Принимая во внимание, что несколько позже произошли события метафизической природы, вернусь назад, к их истокам. Незадолго до переполоха выдался мороз, каких давно не упомнить. Встретила я похолодание самым наиглупейшим образом. Оставляя машину на стоянке, я подумала: не мешало бы прокладки смазать глицерином – на улице сыро, и ударь морозы, все прокладки полетят. Глицерин дома, бегать вверх-вниз не хотелось, возьму-ка я его завтра с собой, когда стану спускаться вниз. А назавтра температура упала до семнадцати градусов мороза, и моя машина переждала холода на стоянке в виде глыбы льда.

Ежи отправился куда-то встречать Новый год, а первого января в полдень позвонил Роберт: у брата воспаление легких, лежит у моей матери. Я позвонила в «Скорую» – работали всего две машины. В данный момент их раскапывали из-под снега солдаты. Тогда я позвонила сестре моего бывшего мужа Ядвиге.

Ядвига – единственный врач, пользовавшийся доверием всей семьи. Но даже не будь этого доверия, о другом враче думать не приходилось. Положение с такси по-прежнему оставалось на средневековом уровне. Ядвига с Садыбы пешком добралась в свою больницу на дежурство, пообещав таким же способом явиться на Аллею Независимости. Я договорилась с ней о сроке и помчалась к матери.

Ежи трясла лихорадка, температура под сорок. Возле него сидела расстроенная Ивона, и никто не знал, что делать. В довершение бед дом с фасада закрыли, остался только проход через двор. То есть чтобы попасть к нам, следовало обежать вокруг два квартала. Ядвига вполне могла заплутать. Вдруг не найдет? Поэтому я следила за часами прилежней, нежели за сыном, и чтобы ее встретить, спустилась вовремя. Встретила, мы пробирались дворами, продолжалось это несколько минут, а когда вошли в квартиру, Люцина с матерью меняли у Ежи совершенно мокрую постель.

Он начал потеть, едва я переступила порог дома, то есть в момент приближения Ядвиги. Температура резко упала. Однажды уже такое бывало: разговор с Ядвигой по телефону вылечил меня от расстройства желудка без всяких медикаментов. Теперь мои предположения подтвердились: от моей бывшей золовки явно исходили целительные флюиды, воздействуя даже на расстоянии. Ежи она, во всяком случае, вылечила, не успев к нему прикоснуться. К тому же определила: никакого воспаления легких, просто сильная простуда.

Через полгода состоялись в один день две свадьбы – гражданская и церковная – и громогласное застолье. Сняли ресторан на Висле. Шум музыки и голосов легко перенесли только двое – бабушка новобрачной и дедушка молодого мужа, оба глухие. Единственное утешение – Ивона. Без преувеличения, она была самой красивой новобрачной из виденных мною в жизни.

Вскоре мой сын уехал в Алжир на маленьком «фиате» вместе с приятелем, тоже взрослым молодым человеком. Как досталось им в этом путешествии, они запомнили на всю жизнь.

В Альпах они решили сократить путь, из-за чего ехали на шесть часов дольше; где-то на бивачной площадке вбили колышки и поставили палатку; в Марселе выяснилось: мест на пароме нет. Летом места не резервировались заранее. В кассе оставались билеты на следующий паром, отходящий четырнадцатого, а им одиннадцатого необходимо быть в Алжире... Попытались они прорваться в качестве дополнительных пассажиров, из резерва. Разумеется, право первой очереди имели пассажиры с билетами на четырнадцатое. Вернулись в кассу за билетами, которые на четырнадцатое тоже кончились, остались только на семнадцатое. Наконец отбыли арабским паромом не в Алжир, а в Биджаи, это на двести километров восточнее. На Средиземном море разыгрался шторм, они и не слыхали – всю ночь проспали беспробудным сном в багажном отделении. Но оно и к лучшему. Из багажного отделения молодые люди появились только на следующий день незадолго до прибытия. Сын меня уверял, что такого, изысканно выражаясь, заблеванного места, как этот паром, он в жизни не видывал. Добрались они до Алжира с последними грошами в кармане и на последних каплях бензина.

Уехал сын в сентябре, а в декабре у меня раздался телефонный звонок.

– Мама, молчи, только слушай, нет денег на телефон. У меня две недели инфекционная желтуха. Прилетаю завтра, сделай что надо.

Сообщение подействовало в высшей степени стимулирующе. Я договорилась в инфекционной больнице – зарезервировали койку. Заявила семейству – в аэропорт никого не беру, достала из шкафа дубленку – Ежи прилетит в летнем костюме, его осенняя куртка как раз путешествует в Алжир и находится где-то на полпути, а у нас четырнадцать градусов мороза. В больших количествах закупила риванол. Невестке запретила и думать о поездке в аэропорт – она была беременна и собиралась рожать под Новый год, контакт с желтухой ей явно противопоказан. Ее отец, человек обстоятельный, намертво блокировал справочное бюро «Лёта» и постоянно сообщал последние сводки с поля боя.

Люцина заупрямилась – она тоже желает встретить Ежи в аэропорте.

– Валяй, встречай, только собственными силами и под собственную ответственность, – безжалостно отрезала я.

– Наплевать мне на тебя, сама могу и поехать, и вернуться.

Пусть! Пусть едет и возвращается, но без меня. Меня беспокоил Ежи, беспокоила невестка. На остальное семейство беспокойства просто не хватало.

На следующий день я уверовала в телепатию. Навеки и неколебимо.

Мы сидели дома втроем, Ивона, Марек и я. Самолет должен был прилететь в шестнадцать часов. Ивона после нашего отъезда в аэропорт собиралась вернуться домой в такси. Ехать в аэропорт она не могла, но хотела побыть с нами до последней минуты. Богдан, ее отец, позвонил с известием – самолет запаздывает, будет в семнадцать тридцать. Сообщили в справочной три минуты назад. Марек вознамерился куда-то выйти и вернуться. Из-за опоздания самолета времени еще много – на часах около трех. Мы с Ивоной сидели за столом.

Ни с того, ни с сего Марек вдруг впал в самую настоящую истерику. Обычно он даже скандалил спокойно, а тут пришел в бешенство.

– Сейчас же звони в справочную! – заорал он. – Мало ли что Богдану сказали! Сидят две фифы у телефона, и трубку им, видишь ли, поднять лень!!!

Я с удивлением подумала: не спятил ли он? Не спорить же с безумцем; пожав плечами, я позвонила.

– Ах, извините, – сообщила диспетчер в аэропорте, – прошла ошибочная информация. Самолет прибудет вовремя, в шестнадцать часов.

Марека вымело. Через несколько минут он вернулся, и мы вылетели из дому все вместе. Ивону я бросила на произвол судьбы – авось в Варшаве не заблудится. Села я за руль, выехала со стоянки.

– А теперь не пикни, – велела я Мареку. – Ни слова!

Перед самой Пулавской он разинул было рот.

– Молчать!!! – рявкнула я не своим голосом. Он послушно заткнулся. Я мчалась как на пожар.

Шла на обгон в третий ряд, пересекала сплошную осевую, пролетала на красный свет, словно ошалела. Часы на приборной доске исправные, показывали всего пятнадцать тридцать пять. Я прекрасно ориентировалась во времени: чуть-чуть поспешить – и от дома до аэропорта семь с половиной минут, самолет садится почти через полчаса, потом проверка документов минут пятнадцать. Короче, времени до черта и больше. Удивляясь, к чему такая спешка, я все-таки мчалась дальше.

Люцина жила близ аэропорта – десять минут пешком. Она вышла из дому в половине четвертого и вдруг поймала себя на том, что бежит, высунув язык, в расстегнутой шубе, потная и запыхавшаяся. Времени еще много, подумала она на бегу, но темп не замедлила – что-то заставляло ее мчаться без передышки.

Люцина ворвалась в зал прибытия и за стеклом увидела Ежи в летнем костюмчике. Он расхаживал взад-вперед. «Если, к чертям собачьим, они сейчас не приедут, надену на него свою шубу», – решила она. Как раз тут подоспела и я.

Самолет прилетел на сорок минут раньше, сейчас объясню почему, только закончу с Ежи. Парень не только пожелтел, но и загорел, поэтому желтизна не бросалась в глаза, к тому же зал освещался довольно слабо. У Ежи еще хватило сил сделать приятное выражение лица таможеннику, после чего он вышел, и багаж уже не поставил на пол, а уронил.

