— Эй, Миха, — дернул меня за плечо Сергей. Он тяжело дышал, будто пробежал стометровку. Это не Новая Земля, это старая… Понимаешь, это наша родная планета, а не та, на которую мы должны были прилететь.

Видимо, мое лицо изображало полный идиотизм.

— Кэп сообщил, что это наша родная Земля! Ты меня понимаешь, землекоп хренов?! Это наша Земля! Наша! — пискляво проорал он мне на ухо, сильно выпирая вперед голову и брызжа слюной.

— Нет, не понимаю, — честно признался я, вытирая оплеванный нос рукой.

— Только что выяснилось, что «Стартиус» вернулся обратно на нашу родную Землю. Скорее всего — наши так думают — когда он добрался до нужной планеты, той уже не оказалось на месте, может, в нее астероид врезался, может, еще что случилось, неизвестно, но той планеты уже не было. Вот звездолет и вернулся обратно!

— И?

— И, и! Дурак ты, агроном. Эти зеленые монстры уничтожили людей и теперь живут на нашей планете, — тараторил Сергей. — И мы в ловушке. Дьявол, пока они бабу гипнотизируют, надо срочно возвращаться на «Стартиус», может, там они до нас не дотянутся своей телепатией. Ну, бежим, быстрей!

И тут вышла Юлия. Одна. Ее не было считанные минуты, но вышла к нам уже совершенно другая женщина. Не ворона, а… мудрая лесная сова. Мы поспешили к ней и начали наперебой рассказывать. Но она уже все знала и как раз вышла, чтобы нас успокоить:

— Все в порядке, не волнуйтесь. Они не причинят нам вреда, не стоит их бояться. Мы сможем жить рядом, на одной планете.

Сергей резко толкнул ее, бешено ударил ладонью по лицу и дернул меня за плечи:

— Ты видишь? Они уже обработали ее и хотят, чтобы мы все сюда перебрались. Значит, там, наверху, они нас не достанут. Бежим, скорее!

И он побежал, не оборачиваясь, лишь крикнул напоследок:

— У тебя есть десять минут, не больше. Я ждать не стану!

Юлия сидела на смятой от ее падения траве, запрокинув голову и держась правой рукой за нос, откуда текла кровь. Я подошел и приподнял ее:

— Пойдемте, нам надо на «Стартиус».

— Вы дурак! — оттолкнула она меня левой, свободной рукой. Честно говоря, я совсем не разозлился, хотя меня уже который раз незаслуженно обозвали дураком. — Вы все глупцы, все! Это никакие не инопланетяне, это люди, мы это, понимаете?

Да ничего я не понимал! Вообще ничего, как очнулся в боксе и автоматически начал одеваться. Делал, что говорили, вот и все. Не думал собственной башкой, боялся думать, не мог…

— Ну мы же это, мы! — продолжала кричать Юля, не глядя на меня и зажимая нос, отчего ее голос звучал гнусаво и неубедительно. — Прошли сотни тысяч лет, эти зеленые монстры, как их обозвал Сергей, — эволюционировавшие люди. Никто никого не уничтожал. Через год, как мы отбыли на «Стартиусе», произошла глобальная катастрофа, я так и не поняла, какая. Со временем изменились очертания материков, отчего мы и не узнали в этой планете привычную нам Землю. А человечество разделилось на две ветви, как когда-то мы с обезьянами. Одна ветвь людей, грубо говоря, продолжала подстраивать окружающее под себя и только под себя, а другая — подстраивалась под окружающую среду. Первая ветвь самоуничтожилась, исчезла, нет ее больше, а вторая — вот эти зеленые монстры, которые извлекли урок из катастрофы и остались на планете. Они в гармонии с природой, со всем окружающим, им ничего не нужно, никакие другие планеты, только мысли, только воображение! Им все равно, что будет с их телами, они никому не могут причинить зла. Даже если им отсечь руку или ногу — реакции не последуют, хотя телепатические возможности у них — как нам раздавить муравья. А первая ветвь захватывала новые планеты, хотела заселить все, что видела глазами, как можно больше всего, а в результате исчезла, полностью. Проект «Стартиус» тоже канул в Лету, не до того было людям, тем людям.

Я не знал, что думать и верить ли, не знал, что говорить и делать. Странно, что я до сих пор так все хорошо помню. Стоял и смотрел — типичный буриданов осел. А, ну да, вы же не знаете, что это значит. То ли бежать, то ли остаться; или направо, через заросли джунглей, где меня еще ждал Сергей, или налево, в невидимый город «зеленых», вместе с Юлей. Она умная, нужно было ее послушаться. Футуролог — это вам не фунт изюма! А я, дурак, вместо того спросил, зачем она участвовала в проекте, почему согласилась. Хех, нашел подходящее время.

— У каждого в детстве есть мечты, — неожиданно по-доброму, по-матерински, ласково и нежно, чуть смущенно произнесла она. — У меня оставалась только одна не исполнившаяся мечта: побывать на другой планете земного класса. К тому же я идеально подходила для проекта.

