и на свет появлялся новый роман, еще ужаснее и безысходнее предыдущего.

Вокруг него скоро образовалась пустыня, вакуум — ни друзей, ни близких. Ведь это тоже были совершенно обычные, средние люди, и для их верности, дружбы, чести тоже существовали известные пределы. Они тоже не выдерживали всех этих нечеловеческих испытаний и искушений, предложенных им во всех этих нечеловеческих романах. Если даже для стали существует предел прочности, то что же говорить о людях! Есть бездны, в которые человеку лучше не заглядывать, ибо там ничего нет, кроме предательства, бесчестия и лжи. И есть температуры, при которых плавится всё. Даже любовь, честь и верность.

Оставшись совсем один, он начал мстить всем, всем людям вообще. Извращенные сексуальные сцены, оргии, насилие — всё это полилось рекой. Он будил в людях самые низкие, низменные инстинкты и злорадствовал, видя, как растут тиражи его романов. Казалось, что его устами говорит сам Сатана. А с Сатаной, как известно, нельзя разговаривать и его нельзя слушать.

Но в те времена, когда изрекали эту истину, — вдруг засмеялся Писатель, — вероятно, еще не существовало ни книгопечатания, ни средств массовой информации. В частности, телевидения, — после паузы добавил он, иронически глядя на Ведущую. — Да и про «читать» здесь ничего не сказано. Читать, наверное, можно.

В (после длинной паузы): И что было дальше?

П (опять засмеявшись): Дальше? Дальше ничего не было. Это же сказка!

В (после новой паузы): Да… Сказка… Но Вы знаете, у меня какое-то странное впечатление от этой сказки осталось… Вы ее случайно не про себя рассказали?

П (усмехнувшись): Ого! Какой комплимент! Мои романы настолько талантливы? Как у героя сказки?

В: Ну… не знаю… Наверное… Да, пожалуй, что да. И смену тем своих романов Вы так подробно описали.

П(снова усмехнувшись): Это игра. Я играю сейчас и с Вами, и с телезрителями. Провоцирую их, чтобы поднять свой рейтинг и еще больше усилить интерес ко мне и к моему творчеству. Теперь мои романы прочтут все, даже те, кто до этого вообще никогда ничего не читал, кроме ценников, чеков и этикеток на бутылках. Чтобы пообщаться с самим Сатаной. Ведь зло привлекательно. Неотразимо! Предупреди человека, что читать нельзя, и он обязательно прочтет.

В (в замешательстве): Вы это всё серьезно?

П (с прежней иронией): Нет. Да. Да-нет. Я же Вам говорю, что это всё игра. И игра то, что это всё игра.

И так до бесконечности. Рекурсия. Бесконечный ряд вложенных друг в друга матрёшек. Лента Мёбиуса, где внутренняя поверхность одновременно является и внешней. А правда одновременно является и ложью. Так что понять, где кончается одна и начинается другая, уже невозможно.

Знаменитое: «я лгу!». Если я лгу, то я говорю правду, а если я говорю правду, то я лгу. Высказывание, одновременно являющееся и истинным, и ложным.

В (с еще большим замешательством): Я что-то совсем запуталась.

П (насмешливо): Ничего-ничего! Я же говорю сейчас от имени Сатаны, а Он известный любитель парадоксов.

В (собравшись с мыслями): Вы верующий человек? Христианин?

П: То есть верю ли я в существование Христа? Конечно!

В: «Конечно»?

П (пожимая плечами): Ну, разумеется. Христос существовал.

В: Вы это так странно говорите!.. Так уверенно…

П (по-прежнему насмешливо глядя на Ведущую): Каждый истинный христианин должен быть в этом уверен. Разве нет?