Он находился в пути тридцать шесть часов по причинам удивительным. Наши самолеты летали в Алжир и обратно разными трассами. Этот летал по маршруту Варшава – Будапешт – Тунис – Алжир – Варшава. В Варшаве стартовал по расписанию, затем почему-то полетел через Рим. В Риме была забастовка, и самолет задержали более чем на шесть часов. Самолет все-таки прибыл в Алжир, высадил часть пассажиров, забрал других (в том числе и моего сына) и направился в Тунис. Там экипаж отказался дальше работать без отдыха – в воздухе находились более шестнадцати часов, – а посему все переночевали в какой-то гостинице за счет фирмы. Затем самолет вылетел из Туниса и, миновав Будапешт, приземлился в Варшаве.

Отсюда свистопляска со сроком прибытия, никто не был уверен, состоится ли посадка в Будапеште – планы менялись непосредственно в полете. Экипажу этого путешествия хватило по уши, моему сыну тем более. Добавочно он пересек еще пол-Алжира, выехав из Орана. Больше всех, конечно, повезло пассажирам, летевшим в Будапешт. Совершив красивый вояж через Северную Африку, они вернулись в исходный пункт.

Телепатический приступ обуял нас всех, ибо ничем иным не объяснишь, казалось бы, бессмысленную спешку. Ежи, естественно, был в курсе, что они прилетят раньше, однако не увидев никого из семейства, впал в вялое отчаяние. На активное отчаяние у него просто не хватило сил.

Я везла сына через город, сперва домой (причем он упирался), а потом в больницу, и была свято убеждена – он бредит.

– Как тут красиво, – твердил он расслабленным, восхищенным голосом, глядя на разъезженную, в грязном снегу, Варшаву. – Какой порядок... Чистота...

Мозга за мозгу заехала, не иначе. Лишь значительно позже я поняла – сын вовсе не бредил...

Ну а в дальнейшем я пережила минуты исключительно веселые. Инфекционная желтуха, в конце концов, ничего особенного. Роды сами по себе сущая ерунда. Но инфекционная желтуха и роды вместе – такое сочетание можно пожелать разве что своему смертельному врагу.

Каролина родилась перед самым Новым годом, отчего мой сын выздоровел в мгновение ока и радикально. Вскоре он вернулся в Алжир, а Ивона с ребенком присоединились к нему через восемь месяцев.



* * *

Дабы разнообразить жизнь, Роберт развелся с Анкой, которая осталась у нас в семье моей костельной невесткой. Значение такого понятия я объяснила в книге «Стечение обстоятельств», но могу пояснить и еще раз.

Выдумал его мой отец. Вскоре после развода, когда мой муж еще навещал своих детей, отец однажды спросил:

– А костельный сегодня придет? Семейство воззрилось на него с удивлением.

– Какой костельный?

– Ну, мой костельный зять, – пояснил отец не доброжелательно. – Развелся с моей дочерью, а ведь костельный-то брак не расторгнут. Значит, остался костельным зятем.

По той же причине и у меня Анка осталась костельной невесткой. Немного позже она вышла замуж за Мацека, которого я, своим чередом, признала костельным зятем, а их ребенка, Агату, моей костельной внучкой.

Роберт оставил бывшей жене квартиру и переехал на Грохов. Об этом, собственно, я не собиралась говорить – чепуха, не заслуживающая упоминания – но вижу, не получится. Все между собой связано.

Несколько раньше умерла тетка Стаха, сестра моей бабушки по мужской линии. Ее квартиру, комнату с кухней, выкупил Ежи. То есть заплатил за нее, и тетка завещала квартиру ему. Ясное дело, еще при жизни. Она умерла, когда Ежи находился в Алжире, и в квартире после развода поселился Роберт. Он и отремонтировал эти апартаменты. Вполне бескорыстно. Но, едва закончив ремонт, он женился на Зосе и переехал в Прутков.

В детали грустных и мрачных событий я пускаться не намерена, однако коротко необходимо о них сообщить, иначе легко запутаться Приблизительно в это же время умер мой отец. Скончался дома, за четверть часа, в объятиях любимой жены – «скорая» опоздала. После смерти, вернув мне пинцет, отец сумел восстановить мир и согласие в семье.

Тетка Стаха оставила в наследство двенадцать бонов по тысяче злотых, ежеквартально подлежащих розыгрышу. Получили их по наследству трое племянников: тетя Ядя, мой отец и дядя Юрек. Хранил все боны отец, обожавший проверять результаты розыгрышей. Он ходил на почту, сравнивал номера и пребывал в полном упоении. После его смерти обнаружилось, что никто представления не имеет, где он хранил боны.

Кроме матери, Люцины и меня на Аллею Независимости пришла тетя Ядя. Мы сидели на кухне, пытаясь отыскать бумаги, необходимые для похорон, и вдруг вспомнили про боны. Мать разнервничалась, по очереди принесла все ящики из стола, мы просмотрели – безрезультатно. Отцу после первого инсульта всякое могло прийти в голову. Он или спрятал бумаги или вообще потерял. Люцина упрекнула – не следовало доверять ему бумаги, тетя Ядя со слезами на глазах оправдывалась – не хотела его огорчать. А бонов нет как нет. Сумма в двенадцать тысяч, разумеется, не столь велика, но имелись дополнительные аспекты. Моя мать мрачно выдвинула аргумент: ее, мол, не замедлят обвинить в присвоении. Ни тетя Ядя, ни дядя Юрек и не напомнили бы о бонах никогда, однако мать не желала нести груз подозрений.

Тетя Ядя уехала домой, но пропажа бонов нам покоя не давала. Мы, уже втроем, перешли в комнату. Меня разозлила эта очередная семейная история, и я снова перебрала все содержимое письменного стола, бумажку за бумажкой. Обнаружилось множество удивительных вещей, в том числе четыре отцовские челюсти и довоенная косметическая шкатулочка с танцующей гуральской парой на крышке и вделанным внутри зеркальцем. Я растрогалась при виде вещи, которую помнила еще с детства. Бонов, однако, не было. Поискала еще кое-где – без толку. Я пообещала матери как-нибудь всерьез заняться поисками и отправилась домой.

Люцина ночевала в квартире моих родителей, и об открытии я знаю по ее рассказу. Открытие так ее потрясло, что, похоже, она ничего не приукрасила. Ночью без всякой необходимости Люцина проснулась, встала, извлекла из ящика эту довоенную шкатулку и, не размышляя, принялась портить вещь. Маникюрными инструментами она попыталась извлечь зеркальце, даже не предполагая, что зеркальце выдвигается. Никакой определенной мысли у нее не было. Она ободрала немного деревянную рамку, зеркальце вдруг сдвинулось, и из-под него выпали пропавшие боны.

А через несколько недель после похорон мне приснился отец. Уважая чувства читателей, я не рассказывала своих снов, но на сей раз отступаю от правила.

Мы встретились где-то на лоне природы. Отец выглядел превосходно, а я удивилась, поскольку четко помнила – он умер. Спрашивать, как он тут очутился, вроде бы неуместно, а потому я что-то неуверенно пробормотала. Отец сам все объяснил.

– Послушай, – слегка замялся он, – мне разрешили навестить семью...

Получалось, чуть ли не за хорошее поведение. Я поняла – можно и спросить кое о чем.

– Пап, как ты там? Отец просиял.

– Ах, если бы ты видела! – с безграничным восхищением сказал он. – Какая тут рыба!..

На рыбе сон кончился, а я убедилась навсегда: отец на том свете счастлив.



* * *

В какой-то момент, несколько раньше, нас начал развлекать младший сын Марека, Славек. Тут самое время вспомнить о книге «Дикий белок».

Книга появилась во многом под влиянием Марека. Однако это вовсе не значит, что он вдохновлял меня писать. Напротив, вдохновлял на любые другие почины – например, сделать генеральную уборку, следить за прической, заняться общественной деятельностью и так далее. Нет, я неточно говорю, не вдохновлял, а осуждал отсутствие энтузиазма ко всем этим сферам деятельности и стремился всячески искоренять мою незаинтересованность.

Я уже более или менее ориентировалась в его проповедях и считала: кое-что можно оставить и для харцеров младшего возраста. Переводить через улицу старушек, носить им покупки, чинить замки в квартирах пенсионеров и писать им же заявления – все это как-то, честно говоря, не вызывало у меня восторга, и я согласна, чтобы меня за это осудили. Даже публично. Я предпочитала писать книги. Не говорю уже о чтении – каждый, в конце концов, имеет право на дурацкие увлечения.

«Дикий белок» – результат Марековой страсти к критике. На похвалы он скупился как Гарпагон, а все плохое вызывало в нем гейзеры осуждения. Сама я наверняка не обратила бы внимания на разные идиотизмы, а он ловил их с талантом. К тому же Марек отличался обостренным чувством катастрофизма и дважды убедил меня в конце света. Один раз он спрогнозировал его в семьдесят втором году, а второй раз попозже, не помню когда. Продукты, продаваемые в магазинах, уже давно должны были отравить все человечество, а страна пока что не превратилась в бесплодную пустыню только по недосмотру или по ошибке.