Ага, мы все идеально подходили для этого проекта.

По ее подбородку текла кровь, и я наконец-то сообразил полезть в карман за платком, всегда носил его в правом кармане. А рука наткнулась на эти проклятые «2 копейки». Мне разрешили взять монету с собой, она превосходно сохранилась в полете, лучше новенькой. Право и лево, орел и решка, чет и нечет, да и нет, правда и ложь, ноль и один, огонь и вода, белое и черное…

Решка — я остаюсь, орел — возвращаюсь на «Стартиус».

Подкинул. Да, я помнил, что в прошлый раз выпал орел и, наверно, хотел, чтобы сейчас выпала решка. Ведь у монеты две стороны, и по теории вероятностей, скорее всего, должна была выпасть решка.

Видимо, я плохо изучал в школе математику: снова выпал орел…

Что было дальше? Я успел добежать до модуля, и мы с Сергеем взлетели. Затем я все рассказал команде, ничего не тая. Я не думал, что меня поймут неправильно…

«Зеленых монстров» уничтожили, всех до единого. Ну, так говорят, хотя я сомневаюсь. Но «зеленые» и вправду исчезли.

Разумеется, мне не поверили, что они произошли от людей. А ведь я все точно рассказал. Рыженкову так и не нашли, она тоже исчезла, а меня упекли в психушку. Вот уже тридцать пять лет я один на один с этой проклятой монетой, ненавижу ее. Ну почему, почему тогда не выпала решка? Я же не хотел возвращаться на звездолет. Никто бы не знал, что «зеленые» не смогут причинить вреда, что не будут сопротивляться, и ничего бы не было, ничего!

Или тогда еще, когда дядя предложил кинуть монету. Почему выпал орел?

Я все подсчитал, все. У меня тысячи страниц в записях. Вы не поверите, но монета падает на обе стороны в абсолютно равной пропорции. То есть пятьдесят процентов на орла и пятьдесят процентов на решку. Каждый день я подкидывал монету по триста раз и записывал результаты. Более трех с половиной миллионов раз! Ровно пятьдесят на пятьдесят, ни сотой процента больше в любую сторону. Был случай, когда четырнадцать раз подряд выпадал только орел, но на 178-м подбрасывании орел и решка уравнялись, я все помню.

Я собственной рукой подбрасываю эту монету, вы можете объяснить, почему она точно поровну падает на обе стороны? У нее ведь нет разума, механизма, правил, законов. Почему не сорок на шестьдесят или одна треть на две трети? Ровно пятьдесят на пятьдесят, почему?

Да, я понимаю, что у монеты только две стороны, но почему ровно… И почему тогда снова выпал орел, а? Это ведь был второй раз, ну почему?.. Ах, ладно.

Вы тоже считаете меня сумасшедшим, да? Не верите, конечно. Да что с вас взять? Сколько вам, меньше тридцати? Конечно меньше, значит, вы уже здесь родились, байками вас в школе перекормили.

Никогда не любил журналистов. Зачем вам нужна правда, ну зачем, объясните? Вы же все равно переврете, насочиняете лишнего. Не позволят вам правду рассказать остальным, не допустят. А в чем правда? В том, что люди все равно погибнут. Не завтра, не через год, пусть даже не через столетие, но они погибнут, сами себя уничтожат, как произошло тогда. Это всего лишь отсрочка. Подумайте, вам дали второй шанс! Он у вас есть, но как вы им воспользуетесь?

Ну не молчите, скажите же что-нибудь!

Да нету вас никакого шанса, слышите, нет! Вы захватили планету, захватили то, что видели собственными глазами. Вы идете по первой ветке, по пути гибели…

Ладно, мне все равно. Только ведь остальные звездолеты, которые должны были стартовать после нашего, обратно не вернулись. Где они? Не вяжется это с вашей историей, а? Потому что не было их, потому что была какая-то катастрофа на Земле. Но мне все равно.

Кэт сказала, что вы сделаете то, о чем я вас попрошу. Расплавьте монету у меня на глазах, сделайте это. Ну не сегодня, придите завтра, только чтоб я видел, как она плавится в шарик! Да, сделайте из нее круглый шарик, без всяких сторон, без орла и решки, только маленький круглый шарик…

— Только маленький круглый шарик, — дрожащим голосом повторил Михаил.

Его слушатель привстал, приподнял голову, закрыв глаза, потом резко выпрямился и подошел к столу. Тусклый свет слабо ударил по загорелой коже. Журналист, как он представился Кэт, показав той официальное разрешение на беседу с больным, ничего не записывал и не произнес еще ни слова. За все время его лицо ни разу не изменилось, не исказилось гримасой, не подернулось недоверием, не осклабилось усмешкой: с какой маской он вошел в комнату, с такой же и сейчас пронизывал глазами рассказчика. Роботов и то программировали на эмоции.

Наконец он взял монетку, с глухим щелчком подбросил ее, поймал той же рукой, зажал кончиками пальцев, указательным и безымянным, и… монетка начала медленно плавиться прямо на глазах у изумленного Сёмина.