Другое дело, что все идиотизмы, о которых я пишу в книге, действительно взяты из жизни. Теперь вам снова следует обратиться к книге, не стану же я ее переписывать. Подтверждаю целиком и полностью post scriptum, помещенный на последней странице. Добавлю лишь, что пакостный эпизод с мясом тоже правда. Разные государственные мужи в самом деле снабжались прямо на бойне.

Кур и петухов с зелеными хвостами, я разглядывала совершенно огорошенная. В реальной жизни история их зеленых хвостов расцветилась дополнительными красками.

Началось с того, что Славек, младший сын Марека, пошел учиться на ветеринара и воспылал любовью к лошадям. Вместе со своим приятелем на паях они купили кобылу, полукровку с хорошей родословной. Таким манером Славек сделался обладателем половины лошади.

Собственно говоря, в другой руке сейчас вам надо держать «Флоренцию, дочь Дьявола». Именно здесь и начинается ее настоящая история. Эти «пол-лошади» ожеребились кобылкой, и Славек произвел обмен – отдал свою половину лошади за целого жеребеночка и превратился в полного хозяина Фрезии, послужившей прототипом Флоренции. Я изменила лишь ее происхождение, сделав кобылу чистокровной, и присочинила ей спортивную карьеру.

Кроме Фрезии Славек имел невесту, тоже любительницу лошадей, в свою очередь имевшую собственного мерина. Некоторое время все три лошади находились вместе – Циния, мать Фрезии, Фрезия и мерин Зух. Позже хозяин забрал Цинию в другое место, и общество друг другу составляли уже только Фрезия и Зух.

Естественно, лошади должны обитать в подходящих условиях. Славек с невестой держали их во владениях пани магистерши. Как раз среди зеленохвостых петухов, неподалеку от Варшавы, кажется, в направлении Радзеевице, точно не помню. Не собираюсь намеренно порочить Славека, однако, сдается, для работы конюхом он годился так же, как я для оперы. Сено у них сгнило, потому что не ворошили его и не сгребли, все пошло к чертовой бабушке – никто этим не занимался, и вместе с пани магистершей они образовали дружный дуэт. Лошади вышли живыми из всех переделок только благодаря нам, Мареку и мне.

Очень быстро между пани магистершей и Славеком возник конфликт, отразившийся на безвинных жертвах. Деталей не помню, зато последствия забыть невозможно. Целый месяц лошади стояли в стойле, закрытом на ключ, их никто не выводил, а кормили овсяной соломой. Славек пребывал в отчаянии, но справиться с ситуацией не умел, вломиться в стойло не решался. Различные перипетии сложились столь идиотски, что просто в голове не укладывается. Действовал Славек вяло и неумело и, кажется, ограничился тем, что впал в отчаяние, пока до него наконец не дошло, что обожаемая Фрезия того гляди сдохнет. На взлом стойла в присутствии комиссии он уже решился, однако для этого требовался ветеринар. С самого начала его лошадьми занимался доктор Оконьский. Между прочим, он жил в то время на территории служевецкого ипподрома. Фрезию он знал с рождения, и при взломе замка его присутствие было необходимо.

Когда мы приехали на ипподром, Славек сидел на скамейке около дома доктора. Не поручусь, удалось ли мне подавить раздражение. Во всяком случае я спросила, почему он тут сидит и что вообще происходит?

Доктора Оконьского не оказалось дома, и никто не знал, где его искать, посему Славек ждал. Задницей прирос к скамье и готов был ждать до скончания века, с тупой удрученностью, без единой мысли в голове. Марек пытался добиться от него решительных поступков, но педагогические приемы тут явно не годились, я их отмела. Впрочем, Марек быстро понял: пока Славек сдвинется с места, успеют передохнуть все лошади на свете. Мы занялись проблемой сами и нашли жену доктора, сообщившую, что доктор завтра в восемь утра уезжает в Англию. Домой вернется, только чтобы собрать вещи, а в данный момент пребывает где-то в конюшне под Варшавой. Славек, правда, готов был броситься под колеса стартующего самолета, однако нам такой способ представлялся не наилучшим выходом из положения.

Кто-то подсказал, где находится доктор, и я рванула туда. Солнце клонилось к закату. Доктор Оконьский, проинформированный мною о положении дел, очень забеспокоился, оставил осматриваемых лошадей и сразу же поехал к пани магистерше.

Запертые лошади находились в состоянии, которого описывать не стану – от одного только воспоминания мне делается плохо. Славек поплакал – реакция естественная, но абсолютно бесполезная. Доктор рекомендовал терапию. С пани магистершей так или иначе предстояло порвать всякие отношения; если мне память не изменяет, она продала свое хозяйство, а новому владельцу о лошадиной истории было невдомек. Во всяком случае, другое место уже намечалось. С помощью Марека Славек выторговал маленькую конюшню у крестьянина в Трускаве, под Кампиноской пущей. Лошадей надлежало туда транспортировать. Переход был им не по силам, так что срочно понадобился фургон.

Я сама уже не входила в подробности – у Славека тоже полно знакомых в Служевце. Подстегнутый состоянием любимой Фрезии он сумел-таки договориться, и лошадей перевезли на новое место. Когда я под вечер приехала в Трускавь, потная Фрезия еще нервничала, у нее поднялась температура. Но к счастью, на следующий день все прошло. Зух (во-первых, мерин, во-вторых, старше) перенес путешествие спокойнее.

Разумеется, уже через месяц лошади обрели хорошую форму и поправились. (Фрезия даже слишком, а в результате расхлебывай я.)

Марек со Славеком отстраивали небольшую конюшню и сидели на крыше, невеста Славека объезжала лошадей и уехала на Зухе. Фрезия осталась в конюшне одна, а к одиночеству она совсем не привыкла и требовала общества. Не помог сахар, она даже не взглянула на свежую морковку, совсем обезумела и ржала так, что эхо разносилось по окрестным лесам. Пытаясь разнести строение, Фрезия била в стену задними ногами. Деревянный желоб попался ей под копыта – она разнесла его в щепки, норовя выпрыгнуть в маленькое окошко. Когда она зацепилась передней ногой за лестницу на сеновал и повисла, я помчалась за помощью – своими силами лошадь мне не поднять, а Фрезия того гляди сломает себе ногу. Вывели ее во двор – продолжала буянить. Славек боялся к ней подойти. Вот тогда-то энергично вмешался Марек; сумел придержать ее за морду и положить руку на шею. За десять секунд дикая фурия обернулась кроткой овечкой. Эту метаморфозу я наблюдала собственными глазами.

Дальнейшая Марекова педагогическая деятельность очень пришлась мне по душе. Он решил показать Славеку, откуда берется дешевое сено для лошадей. Национальный парк за гроши сдавал в аренду лесные поляны – неровные, бугристые, никакая косилка не возьмет. Их приходилось обкашивать вручную. Никто не желал этого делать. Марек взял в аренду семь гектаров, из них четыре прямо-таки дли «Крымских сонетов» [11]. На лужайке росла даже зубровка душистая. Позднюю весну, все лето и раннюю осень я провела на сельскохозяйственных работах, с упоением ворошила и сгребала сено – невесомые грабли Марек сделал собственноручно. Первый раз в жизни у меня в распоряжении оказался луг, по которому можно ходить сколько душе угодно. Мареку мои хождения не мешали. Вот я и ходила и срезала по стебельку самые красивые травы. Большая часть декораций на трубах у меня в квартире происходит из Трускавя.

Результаты этого педагогического замысла оказались многочисленны и неожиданны.

Лето выдалось по большей части дождливое. А сохнущее сено предпочитает солнце, иные атмосферные условия ему не на пользу. Однако Марек решил настоять на своем. К тому времени первое увлечение им у меня уже миновало, и, полная критицизма, я тем не менее отдавала ему должное. Мало того, что косой он махал без всякой устали, так еще и умудрялся обойти одеревеневшие стебли и щавель, выбирая траву самую сочную и ароматную. Метод просушки Марек придумал гениальный – сделал навесы из полиэтиленовой пленки, прикрепленной к шестам. Длинные гряды сена, закрытые от дождя и хорошо продуваемые ветром, сохли как миленькие. В конце концов он сметал семь стогов, из них один огромный – всю живность Трускавя можно бы сеном прокормить. Это-то неожиданно и заприметило окрестное население.