«Да, Михаил, вы правы. Нас не уничтожили, и мы не исчезли сами. Просто вам не дано нас увидеть, вот и все. Как муравьям не дано увидеть подошедшего к муравейнику человека. Они видят что-то, но не понимают и не поймут, что. Видят тень, например. Муравьи вообще умные насекомые, умеют считать до шестидесяти пяти. Куры, к примеру, только до четырех. Люди придумали бесконечность, а толку… Люди тоже что-то видят, но не понимают и никогда не поймут.

Юлия была права… Но мы не против вашего соседства, мы подстроились под вас.

На счет вас Юлия тоже была права. Тогда вы не были готовы, а теперь… Теперь вы готовы, и мы заберем вас отсюда, если хотите».

— К… к чему я готов?

Посетитель больницы, стоя лицом к лицу с ее бессменным пациентом, устало улыбнулся и уже вслух произнес:

— Увидите, Михаил, вы все увидите.

Алексей Лебедев

ДАР ТЕМНОЙ ЛУНЫ



«Индейцы из племени ксальтеков верят, что есть две Луны: Светлая и Темная. Светлую дано видеть всем, а Темную — лишь избранным. Там обитают волшебники и шаманы, что ведут свой род со времен Потопа. Когда-то они были людьми, но потом изменились.

Говорят, в стародавние времена пришельцы с Темной Луны порой спускались на Землю и жили среди людей, помогая им…»



— Доктор Пескарев, полагаю? — спросил я у пожилого лысеющего человечка в очках, открывшего мне дверь в лабораторию. Видимо, я оторвал его от работы, так что виду него был слегка обалделый.

— Да, это я…

— Олег Соловьев, с кафедры антропологии. Я вам звонил.

— Ах, да… Ну что ж, проходите.

Мы вошли. Внутри пахло сыростью и рыбой. На письменном столе были свалены кучей бумаги, рядом мерцал дисплей компьютера устаревшей модели.

— Что вы хотите узнать? — спросил Пескарев, не глядя на меня.

— Говорят, вы работаете над эликсиром бессмертия?

— Только не повторяйте больше никому эту чушь! — возмутился ученый. — Я всего лишь ихтиолог, изучаю рыб. И если мой скромный труд найдет применение в рыбоводстве, я буду несказанно рад…

— Так чем вы занимаетесь?

— Пойдемте.

Мы подошли к огромному аквариуму, в котором плавала крупная рыбина.

— Как вы думаете, кто это? — спросил Пескарев.

— Я, конечно, не такой специалист, как вы, но, по-моему, это лосось.

— Совершенно верно, коллега. Только это необычный лосось. Судя по ряду признаков, ему более десяти лет.

— Ну и что?

Сергей Довлатов.

Литература продолжается

…А значит никто никого не обидел, литература продолжается… М. Зощенко
МНОЙ ОВЛАДЕЛО БЕСПОКОЙСТВО

На конференции я оказался случайно. Меня пригласил юморист Эмиль Дрейцер. Показательно, что сам Дрейцер участником конференции не был. То есть имела место неизбежная в русской литературе доля абсурда.

— Лососи столько не живут! Они обычно умирают во время нереста. То ли от истощения и стресса, то ли по особой генетической программе… А может, и от всего вместе. Мы изучаем этот вопрос. Но в любом случае, такова их судьба. Однако некоторым удается ее обмануть, вот как этому!

Сначала ехать не хотелось. Я вообще передвигаюсь неохотно. Летаю – тем более… Потом начались загадочные разговоры:

Ученый махнул рукой в сторону аквариума.

– Ты едешь в Калифорнию? Не едешь? Зря… Ожидается грандиозный скандал. Возможно, будут жертвы…

— Оказалось, он заражен моллюсками-паразитами, которые селятся на жабрах. Я полагаю, они выделяют в кровь носителя какие-то вещества, которые активизируют защитные силы организма и позволяют пережить все невзгоды лососьей жизни. В конце концов, это в их интересах.

– Скандал? – говорю.

— Вы так говорите, будто паразиты обладают разумом!

– Конечно! Янов выступает против Солженицына. Цветков против Максимова. Лимонов против мировой цивилизации…

— Нет, конечно. Это результат эволюции. В каких-то ее аспектах, нам пока мало известных.

В общем, закипели страсти. В обычном русском духе. Русский человек обыкновенный гвоздь вколачивает, и то с надрывом…

— Вы полагаете, подобная схема может сработать и на человеке?

Кого-то пригласили. Кого-то не пригласили. Кто-то изъявил согласие. Кто-то наотрез отказался. Кто-то сначала безумно хотел, а затем передумал. И наоборот, кто-то сперва решительно отказался, а потом безумно захотел…

— Пока рано об этом судить. Ведь нас с рыбами разделяет эволюционная пропасть в сотни миллионов лет! А кроме того, кто знает, какие могут быть побочные эффекты? Вам известно, что паразиты способны влиять на поведение своих хозяев? Например, зараженные червями озерные рыбы становятся легкой добычей для цапли, потому что даже не думают уплывать от нее, как здоровые. Токсоплазм так меняет поведение крыс, что они не бегут от кошки, а идут ей навстречу, прямо в лапы.

Все шло нормально. Поговаривали, что конференция инспирирована Москвой. Или наоборот – Пентагоном. Как водится… Я решил – поеду. Из чистого снобизма. Посмотреть на живого Лимонова.

— Но это же самоубийство!

ЗАГАДОЧНЫЙ ПАССАЖИР, ИЛИ УРОКИ АНГЛИЙСКОГО

— Не для паразита. Он только меняет носителя и продолжает свой жизненный цикл в организме хищника.

В аэропорту имени Кеннеди я заметил Перельмана. Перельман – редактор нашего лучшего журнала \"Время и мы\".

— М-да… — я потрясенно замолчал.

Перельман – человек загадочный. И журнал у него загадочный. Сами посудите. Проза ужасная. Стихи чудовищные. Литературная критика отсутствует вообще. А журнал все-таки лучший. Загадка…

— Я удовлетворил ваше любопытство, молодой человек? — блеснул очками Пескарев.

Я спросил Перельмана: – Как у вас с языком?

— Извините, что испытываю ваше терпение, но… Мне следует объяснить, почему я обратился к вам. Хотя история моя, предупреждаю, странная, почти невероятная… Я занимаюсь изучением культуры ксальтеков. Это одно малоизвестное племя индейцев Южной Америки, ныне почти вымершее. У них существует легенда…

– Неплохо, – отчеканил Перельман и развернул американскую газету.



А я сел читать журнал \"Время и мы\"…

«И в одном селении случилось так, что старый вождь был ранен в бою с врагами. Раны его оказались смертельными, и шаман начал готовить дух вождя к путешествию в мир иной. Но дочь вождя, презрев обычаи предков, прогнала шамана и обратилась к пришельцу с Темной Луны, дабы он исцелил ее отца.

В Лос-Анджелесе нас поджидал молодой человек. Предложил сесть в машину.

И пришелец явился, но, осмотрев умирающего, сказал, что не может ему помочь. Тогда дочь вождя вопросила гневно: чего же стоит в таком случае великая магия Темной Луны? И разве не владеют пришельцы тайной вечной молодости?

Сели, поехали. Сначала ехали молча. Я молчал, потому что не знаю языка. Молчал и завидовал Перельману. А Перельман между тем затеял с юношей интеллектуальную беседу.

На это ответил волшебник, что обитатели Темной Луны, странствующие среди миров, несут в себе прозрачного зверя йирг, который дарует им силу и долголетие, излечивает раны и может даже воскресить недавно умершего. Но люди Земли слишком слабы духом и телом, чтобы удержать зверя в его космическом цикле воплощений, и лечение такое приведет к погибели.

Перельман небрежно спрашивал:

– Лос-Анджелес из э биг сити?

Дочь вождя ответила, что не знает более сильного человека, чем ее отец, и что прикажет она сделать тсантсу[2] из головы пришельца, а тело бросить на съедение злобным пираньям, дабы никакой зверь не исцелил его. Пусть колдун отдаст прозрачных зверей, сколько имеет, или не жить ему!

– Ес, сэр, – находчиво реагировал молодой человек.

И пришелец сказал, что исполнит волю ее, а затем уйдет навсегда из земель ксальтеков, где относятся так к пришедшим с добром. И принес он сосуды с волшебными зверями, что исцеляют, и ушел прочь.

Во дает! – завидовал я Перельману.

А старый вождь на другой день уже был здоров и силен. И народ его ликовал и праздновал чудесное исцеление. Враги же, узнав об этом, вострепетали…»

Когда молчание становилось неловким, Перельман задавал очередной вопрос:



– Калифорния из э биг стейт?

— Да уж, история в духе фон Дэникена, — усмехнулся Пескарев. — Странно, что вы, молодой человек, верите в эти старые байки о палеоконтактах.

– Ес, сэр, – не терялся юноша.

— Это еще не все, — возразил я. — При раскопках одного заброшенного поселения я обнаружил странную керамику, нетипичную для ксальтеков. Там есть полустертые иероглифы, которые не удалось расшифровать. От древних сосудов остались лишь черепки, но один оказался цел и запечатан. Вот он!

Я удивлялся компетентности Перельмана и его безупречному оксфордскому выговору.

— И что же? — Пескарев с подозрением взглянул на мою находку.

Так мы ехали до самого отеля. Юноша затормозил, вылез из машины, распахнул дверцу. – Перед расставанием ему был задан наиболее дискуссионный вопрос:

– Америка из э биг кантри? – просил Перельман.

— Я хочу, чтобы вы проверили… нет ли там чего-то по вашей части… какого-нибудь паразита…

– Ес, сэр,– ответил юноша. Затем окинул Перельмана тяжелым взглядом и уехал.