Еще в начале сенокоса к нам подходили двое крестьян, молодых здоровяков. Присмотрелись подозрительно, удостоверились, что Марек и в самом деле намеревается выкосить лужайки, покачали головой.

– Я и за семьдесят злотых в день за это не возьмусь, – презрительно показал один на косу.

Марек заметил, он-де орудует косой даром. Из вежливости мужики не стали пояснять прямо, что считают его придурком, а лишь пожали плечами и удалились. Когда стога уже стояли и благоухали зубровкой душистой и мятой, все окрестные крестьяне приходили их торговать. Предлагали самую высокую цену, Марек мог бы на сене неплохо разбогатеть, но не продал. Только попенял крестьянам – и сами могли бы взять в аренду, никто не мешал. Поучительный пример возымел действие, правда, не там, куда был направлен. В Славеке почему-то ничто не дрогнуло, зато местные крестьяне на следующий год взяли в аренду все лужайки, и декоративные травы мне пришлось с трудом выискивать в лесу.

Постепенно я делала и другие наблюдения.

Стога, разумеется, следовало перевезти к конюшне. Расстояние – два с половиной километра. Мы попросили помочь крестьянина, жившего тут же, около шоссе, сразу за баром. Телега для перевозки сена стояла на дворе, в конюшне две лошади, крестьянин сидел на завалинке и смотрел в голубую даль. Выслушав предложение, он даже не поинтересовался, сколько, откуда и куда, какая плата. Сразу заявил: ему невыгодно. Безразлично, что и за сколько, – невыгодно, и вся недолга. Не помню уже, как мы перевезли сено, кажется, трактором с двумя прицепами, но меня заинтересовал этот решительный мужик.

С начала июня и до сентября я приезжала в Трускавь почти ежедневно в разное время и всегда видела его сидящим на завалинке перед домом. В восемь утра, в десять, в двенадцать, в четыре пополудни, в семь вечера и даже в половине девятого. Позже этого часа не видела. Он проводил всю жизнь на завалинке, и ему невыгодно было запрячь лошадей и за деньги проехаться два раза по пять километров...

Я заинтересовалась проблемой детальнее. Ездила в Трускавь и автобусом, бабы везли из города покупки: яйца, говядину, капусту, лук, морковь и другие подобные же продукты. Я специально проверяла, где они сойдут – вдруг живут в городских условиях? Ничего подобного, сельские женщины выходили среди хлебных полей и шли в дома с огородами, тянущимися до самого леса. Обычные деревенские хозяйства, только не с избой, а с элегантным коттеджем. Верно, им тоже было невыгодно сажать овощи, разводить кур.

Еще из той же оперы. Хозяин арендованной конюшни жаловался на горестную свою судьбу: нигде не достать кокса! Мы показали ему: прямо под стеной лежали две тонны прекрасного угля, разве что замусоренного. Пожал плечами:

– Стану я еще в мусоре копаться!

Вот тогда-то я обосновала свои выводы и начала утверждать, что господствующий строй развалится, ибо ничто столь идиотское не может существовать долго. Марек решительно возражал, называя меня идиоткой от политики... То есть, избави Бог, он никогда не употреблял столь вульгарных и однозначных определений. Мой идиотизм он доказывал методом изысканно научным, вынуждая сделать нелестные на свой счет выводы. Я сделала выводы прямо противоположные. Другие знакомые, вздыхая, напоминали: на восток от нас неодолимая сила, но я знала, что ответить.

Еще раз вернусь к лошадям: все штучки, приписанные Флоренции, вытворяла самолично Фрезия. Я не осмелилась бы нечто этакое выдумать. Прыгучая она была исключительно, к избранной преграде сворачивала неожиданно, и наездники сваливались с нее широким полукружьем направо и налево. Силы Фрезия имела неисчерпаемые и великолепно прошла бы и Большие Пардубицкие состязания, но все ее возможности Славек прошляпил. Не тренировал ее из опасения: как бы не устала, готов был чуть ли не на спине ее таскать. Кажется, до сих пор эта кобыла вытворяет, что хочет, никем и ни к чему не понуждаемая.

Одно событие в Трускаве, весьма забавное, не имело отношения к сельскому хозяйству. Надо же такому случиться, что каменщик, во время ремонта у меня бросавший раствор на улицу, а после проложивший сетку, жил именно здесь. Его брат владел хорошим домом. У самого каменщика рядом тоже был участок, и он решил строиться. Однако пока что семейство запланировало свадьбу каменщиковой племянницы. Строительство отложили, и он отдал свой участок под большой танцевальный зал. Сделали навес, вбили в грунт столбы, уложили доски для настила, свадьбу справили огневую и громогласную, после чего каменщик навес разобрал и начал копать землю под фундамент.

И с ходу наткнулся на орудийный снаряд со стеклянным взрывателем. Я не разбираюсь в снарядах, особенно крупного калибра, но мне так объяснили. Орудийный ли снаряд, не ручаюсь, но вот стеклянный взрыватель фигурировал наверняка. Каменщик выкопал один снаряд, за ним второй. Дальше уже подоспели саперы. Местное население эвакуировали в лес, а саперы повыкапывали снарядов штук сто. Все вполне исправные, в прекрасном состоянии, со стеклянными взрывателями. Тогда-то каменщик и его брат вспомнили: третий брат во время восстания принял парашютный сброс. Их обоих в то время не было дома. А сбросили как раз снаряды; третий брат вскоре погиб. Никто даже не проведал, куда он спрятал принятое сокровище. Снарядов тогда так и не нашли, и тайна открылась лишь теперь.

Мало того, что лихую свадьбу отплясали на снарядах, так еще и вкопали между ними столбы для навеса. Чудом весь Трускавь не взлетел на воздух. Видно, не судьба...



* * *

Марек измывался надо мной, пожалуй, несколько нетипично. Признаюсь, хотя чувствую себя глупо, для того, чтобы меня изводить он использовал людей совершенно невинных. Эти люди, узнав, что послужили орудием пыток, почувствуют себя еще глупее, нежели я. Черным по белому объясняю: их я ни в чем не виню.

Речь опять пойдет об авторских встречах. Марек ездил со мной на все встречи, глубоко убежденный, что жертвует собой ради моего блага. В самом деле, польза от него была: я не занималась машиной, в случае поломки он всегда мог починить ее. Однако на этом мои выгоды кончались Остальное оборачивалось против меня, и до сих пор при воспоминании обо всем пережитом зубы у меня начинают скрипеть сами собой.

Об авторских встречах я уже писала, работа эта каторжная, истинное проклятие. После каждой встречи, наверное, из-за нервного напряжения, я хотела есть как волк. Я беспокойно оглядывалась по сторонам в поисках ресторана. Одна мечта – сесть и поесть, лучше всего мяса, да еще чтоб прямо под нос поставили. Марек же предлагал мне печенье в гостиничном номере. Печенье я и вообще-то никогда не любила, а после сезона авторских встреч буквально возненавидела. Да, к печенью еще предлагался плавленый сырок – хоть плачь! Ресторанами Марек пренебрегал, и, как правило, ему удавалось настоять на своем. Быть может, потому, что у меня попросту не хватало сил бороться за сочный кусок мяса с гарниром.

Мало того, после второй или третьей встречи – обычно они следовали одна за другой и кончались к вечеру – он всем моим слушателям из библиотек, школ, клубов и домов культуры по-рыцарски предлагал развезти их по домам. Никто самостоятельно до такого и не додумался бы, все понимали, что я вкалывала и имею право на отдых, но предложением пользовались. И, смертельно голодная, усталая, я моталась по чужим городам и весям в качестве водителя. С печеньем в перспективе, чтоб ему в камень засохнуть... Обычно я никогда не отказывалась подвезти человека и делала это даже охотно, но в подобных обстоятельствах из меня улетучивались и услужливость, и любовь к вождению машины. Позднее, поужинав и малость отдохнув, – пожалуйста, сколько угодно! Но до того... Меня мороз подирал по коже, особенно, если лил дождь, а слушатели мои жили где-то в пригороде – будьте уверены, в такой ситуации путешествия не избежать. Марек всегда ставил меня уже перед фактом, и любой мой протест оказался бы просто невежливостью.

Я убеждала его, объясняла – затем и дан человеку орган речи, чтобы договориться друг с другом. Безнадежно. Не то он не верил мне, не то не понимал, о чем я вообще толкую... Он поступал так якобы из желания, чтобы в глазах людей я выглядела совершенством. Да и жалко ему этих людей – ведь как им достается... А посему он порицал мое мерзкое самолюбие и жаждал его искоренить, как сорную траву. О Боже!.. Я деликатно напоминала: люди ежедневно мучаются и без меня, ведь добираются же они как-то до работы и домой, а я с ног валюсь. Случалось, он даже признавал мою правоту, после чего снова повторялось все то же самое.