— Прозрачного зверя йирг? — вновь усмехнулся ученый. Очевидно, в его глазах я выглядел уже полным идиотом. — Хорошо, я посмотрю.

ДЕЛО СИНЯВСКОГО

Вы спросите, почему же я сам не вскрыл таинственный сосуд и не проверил свою безумную гипотезу? Должен признаться, всякий раз меня останавливал страх — мучительный и постыдный страх перед неведомым, невероятным… Страх, недостойный настоящего ученого. Одно дело — фантазировать на бумаге, и совсем другое — держать тайну в руках, вживую соприкоснуться с легендой.

Всем участникам конференции раздали симпатичные программки. В них был указан порядок мероприятий, сообщались адреса и телефоны. Все дни я что-то записывал на полях. И вот теперь перелистываю эти желтоватые странички…

На следующий день Пескарев сообщил мне, что в сосуде находилось всего лишь прогорклое масло, и никаких признаков чего-либо еще. Я испытал облегчение. Пусть моя фантастическая гипотеза не подтвердилась, зато привычный мир устоял. Легендам место в устах сказителей и на страницах книг, но не в реальной жизни.

Андрей Синявский меня почти разочаровал. Я приготовился увидеть человека нервного, язвительного, амбициозного. Синявский оказался на удивление добродушным и приветливым. Похожим на деревенского мужичка. Неловким и даже смешным.

Через неделю я встретил Пескарева на университетской вечеринке и поразился произошедшей в нем перемене. Он словно сбросил лет десять — лысина как будто стала зарастать, морщины на лице разгладились, глаза заблестели. Он танцевал с какой-то молоденькой преподавательницей…

На кафедре он заметно преображается. Говорит уверенно и спокойно. Видимо, потому, что у него мысли… Ему хорошо…

Я тогда решил, что старику, как говорится, ударил бес в ребро, и он решил воспользоваться услугами салона красоты или чего-то в этом роде. В течение месяца я еще пару раз видел ихтиолога. Он выглядел все лучше, однако, как мне показалось, избегал меня.

Говорят, его жена большая стерва.

Теперь я перехожу к самому главному. Когда весь университетский городок судачит о загадочной смерти ученого, я уже не могу оставаться в стороне. Хотя вы, возможно, сочтете это всего лишь очередной фантазией. Однако версии ритуального убийства или террористического акта выглядят также не слишком правдоподобно.

В Париже рассказывают такой анекдот. Синявская покупает метлу в хозяйственной лавке. Продавец спрашивает:

Я полагаю, что доктор Пескарев обманул меня, и в древнем сосуде было отнюдь не масло. Я думаю, он принял в себя инопланетного зверя, спавшего там сотни лет, и тот одарил старика молодостью и силой.

– Вам завернуть или сразу полетите?..

Жаль, что я не успел ознакомить его с последней частью легенды. Слишком фантастичной она должна была показаться непосвященному! Но, по иронии судьбы, происшедшее вполне согласуется с тем, что Пескарев рассказывал мне о паразитах, жизненных циклах и хищниках.

Кажется, анекдот придумала сама Марья Васильевна. Алешковский клянется, что не он. А больше некому…



Короче, мне она понравилась. Разумеется, у нее есть что-то мужское в характере. Есть заметная готовность к отпору. Есть саркастическое остроумие.

«И прошла луна с тех пор, как свершилось чудо.

Без этого в эмиграции не проживешь ~ загрызут.

В начале второй луны со старым вождем стало твориться неладное. Стал он мало есть и много спать, перестал узнавать родных своих, а потом стал распевать, качаясь в такт, странную песнь на неведомом наречии, так что сам шаман пришел в священный ужас, ибо причастен был тайнам иных миров. А простой народ не знал, что и думать.

Все ждали, что Андрей Донатович будет критиковать Максимова. Ожидания не подтвердились. Доклад Синявского затрагивал лишь принципиальные вопросы.

И свершилось пророчество колдуна так, как не ждал этого никто: из надзвездной бездны явилось чудовище со множеством рук, словно змеи, и поглотило старого вождя и дочь его, что была рядом, а затем сгинуло без следа, испустив зловонный дым.

Хорошо сказал поэт Дмитрий Бобышев:

Тогда сказал мудрый шаман: это кара за то, что нарушены были законы предков. С тех пор позабыли люди магию Темной Луны».

– Я жил в Ленинграде и печатался на Западе. И меня не трогали. Всем это казалось странным и непонятным. Но я-то знал, в чем дело. Знал, почему меня не трогают. Потому что за меня когда-то отсидели Даниэль и Синявский…


Рис. Виктора ДУНЬКО


ДЕЗЕРТИР ЛИМОНОВ

№ 6

Эдуард Лимонов спокойно заявил, что не хочет быть русским писателем.

Мне кажется, это его личное дело.

Но все почему-то страшно обиделись. Почти каждый из выступавших третировал Лимонова. Употребляя, например, такие сардонические формулировки:

\"…Господин, который не желает быть русским писателем…\"

Так, словно Лимонов бросил вызов роду человеческому!

Марк Москвитин

Вспоминается такой исторический случай. Приближался день рождения Сталина. Если не ошибаюсь, семидесятилетний юбилей. Были приглашены наиболее видные советские граждане. Писатели, ученые, артисты. В том числе – и академик Капица.

СТАНЦИЯ «БАЯРДЕНА»

И вот дерзкий академик Капица сказал одному близкому человеку:



– Я к Сталину не пойду!

Близкий человек оказался подлецом. Дерзость Капицы получила огласку. Возмутительную фразу процитировали Сталину. Все были уверены, что Капица приговорен.

А Сталин подумал, подумал и говорит:

Он не так уж давно привык к виду немерцающих звезд. Как и весь их выпуск, три года учившийся в Суздальской Высшей школе космонавтики.

– Да и черт с ним!..

Вместе со своей группой Андрей Варенцов проходил дипломную практику на базе «Сокол» в системе Юпитера.

И даже не расстрелял академика Капицу.

Там он и увидел впервые своих будущих товарищей, пилотов с «Баярдены». Раз или два они прилетали на «Сокол» — высокие молчаливые парни с пугающе прекрасными глазами.

Так ведь это Сталин! Может быть, и нам быть чуточку терпимее?

Как будто \"русский писатель\" – высочайшее моральное достижение. А человек, пренебрегший этим званием, – сатана и монстр.

В СССР около двух тысяч русских писателей. Есть среди них отчаянные проходимцы. Все они между третьей и четвертой рюмкой любят повторять:

«Баярдена» принадлежала Институту околосветовых аспектов. Больше ясности вносило его неофициальное название: Институт скорости. Полтора десятилетия назад стало окончательно ясно, что земная астронавтика подошла к краю своих возможностей. Подпространственные «прыжки» с увеличением расстояния до цели становились все менее точными. Если «прыжок» рассчитывался более чем на сорок — сорок пять световых лет, корабль могло зашвырнуть вообще неизвестно куда. Невзирая на любые ухищрения штурманов. Идти же короткими последовательными прыжками, «пунктиром», было опасно. Корабли имели ограниченный ресурс по числу прыжков. После его выработки начинали изменяться свойства материалов, из которых был построен звездолет. Были случаи, когда корабли буквально рассыпались. Гибли экспедиции…

– Я – русский писатель!

Группа физиков во главе с Рышардом Недзвецким предложила вернуться к заброшенному было направлению — полетам с околосветовыми скоростями, при которых стоило поискать приемлемый баланс между временем отсутствия астронавтов на Земле и субъективным временем полета. Изучить все тонкости поведения Пространства и человеческого организма на скоростях, предельно близких к световой. Создали институт; станция для него была построена на околоземной орбите и отпилотирована к «постоянному месту работы», между орбитами Юпитера и Сатурна. Так далеко — во избежание опасностей от рискованных экспериментов, могущих вызвать локальные пространственно-временные возмущения.

Грешным делом, и мне случалось выкрикивать нечто подобное. Между тринадцатой и четырнадцатой…

В частности, физики, пилоты, врачи и философы «Баярдены» пытались опытным путем установить, является ли скорость света действительно незыблемым пределом, «стеной бесконечной толщины», или же это всего лишь барьер, подобный тем, которые приходилось преодолевать авиации в двадцатом веке.

Станция была велика. Андрей постепенно знакомился с ней. Сегодня, отпущенный после очередной «лекции», он забрел на стартовую палубу. Палуба эта, в сущности, была огромным балконом, выступающим в стартовый зал. В дальнем конце зала Андрей видел матово-черные мегабаровые тела раскрытых кванторов. На них ему предстояло летать к световому барьеру. Ребята рассказывали, что первые кванторы прибывали с завода в обычной металлической обшивке. Но после двух-трех полетов обшивка полностью выгорала. Оставался чистый, непроницаемо-черный, ничего не боящийся мегабар.

Я, например, хочу быть русским писателем. Я, собственно, только этого и добиваюсь. А Лимонов не хочет. Это, повторяю, его личное дело.

Зал был накрыт прозрачным изостеклолитовым куполом. Глядя на черное небо, усеянное немерцающими звездами, молодой пилот вспомнил свой первый день на станции. Его принял директор института, сам Рышард Недзвецкий. Он оказался невысоким морщинистым человеком с шарообразной лысой головой и резким металлическим голосом. Взял у Андрея карту, вставил в прорезь монитора. Внимательно просмотрел то, что открылось на экране. Коротко спросил:

И все-таки Лимонов сказал глупость. Национальность писателя определяет язык. Язык, на котором он пишет. Иначе все страшно запутывается.

— Брат?

Бабель, например, какой писатель? Допустим, еврейский. Поскольку был евреем из Одессы.

— Да, — столь же коротко ответил Андрей.

Но Вениамин Каверин тоже еврей. Правда, из Харькова. И Даниил Гранин – еврей. И мерзавец Чаковский еврей…

Его старший брат Алексей Варенцов недавно ушел к Веге вторым штурманом звездолета «Тиллерна» в экипаже знаменитого Владимира Амбурцева. Алексей в свое время и посоветовал младшему идти на пилотское отделение: больше шансов, что в дальнейшем доведется летать вместе.