Поэтому я гораздо меньше уставала без него и за работой вовсе не нуждалась в его обществе. Что не помешало мне мечтать и строить планы о совместном путешествии по всей Европе. Однако не любовь меня подвигла – хотелось показать Мареку некоторые черты капитализма и уровень жизни людей, чтобы он сам сравнил их с нашим изумительным строем.

А вообще, как теперь вижу, не годилась я не только в жены. Даже и в любимые женщины-то едва ли...

В то время было введено военное положение. Я лично очень ему обрадовалась, и по весьма простой причине. Тринадцатого декабря 1981 года утром я подняла телефонную трубку – телефон не работал. Я разозлилась: опять бегать по соседям, звонить в бюро ремонта, ссориться и орать, черт бы их всех побрал! К счастью, я не успела начать свои мерзкие действия – узнала по радио, явление это всеобщее, не мое лично, а значит, ничего не надо предпринимать. Облегчение я испытала огромное и была искренне признательна генералу Ярузельскому.

Между прочим, хочу заметить – военное положение выявило еще кое-какие детали. Я отправилась в город и обомлела: почти пустые автобусы и трамваи, безлюдные магазины, нигде никакой давки, никаких очередей. Воспользовавшись случаем, я кое-что купила и только позже уразумела, в чем причина необычного облика города.

Военное положение исключает свободу передвижения, на поездку необходимо разрешение. В Варшаву в тот день просто-напросто не понаехало все воеводство и вся страна, по городу шлялись исключительно варшавяне.

Меня осенило: ведь Варшава рассчитана на определенное количество людей, около полутора миллионов, и для полутора миллионов всего хватит. Однако, если изо дня в день приезжает еще столько же или даже больше и вся эта орава пользуется городскими благами, ничего не поделаешь, всего будет недоставать. От радикальных выводов я удержалась, минирование дорог, взрывы проходящих поездов не планировала, но, думается, пожалела, что военное положение когда-нибудь кончится.

Военное положение продолжалось, когда из Алжира приехали Ивона с Каролиной. Естественно, они собирались вернуться обратно. У Ивоны оказался один неиспользованный билет на самолет в ту сторону. Фамилия и первая буква имени совпадали с моими, появилась возможность путешествия задаром. Я, естественно, тут же собралась лететь в Алжир.

И дернула же меня нелегкая добиваться поездки без приглашения, хотя приглашение от детей у меня было. Начала я с Союза писателей.

– Никаких препятствий, – заверила меня сотрудница из комиссии по выезду за рубеж. – Напишите заявление: над какой книгой вы работаете, укажите издательство, номер договора, содержание книги, место действия, предполагаемое название...

– Да-да, – прервала я вежливо, – собираюсь писать о двух детях, заблудившихся где-то в Африке, а название «В пустыне и пуще» [12].

Дама посмотрела на меня укоризненно и посоветовала обратиться к военному представителю в Министерстве культуры. Я пошла, почему бы не пойти. Представитель, услышав мою фамилию, порылся в памяти и сказал:

– А, это вы писали заявление насчет машины. Ну и хватит, больше не требуется...

Как бы то ни было, но поездку оформили, я пообещала не бежать из Польши, вернуться и не принимать участия во всяких враждебных нашей стране действиях. Почему-то паспорт пришлось получать в польском гастрольно-концертном агентстве, неожиданно превратившемся в филиал паспортного бюро. Вышла какая-то накладка, паспорт опоздал на месяц, хотя лежал готовый с начала октября. Мы с Ивоной вылетели второго ноября.

Ивона прилетела в Польшу получить водительские права. Получила их за месяц и так и не призналась, сколько ассигновала на взятку. Впрочем, инструктор никакой ответственности за нее не нес, ибо в Польше она не собиралась проехать самостоятельно ни одного метра, о чем инструктор прекрасно знал. К Ивониным водительским правам я вернусь чуть погодя – они доставили нам немало хлопот.

Прилетела я в Алжир и прежде всего познакомилась с дорогой через Кемис-Мелиану. Страшное дело! Рекомендую взять в руки «Сокровища» и почитать о впечатлениях Яночки и Павлика, хотя, разумеется, эти впечатления мои собственные. Кошмар, а не дорога, хотя, может, она уже и не существует, в последний раз я видела, как ее пытались спрямить. Несмотря на весь пережитый ужас, я часто ее вспоминаю

«Сокровища» прошу прочитать, там все описано достоверно. Алжир у меня получился, и потому, очевидно, я эту книгу люблю. Правда, каменоломню никто не разрушал, однако такое в принципе возможно. Могу поведать о своих переживаниях по этому поводу, правда, не в Алжире, а в Варшаве.

Поскольку я не была мальчишкой и никогда не стреляла из трубочки, не взрывала бертолетову соль и прочие такие вещества, взрывной материал доставил мне массу хлопот. Бредни выдумывать не хотелось, и я потребовала разъяснений от Марека, имевшего по этой части большой опыт. Пожалуйста, он готов служить советами и всеми своими знаниями. Я приобрела составные, изготовила взрывчатую смесь и на всякий случай отправилась проводить испытания на наш участок. Лежал глубокий снег. Ко мне сбежались все окрестные кошки, я угостила их фаршем, а войти на участок не\" сумела – калитку заклинило намертво. Остатки фарша я бросила как можно дальше – ох, как кошки ходят по снегу, неописуемо! Все-таки они добрались до угощения, и я могла приступать к опыту.

Фитиль получился, даже горел как надо, но догорал до взрывчатки, и привет. Фитиль гас, взрываться ничего не желало. Я растерялась, вернулась домой и приступила к новым опытам. Никакого толку. Изготовила потрясающую взрывчатую смесь и изо всех сил лупила по ней молотком на лестнице – никаких результатов.

– Чего ты напугал, к чертям собачьим? – с претензиями набросилась я на Марека. – Я же не собираюсь взрывать Белый дом! Я всего-навсего пишу книгу!

Он попытался взорвать смесь собственноручно и тоже пришел в недоумение – просто-напросто нынешние спички никуда не годятся. Не на взрывы рассчитаны. Он принес старые охотничьи спички. Сколько мы намучились, чтобы взорвать крышку от кофейной банки, это уму непостижимо. В конце концов удалось добиться хоть какого-то результата, и я успокоилась.

В Алжире мой сын с ходу взмолился:

– Мать, ради Бога, поезди с Ивоной, ей ведь детей возить, надо научиться!

Я понимала его прекрасно. В качестве инструктора попробовала поездить с невесткой.

У молодых людей железная психика и стальные нервы. Ивона водила машину спокойно, без всяких выкрутасов, но обладала одним недостатком – никак не желала принимать в расчет педаль тормоза. Невзлюбила ее, и все тут. И убедить Ивону пользоваться педалью представлялось мне прямо-таки сизифовым трудом. Вспотевшая, вся на нервах, я наконец предложила:

– Знаешь, поводи машину по кругу и постарайся подъехать к дому, а я посмотрю из окна.

Дети тогда жили в Махдии, в доме у шоссе, на третьем этаже. Подъезжали к дому следующим образом: с шоссе надо резко свернуть вправо и въехать на дополнительную параллельную полосу. Элементарное дело, ничего сложного. Ивона послушалась.

Я наблюдала ее маневры из окна. Свернуть резко вправо ей удалось запросто, но отвращение к тормозной педали привело к тому, что она уперлась носом в забор школы. Сумела затормозить, лишь ткнувшись в него, дала задний ход, въехала на школьный двор и, сделав полный круг, подвела машину к дому. Я мягко (правда, на повышенных тонах) попросила, чтобы Ивона попыталась повернуть сразу, минуя школу. Она попыталась, опять остановилась перед забором, дала задний ход и подрулила к дому. В очередной раз, проигнорировав забор, она сразу вкатила на школьный двор...

Огорченная, я сообщила о невесткиных успехах сыну, и принялись мы обучать Ивону сообща. Возвращались из Махдии в Тиарет, Ивона вела, мы спокойно ее инструктировали.

– Впереди грузовик, а навстречу едет машина, пропусти ее. Не хватит места разъехаться, тормози. Грузовик впереди, тормози. Грузовик!.. Тормози!!!

Мы заорали оба в один голос. Ивона успела тормознуть.

– В машине, на которой я училась, тормоз что надо – лишь прикоснешься, уже остановилась, – обиделась Ивона. – А тут педаль плохо работает.

В конце концов она научилась водить, хотя до того, сворачивая в юру наискосок к рынку, устроила пробку на полгорода, а в письме ко мне позже меланхолически сообщила:

«Полицейский на рынке, прежде такой вежливый, теперь, как только я подъезжаю, сплевывает, бросает шапку оземь и уходит с перекрестка...»