Допустим, в рассказах Бабеля фигурируют евреи. Но в рассказах Купера фигурируют индейцы. В рассказах Уэллса– марсиане. В рассказах Сеттона-Томпсона – орлы, лисицы и бараны… Разве Уэллс – марсианский писатель?

Директор набрал код связи.

Лимонов, конечно, русский писатель. Плохой или хороший – это уже другой вопрос. Хочет или не хочет Лимонов быть русским – малосущественно. И рассердились на Лимонова зря.

— Юрий Николаевич? Вы в курсе, что у нас новенький пилот?.. Направляю к вам. Устройте его. Прочитаете вводный теоретический курс, погоняете в тренажере, дадите два учебно-ознакомительных полета. Все.

Я думаю, это проявление советских инстинктов. Покидаешь Россию – значит, изменник. Не стоит так горячиться…

Лимонов – талантливый человек, современный русский нигилист. Эдичка Лимонова – прямой базаровский отпрыск. Порождение бескрылого, хамского, удушающего материализма.

Он повернулся к Андрею.

Нечто подобное было как в России, так и на Западе. Был Арцыбашев. Был Генри Миллер. Был Луи Фердинанд Селин. Кажется, еще жив великий Уильям Берроуз…

— Идите в комнату двести тридцать девять, Варенцов. Надеюсь, будете достойны брата.

Лимонов не превзошел Генри Миллера (А кто превзошел?).

В коридоре, проходящем мимо стартовой палубы, ему встретились летчики.

Удивительно, что с особым жаром критиковал Лимонова – Алешковский. Оба изображают жизнь в довольно мрачных тонах. Оба не гнушаются самыми красочными выражениями. Оба – талантливые представители \"черного\" жанра.

— Что, Андрюха, звезды считал? — спросил старший пилот Юра Мартынюк, «тот самый» Юрий Николаевич, наставник.

В общем, налицо конфликт ужасного с еще более чудовищным…

— И звезды, и вообще… — ответил Андрей.

Лимонова на конференции ругали все. А между тем роман его читают. Видимо, талант – большое дело. Потому что редко встречается. Моральная устойчивость встречается значительно чаще. Вызывая интерес, главным образом, у родни…

— Ну, добро. Это нам полезно.

СТАРИК КОРЖАВИН НАС ЗАМЕТИЛ

Юра Мартынюк был богатырского сложения мужчина, рыжий, с выступающим подбородком, с лукавинкой в серых глазах. Он был очень силен. Мог сколько угодно раз подряд подтянуться на одной руке. Или согнуть и выпрямить отработанный ферротитановый стерженек. Андрей, и сам не обиженный силушкой, только удивлялся Юрию.

До начала конференции меня раз сто предупреждали:

— Командор, давай я его к Альбериго свожу, — сказал маленький Рамон Контрерас.

– Главное – не обижайте Коржавина!

— Он разве его не видал?

– Почему я должен его обижать?! Я люблю стихи Коржавина, ценю его публицистику. Мне импонирует его прямота…

— Нет, — сказал Андрей.

– Коржавин – человек очаровательный. Но он человек резкий. Наверное, Коржавин сам вас обидит.

Рамон повел его в медсекцию. За столиком сидела девушка в белом халате. Она широко раскрыла глаза на Андрея. Потом строго взглянула на Рамона.

– Почему же именно меня?

– Потому что Коржавин всех обижает. Вы не исключение.

— Вы опять к нему?

– Зачем же вы меня предупреждаете? Вы его предупредите…

– Если Коржавин вас обидит, вы не реагируйте. Потому что Коржавин – ранимый.

— Роза, мы на минутку. Вот, покажу новенькому. Кстати — это Андрей, это Роза.

– Позвольте, но я тоже ранимый! И Лимонов ранимый. И Алешковский. Все писатели ранимые!

– Коржавин – особенно! Так что не реагируйте…

— Очень приятно… — в один голос сказали представленные.

Выступление Коржавина продолжалось шесть минут. В первой же фразе Коржавин обидел трехсот участников заседания. Трехсот американских славистов. Он сказал:

– Вообще-то я пишу не для славистов. Я пишу для нормальных людей… Затем он произнес несколько колкостей в адрес Цветкова, Лимонова и Синявского.

Рамон и Андрей вошли в маленькое, все какое-то серебристое помещение, в котором стояла длинная кровать-саркофаг. На ложе неподвижно вытянулся во весь рост наполовину прикрытый белой тканью огромный мулат с черными усами. Глаза его были полуоткрыты. Рамон склонился над ним, всмотрелся, четко произнес:

Затем обидел целый город Ленинград, сказав:

— Альбериго!

– Бобышев – талантливый поэт, хоть и ленинградец…

По телу великана прошла судорога. Рот оскалился, в уголках показалась слюна. Раздался стон, похожий на рычание… Заглянула Роза.

Нам [1] тоже досталось. Коржавин произнес следующее:

— Идите, идите отсюда! Вы только хуже делаете.

– Была в старину такая газета – \"Копейка\". Однажды ее редактора Пастухова спросили: \"Какого направления придерживается ваша газета?\" Пастухов ответил: \"Кормимся, батюшка, кормимся…\".

Рамон потянул Андрея за собой. В коридоре Андрей вопросительно посмотрел на своего спутника. Лицо Рамона словно окаменело: продолговатые черные бачки, маленький твердый рот…

Действительно, была такая история. И рассказал ее Коржавин с подвохом. То есть наша газета, обуреваемая корыстью, преследует исключительно материальные цели… Вот что он хотел сказать.

— Наша работа… — выговорил он. — Всяко приходится возвращаться из полетов. Иногда итак…

Хорошо, Войнович заступился. Войнович сказал:

— Что с ним? Впал в кому?

– Пусть Нема извинится. Пусть извинится как следует. А то я знаю Нему. Нема извиняется так: \"Ты, конечно, извини. Но все же ты – говно!\"

— Какая, пор дьяболо, кома… Просто спит и проснуться не может. Летаргия, не летаргия… Когда возвращался — молча пролетел мимо. Пришлось нам с Шериданом ловить его. Еле нашли. Прибуксировали, сделали принудительную швартовку. Вскрыли квантор — и увидели его вот такого…

Коржавин минуту безмолствовал. Затем нахмурился и выговорил:

— И что теперь будет?

– Пусть Довлатов меня извинит. Хоть он меня и разочаровал.

— Через пару недель приходит «Сибэрд». Увезет на Землю, с врачом… Только ты лишнего не думай, Андрес. В учебно-ознакомительных полетах ничего такого не случается. А в рабочих — как сам себя поведешь.

В ОКОПАХ \"КОНТИНЕНТА\", ИЛИ МАЛАЯ ЗЕМЛЯ ВИКТОРА НЕКРАСОВА

— Да я и не думаю…

Гражданская биография Виктора Некрасова– парадоксальна. Вурдалак Иосиф Сталин наградил его премией. Сумасброд Никита Хрущев выгонял из партии. Заурядный Брежнев выдворил из СССР.

— Тебе какой предел скорости Юра задал?

Чем либеральнее вождь, тем Некрасову больше доставалось. Виктор Платонович часто и с юмором об этом рассказывает.

— Двести шестьдесят.

Многие считают Некрасова легкомысленным. В юности он якобы не знал про сталинские лагеря. Не догадывался о судьбе Мандельштама и Цветаевой.

— Ну, это ерунда…

Это, конечно, зря. Тем не менее, вспомните, как обстояли дела с информацией. Да еще в провинциальном Киеве.

И вообще, не слишком ли мы требовательны? Вот бы часть нашей требовательности применить к себе!

Питаться можно было у себя в каюте. Но Андрей предпочитал кафе: гораздо интереснее. Он смотрел на каждого посетителя и старался угадать, кто он: ученый, технарь, врач, связист… Летчики узнавались по глазам. Впрочем, их было не больше полутора десятков, и Андрей уже знал всех. Но вот этого человека, только севшего к нему за столик, по глазам — явного пилота, он не знал. Человек внимательно и приветливо смотрел на Андрея. У незнакомца было худощавое загорелое лицо, светлые волосы ровно лежали на лбу.

Некрасов воевал. Некрасов писал замечательные книги. В расцвете славы и благополучия – прозрел.

— Простите, вы Андрей Варенцов?

После этого действовал с исключительным мужеством. Всегда поддерживал Солженицына. Помогал огромному количеству людей. И это – будучи классиком советской литературы. Будучи вознесен, обласкан и увенчан…

— Да, — несколько удивленно ответил Андрей.

На конференции он был представлен в двух лицах (Слово \"ипостаси\" – ненавижу!). Как независимый писатель и как заместитель Максимова.

— Я Дэниэл Хартфорд. Группа философов.

Литературная судьба Некрасова тоже примечательна. Сначала он писал романы. Хорошие и прогрессивные книги. На уровне Каверина и Тендрякова.

— А мне показалось, вы пилот.

Потом написал знаменитые \"легкомысленные\" очерки. С этого все и началось.

Хартфорд засмеялся.

Мне очень нравится его теперешняя проза. Мне кажется, эти легкомысленные записки более органичны для Некрасова. Неотделимы от его бесконечно привлекательной личности…

— Я время от времени летаю. И сижу на сопровождении. В частности, завтра полечу. Согласитесь, Андрей, философ должен на своей шкуре испытать то, о чем он, м-м-м… философствует. Всячески пытаюсь убедить в этом наших. И в результате… пилотское свидетельство только у меня одного.

В Лос-Анджелесе Некрасов представлял редакцию \"Континента\". Формально он является заместителем главного редактора.

В действительности же Некрасов – свадебный генерал. Фигура несколько декоративная. Наподобие английской королевы.

— Не проникаются?