Вообще-то манера езды в Алжире имеет свою специфику, о чем осведомлены лишь те, кому довелось там побывать. При встрече с другой машиной прежде всего проверяешь – если араб за рулем смотрит на дорогу, можно ехать невзирая на правила движения, если же он глазеет по сторонам, ехать нельзя ни в коем случае. Лица, пренебрегшие этим правилом, потом долго ремонтировали свои средства передвижения.

Дети жили сначала в Оране, потом в Тлемсене, и я в обоих местах побывала. Не понимаю Камю. Он написал, что Оран некрасивый город. И где у этого человека были глаза? Какое там некрасивый – очаровательный красочный город! Меня, по крайней мере, он очаровал. В Тлемсене Ивона прикармливала двадцать кошек. Днем они валялись по всем диванам и стульям, но усвоили твердо: ночь надо проводить на улице.

В Махдии я познакомилась с Саси, молодым арабом, любившим Польшу и поляков. Он подумывал даже насчет жены польки, но мы ему втолковали, что ни одна польская девушка никогда не привыкнет готовить обед, стоя на коленях. Телевизор у арабов стоял на половине высоты стены, а огонь разжигали обязательно на уровне пола. Мамаша Саси, дама прогрессивная, обучала меня подкрашивать глаза хной – делала она это одним легким движением, не глядя в зеркало, а по-французски говорила лучше меня.

Откровенно говоря, что касается языков, единственное утешение – мои дети. Ежи поехал в Алжир, более или менее ориентируясь в немецком. Французский он учил перед отъездом три месяца. На месте поднажал, ложась спать, словарь почитывал, а когда я приехала к ним, языком владел уже хорошо. Почти трехлетняя Каролина, самый послушный ребенок, какого мне доводилось видеть, входя куда-нибудь, непонятно каким образом знала, что следует сказать, – «добрый день» или «bon jour».

Махдия расположена на плоскогорье за хребтом Атласских гор. У самой пустыни. Я вывозила ребенка на природу, пытаясь найти какую-нибудь зелень, и однажды Каролина меня основательно изумила. Мы уже возвращались, когда я услышала, как моя внучка произносит какое-то странное слово.

– Непееехайалаба, – повторяла она над моим ухом. – Непееехайалаба...

Боже милостивый, о чем это она?! А девочка твердила свое все настойчивее. Я не могла понять, в чем дело, пока не увидела наконец араба. Он шел в стороне, далеко от дороги, и даже при большом моем желании «переехать» его наверняка не удалось бы.

Новое арабское строительство меня потрясло. Наше по сравнению с ним – сборка швейцарских часов. Святую правду написала я об этом в «Сокровищах». Вот еще несколько деталей. Сквозные щели вокруг оконных рам в квартире моих детей достигали четырех сантиметров, а лестницу я из любопытства обмерила: каждая ступенька была разной высоты, двух одинаковых не найти, а если такое и случалось, то не подряд. Спускаться следовало осторожно, ибо нога то глубоко проваливалась, то неожиданно оказывалась под подбородком, а перила шатались. Здание было ультрасовременное – достижение нового строя.

Мои взгляды выкристаллизовывались все четче, набираясь новых аргументов. Можно согласиться с глупым утверждением: в разных странах нашего лагеря все похоже, ибо мы граничим друг с другом, принадлежим к одной этнической группе, одним словом, мы – братья славяне. Даже на демократических немцев оказали влияние, а зараза пошла от русских, отсюда и общий идиотизм. Но Алжир с нами не граничит, и славянской души я не углядела ни в одном арабе. Поэтому причина генерального кретинизма, по-моему, совсем иная. Проявления же совершенно знакомые и, возможно, даже более разительные.

В Алжир я попала в ноябре, то есть в осенне-зимний сезон, и оказалась над уровнем моря повыше Закопане. Моросил дождь. Где-то, очевидно, лило изрядно, потому как, добираясь до столицы, мы угодили в настоящее половодье. По шоссе бурлила река выше осей колес, по обочинам шоссе стояли арабские дети и показывали, где кончается асфальт. Об остановке и думать не приходилось. Я присмотрелась, откуда вода. С расположенных выше бескрайних виноградников стекали потоки густой жижи темно-коричневого цвета, насыщенной глиной.

– Послушай, сын, почему же они куда-нибудь не отведут воду? – спросила я со злостью. – Обычная мелиорация, и вопрос решен!

– А зачем? – саркастически ответил сын. – Ведь такие наводнения случаются всего два раза в год, в остальное время сухо. Зачем же утомляться? А виноградники и так скоро исчезнут – пустыня наступает, песок все поглотит.

Наверное, и в самом деле поглотил. В тот раз я видела у шоссе поля проса. А когда довелось ехать той же дорогой через полтора года, никакого проса уже и в помине не было. Поля засыпал песок, длинными языками подбираясь к асфальту. Я не в курсе, как обстоят дела теперь, может, и шоссе уже засыпало.

Старые французские фермы превратились в руины, очаровательные виллы, окруженные зелеными садами, постепенно ветшали, некогда обрабатываемая земля пустовала. Да, этот строй все приводит в соответствующий вид...

С продуктами проблем не было. Даже с мясом. Совершенно ошеломленная, я обнаружила, что эту страну поголовного овцеводства снабжают бараниной, импортируемой из Новой Зеландии. На бараньих тушах стояли печати – не ошибешься. Кроме баранины, продавалась конина, говядина. Колбас и копченостей, естественно, никаких, зато птица – пожалуйста. Правда, с ней происходили таинственные вещи.

Ивона закупала птицу, как правило, в одном магазине, насколько это помещение вообще можно было назвать магазином. И однажды, без всяких на то рациональных причин, мы получили в подарок полтора килограмма куриных крылышек, шеек, печенок. Араб не взял денег и не желал никакой другой платы. Мы так и не уразумели смысла этой благотворительной акции, что не помешало нам с удовольствием слопать подарок.

Буйство фруктов превышало любую фантазию. Однажды при покупке гранатов я сваляла дурака, во что бы то ни стало желая сама выбрать фрукты на лотке. Продавец смотрел на меня с состраданием, потом высыпал из моей сумки все выбранные гранаты и напихал других, по-моему, гораздо хуже. Ладно, будь по-твоему. Я оставила лишь один самый, на мой взгляд, красивый гранат. Он согласился, пожав плечами, – пожалуйста, раз уж мне так хочется. Дома мы занялись сравнением.

Выбранные продавцом фрукты оказались пищей богов; верно, такими соблазнилась Персефона. В жизни я ничего подобного не едала. А мой красивый гранат – сплошной уксус. Больше я никогда на рынке ничего самостоятельно не выбирала.

В чужом апельсиновом саду мы однажды украли апельсин. Не то чтобы у нас обнаружились воровские наклонности, просто апельсин прямо с дерева показался мне и моей невестке невероятно экзотичным и желанным. И мы подослали Каролину, заставив невинного ребенка украсть фрукт. Трофей оказался кислым – вырви глаз, но уж коль скоро он украден, пришлось съесть, иначе поступок выглядел совсем неприличным.

Да, в Алжире вовсе не продавали сыра, а с яйцами творилось какое-то светопреставление. Куры в стране существовали, значит, были и яйца. Тем не менее, когда яйца привозили в «галерею» (так именовался государственный универсам), вокруг разыгрывались невообразимые баталии. Даже закупив товар, очередь не расходилась – должно быть из чувства коллективизма, так что иногда яйца для Ивоны покупал полицейский.

Между прочим, повсюду устанавливались две очереди – в одной женщины, в другой мужчины, и товар отпускали, как у нас инвалидам и пенсионерам: первым с одной стороны, вторым – с другой. Это оказалось очень выгодно для нас – мужчин толпилось гораздо больше. А яйца, конечно, были везде, только на рынке они стоили в два раза дороже.

Жратвы, вообще-то, хватало. Алжирская пищевая промышленность выпускала макароны, кстати очень вкусные. Все остальные продукты в незначительном количестве поступали по импорту, а в мощных дозах – контрабандой. Цены на базарах, напоминающих нашу давнюю барахолку, заламывали бешеные. Чтобы купить, к примеру, полотенца, выгоднее было бы прокатиться за ними в США, а уж во Францию – сам Бог велел.

О запчастях для машины и мечтать не приходилось, все привозили из Польши. Однажды при отсылке таковых, используя, между прочим, и Саси, я устроила у нас в Окенче хороший спектакль. Расскажу об этом позже.

Опять, наверное, кто-нибудь сочтет, что я выдумала нереальные ситуации и неправдоподобные события. А что тут выдумывать? Перед лицом действительности любой вымысел тускнеет...

Насчет багажа при отъезде в Алжир на работу я написала в «Сокровищах». Ничего не наврала, в тексте нет никаких преувеличений. Чертов список я сама шесть раз переписывала на двух языках – по-польски и по-французски; и не на продажу люди везли вещи, а для личного пользования. Чего не привезешь, того не будешь иметь. На продажу везли только старую одежду, которую тамошнее население раскупало нарасхват, ибо по сравнению с их ценами привезенная старая одежда стоила гроши. А полякам эти гроши позволяли дожить до первой зарплаты, обычно задерживаемой на три-четыре месяца. «Полсервис» выдавал аванс лишь за один месяц.

Однажды во время экскурсии в Тлемсен, Оран и окрестности мы постоянно натыкались на какую-то страшную мрачную морду, расклеенную на всех стенах в виде плакатов. Мои дети забеспокоились: не объявление ли это о розыске вроде «Беглый негр вырезал целую семью, если кто-нибудь увидит...» и так далее? Мы даже начали подозрительно озираться. Потом нам объяснили – плакатами почтили визит какого-то именитого государственного деятеля. Понятия не имею, кто он такой, но его физиономия могла присниться лишь в страшном сне. На наши снимки она попала лишь потому, что висела повсюду и без нее не удавался ни один ракурс.

Землетрясение началось вечером. Я сидела на кушетке в гостиной у детей. Ивона пошла к соседям этажом ниже, Каролина спала, Ежи стоял рядом, мы разговаривали. Мимо дома по шоссе со скрежетом и грохотом пронесся большой грузовик – все заходило ходуном; грузовик уехал, однако все продолжало трястись, в том числе и кушетка подо мной. Не грузовик, а какое-то чудовище промчалось, раз дом до сих пор резонирует. На столе звенели стаканы.

– Что же это такое, ребенок? – разобиделась я.

– Землетрясение, мамуся, – грустно ответил он.

– Не говори чепухи! – не поверила я.

– В самом деле землетрясение. Что делать – бежать за Ивоной или вынести Каролину? На всякий случай обуюсь.

Он надел башмаки, хотя трясти перестало. Тогда я впервые узнала: следует ожидать второго толчка, который может случиться, а может и нет. Если нет, очередное землетрясение произойдет когда-нибудь в другой раз, и никаких проблем. А если да, то после второго толчка будет третий, от которого все начнет рушиться.

Мы немного подождали. Второго толчка не последовало. Ивона, несколько бледная, вернулась от соседей. Ей повезло больше: с той стороны был слышен рык земли, с нашей стороны заглушённый грохотом грузовика. В городе воцарились содом и гоморра – население с воплями вылетело из домов и долго еще с криками металось по улицам. Землетрясение я оценила как явление диковинное и немного смешное.

Отправились мы с Ежи в Алжир отвезти в аэропорт жену одного знакомого поляка. Он, само собой, тоже ехал. Но жене до отлета надлежало зайти в наше посольство. Визит назначили на десять утра, выехали мы рано – около шести. До рассвета еще далеко – все вокруг утопало во мгле. В горах бушевала снежная метель, и на самой высокой точке перевала, на повороте, у нас полетело колесо. К счастью, площадка оказалась чуть-чуть пошире дороги – небольшой кусок обочины, хотя я не уверена, была ли возможность с правой стороны куда-нибудь поставить ногу. Мужчины вышли, заменяли колесо шесть минут в полной темени – не захватили фонарика. Им посчастливилось насадить колесо на ось одним движением. Когда Ежи снова сел в машину, его трясло от холода так, что он не удержал термос с горячим чаем и вылил чай себе и мне на колени.

А в Алжире светило солнышко и цвели цветы. Наша пассажирка побывала в посольстве, улетела вовремя, и мы отправились обратно. От перемены давления и весьма прохладного утра у меня разболелась голова. Надо было проглотить порошок. Лекарств я не люблю, поэтому ничего не предприняла, а голова продолжала разламываться. Я опять подумала о лекарстве. Порошки от головной боли у меня всегда с собой, таскаю их по всему белу свету, чай в термосе, ничего не мешает проглотить эту пакость. Я все чаще возвращалась к мысли: надо выпить два порошка, и все не вынимала их из-за нелюбви к медикаментам. Мой сын с приятелем начали обсуждать, где остановиться – по пути в каком-то городишке есть кафе в саду, можно попить кофе. Я решила проглотить чертов порошок с кофе.

Доехали мы до места – зимой кафе не работает. На противоположной стороне виднелся бар, мы отправились туда.

Все выглядело почти как у нас. Только еще непригляднее. За стойкой араб. Он двигал ручки эспрессо, расставлял чашечки по металлической стойке, сервируя кофе. Я получила напиток в чашечке с большую катушку ниток. Попробовала и онемела.

Такого кофе я не пила нигде, даже на Сицилии. Как они это делают? Божественный напиток, страшно крепкий и чудесного вкуса. По-видимому, имел значение и сорт кофе, и способ поджаривания зерен, не говоря уже о таинстве приготовления. Отпив половину, остальное я отдала Ежи.

– Держи, ребенок, ты большой, надеюсь, тебе не повредит...

За десять минут без всяких порошков головная боль у меня прошла – как рукой сняло. Убеждена, что арабский кофе из второразрядного бара побил все мировые рекорды.

Пока я была в Алжире, мы постоянно ждали вестей от Роберта – Зося вот-вот должна была родить. Телефонная связь с Алжиром оставляла желать лучшего, все сообщения лишь в письмах. Но и при таком способе связи то и дело происходили недоразумения из-за весьма оригинальных взглядов почтальонов. К примеру, был среди них чудак, который все письма запихивал в один, никому не доступный ящик, ибо владелец уехал. Когда поляки, несколько месяцев нетерпеливо ожидавшие весточки с родины, взломали ящик, обнаружилась уйма писем. Другой письмоносец, в Оране, всю корреспонденцию многоэтажного дома приносил жене одного поляка, приводившей его в экстаз. Толстая блондинка – предел красоты! Обнаружив такие методы доставки почты, вся контрактная Полония стала пересылать письма с оказией – выезжавший туда и обратно вез дополнительную сумку с корреспонденцией.

Наконец от Роберта пришла телеграмма – родилась моя вторая внучка, Моника. Одновременно, уже в письме, Роберт с отчаянием умолял прислать детского стирального порошка, что подвергло серьезному испытанию мои лингвистические способности. Непонятно почему я никогда не могла запомнить, как будет по-французски «стиральный порошок». И до сих пор не знаю – в моем словаре такое понятие отсутствует.

Что такое пробка на скоростной алжирской трассе, я пережила на собственном опыте. Мы поехали в аэропорт за Богданом, отцом Ивоны, приезжавшим мне на смену. Кажется, при этом необходимо было доставить кого-то возвращающегося домой. Во всяком случае в аэропорт пришлось отправиться значительно раньше, после чего у нас осталось много времени. Ежи решил смотаться в город по каким-то делам и быстро вернуться. Поехали.

До аэропорта в Алжире тридцать три километра, скоростной трассой можно обернуться за час. Через двадцать минут мы проехали пятьдесят метров. Автомобили, сбитые в плотную массу – зеркальце к зеркальцу и бампер к бамперу, стояли намертво.

– Слушай, ребенок, может, там какая-нибудь катастрофа? – забеспокоилась я.

– Вот именно, – мрачно ответил ребенок. – Катастрофа случилась двадцать семь лет назад и продолжается до сих пор...

Короче, в город не успеть. Мы попытались выбраться из пробки. Через пятнадцать минут Ежи силой втерся между машинами и перебрался на полосу в направлении к аэропорту. Мы только-только успели, когда Богдан уже выходил из здания.

Кстати, насчет «ребенка»: так я всегда обращалась к своим сыновьям. Каролина, в первый раз услышав такое обращение к Ежи, устроила страшный рев.

– Он не твой ребенок! – заливалась она горючи ми слезами. – Он мой папа!!!

С огромным трудом удалось ее убедить, что одно другому не мешает: ее папа – ребенок своей мамы, и никакой порядок этим не нарушается. Через три дня она примирилась с таким положением вещей.

Светопреставление с моим возвращением началось намного раньше. Первый акт спектакля состоялся при упаковке вещей.

Приехала я с одним чемоданом. В Алжире накупила всякой всячины, в том числе полтора килограмма толстой шерсти на свитер, который сразу же и начала вязать, большую плетеную корзину, три пары арабских резиновых сапог на меху... Минутку, три?.. Все мы носили такие сапоги – моя мать, Люцина, тетя Ядя и я. Нет, вроде бы лишь три пары. Может, четвертую привез кто-нибудь другой?.. Ладно, трех пар тоже хватало. Огромный кустарный вазон из глины, не обожженный, а высушенный на солнце, два кило миндаля, изюм и корила в палочках, съедобные желуди, которые можно печь как каштаны и которые я засыпала в вазон... Остального не помню, уверена только, что я еще пополняла багаж по пути.

Во всяком случае, я не везла ни зернышка кофе и никакой кожи – основных товаров, транспортируемых в Польшу. Зато везла мощный пласт коры пробкового дуба, который дети приволокли из лесу...

Эта кора привела меня в полный экстаз. У детей в ванной был небольшой «лягушатник» для Каролины, из стока пахло. Я взялась сделать для стока пробку. Велела Ежи отрезать кусок от коры (а может, отрезала собственноручно). Кусок сперва следовало выварить и лишь после этого обработать. Поместила я свою заготовку в кастрюлю с водой, чтобы кипела. Выйдя из кухни, я через некоторое время вернулась и узрела непонятное явление. Кусок коры почти целиком вылез из воды и вовсе не желал погружаться. Я попробовала запихать его поглубже.

И лишь тут осознала – ведь это же пробка. Изо всех сил старалась погрузить мерзавку в кастрюлю, но едва отпускала, она тотчас же выскакивала. Я расстроилась: какой прок кипятить на поверхности воды. Попробовала прикрыть крышкой – без толку. Никаким способом кора не желала погружаться в воду. Однако, по-видимому, выварилась – пробку для «лягушатника» я сделала, подогнала, и она прекрасно выполняла свою функцию.

Кора, не желавшая тонуть ни за что на свете, привела меня в полное восхищение. Не бросать же такое сокровище, лучше уж самой остаться. Нет, без пробки я не уеду!

Дети начали обращаться со мной мягко, как и положено обращаться с психами, которые неожиданно могут впасть в буйство. Само собой разумеется, облюбованные трофеи в чемодан не влезали, дети отдали мне свой дорожный баул на колесиках. Шерсть и начатый свитер я запихала в корзину – изделие местных мастеров. Наверно, туда вошло и еще что-нибудь, корзина была вместительная. Единственный ее недостаток – легко переворачивалась. Кажется, туда же я заткнула косметичку и думку. Всю жизнь вожу с собой думку, особенно когда предполагаются разнообразные ночевки – с подушками в гостиницах случается всякое. О коробке из-под обуви с сухими травами, преимущественно с колючками, прицепленной к баулу на колесиках, и говорить не стоит. Правда, при переезде коробка мешала ужасно...

Возвращаться я решила кружным путем – нашлись всякие дела в Париже и ФРГ.

Парижские дела – филателистические. Я намеревалась купить свежие каталоги (в Польше их не достанешь ни за какие деньга) и по мере возможностей пополнить свою коллекцию марок. А в ФРГ ехала получать деньги. ФРГ – единственная страна, где тогда обменивались все иностранные валюты, в том числе и демократические марки, а их у меня набралась уйма от разных гонораров. Конечно, растратить их удалось бы и в ГДР, но, во-первых, не на что тратить, а во-вторых, я не любила ГДР и ехать туда не хотелось. Посему я разработала весьма сложный маршрут. Паромом из Алжира в Марсель, дальше поездом до Парижа, потом в ФРГ (город любой, предпочла бы Нюрнберг, ибо упрямо желала миновать ГДР), затем в Польшу через Прагу (как всегда, соблазняли перчатки). Привыкнув к машине, я не учла свой багаж. Мне и в голову не пришло, что сам он за мной не поедет.

– Мама, ты не справишься, – встревожился Ежи, когда мы все уложили.

– Вот еще, – ответила я легкомысленно. – Доберусь. Не пешком же иду!

Как всегда, прав оказался ребенок, а не я, глупая старая кляча. Справиться-то я справилась, это само собой, но поклялась никогда в жизни больше не валандаться с багажом...

Уже самое начало оказалось проблемой. Паром в Марсель отходил на следующий день после прилета Богдана. Ежи работал, отвезти меня было некому, не говоря уже о том, что в апартаментах детей для двоих лишних людей не хватало ни места, ни мебели. Пришлось мне остаться в Алжире.

На одну ночь поместили меня у знакомого соотечественника – это было принято. Арабскими гостиницами пользоваться избегали: случалось, в номер заползали скорпионы. Поэтому старались взаимно выручать друг друга. Знакомый соотечественник жил на втором этаже, лифт в доме имелся, на седьмом этаже тоже жили поляки. Паром отходил в час дня. Соотечественник утром спешил на работу, мы договорились – я закрою квартиру, а ключи отнесу жене поляка на седьмой этаж. Вроде бы все было предусмотрено.

Я очень люблю бывать одна в чужих городах, но тут выяснились два маленьких обстоятельства. Первое – все названия улиц написаны червячками, второе – план Алжира (целая книга) представлял собой курьез. Мне бы до такого ни в жизнь не додуматься.

Страницы в книге шли в странной очередности: после тридцать четвертой следовала сороковая, после пятьдесят пятой появлялась шестидесятая, за четырнадцатой – двадцатая. А начинался весь этот курьез не с первой, а с одиннадцатой. Двадцать третьей и двадцать первой страниц не существовало вообще. Не было и общего плана города. Но это не все. В целом вся книга представляла собой зеркальное отражение действительности. Это легко наблюдалось по очертаниям берега моря, который в плане изображался в перевернутом виде. С помощью этого путеводителя мои дети пытались ездить по городу. Они в конце концов познакомились с Алжиром на практике. Я не успела.

Землетрясение на следующее утро я проспала, узнала о нем от людей; якобы трясло основательно. Свезла я багаж вниз, оставила под наблюдением швейцара и поехала на седьмой этаж отдать ключи.

Лифт имел странную особенность – он качался вертикально. Волнообразным движением он поднимался наверх и опускался вниз, вверх качало сильнее, так что этажи преодолевались с трудом, и чем дальше, тем хуже – амплитуда колебаний резко возрастала. На уровне шестого этажа она составляла примерно метр. Я выдержала до седьмого, но при мысли о спуске мне сделалось не по себе. Сойти пешком честь не позволяла – польский гонор. Трусливый отказ недопустим. Что же делать?.. Кто не верит, пусть сам попробует: с одной стороны польский гонор, а с другой – чертова качель. И еще неизвестно, остановится ли вообще эта зловредная махина в своем движении вниз.

Продолжая внутренние борения, я оставила ключи, и проблема решилась сама: кто-то увел у меня лифт из-под носа. Я обрадовалась и, не заботясь о чести, с большим облегчением спустилась по лестнице.

Мой главный багаж – чемодан и сумка на колесах – весил тридцать пять с половиной кило. Я отправилась искать такси. Лил проливной дождь, нигде ни малейших признаков такси. Еще хуже, чем у нас. Время бежало. Я начала нервничать и применила испытанный метод: узрела полицейскую машину и, подойдя к полицейским, потребовала отвезти меня в порт – через полчаса уходит паром в Марсель, а мне с тяжелым багажом не справиться.

Это так их напугало, что полицейские в три минуты поймали такси. Поймали, ясное дело, нашим, варшавским, способом: задержали занятую машину вопросом типа «А вы не на Жолибож?..», согласовали маршрут и запихнули меня на сиденье. Таксист отвез пассажира и поехал за моим багажом. Улица – очень узкая, с односторонним движением – сбегала круто вниз. Места для стоянки не было вообще. Пока водитель, не очень молодой и не слишком высокий и сильный, вынес и уложил мой багаж, пробка на полгорода уже клаксонила во всю мочь. Наконец нам удалось проскочить. Довезя меня до порта, водитель отнес багаж еще на двадцать метров, составил его перед входом в здание и поскорее смылся.

Тут-то и выяснился весь ужас положения. Я рассчитывала на носильщиков. Носильщики были, но наверху. На паром надо входить с какого-то высокого этажа, и мне предстоит переться со всем моим барахлом по лестнице...

Обращаясь к кому попало, забыв, где нахожусь, я начала настырно требовать помощи. Арабские молодые люди, смущенные и растерянные, поворачивались ко мне спиной и глохли с ходу. Я домогалась своего. Психический натиск обладает огромной силой – я добилась результата. Какой-то араб, постарше тех юношей, вполне европейского вида, в нормальном костюме, с зонтиком на руке, не выдержал, схватил мои тюки и помчался наверх. Я с корзиной за ним едва поспевала – он летел так, будто за ним гнались кровожадные тигры. Догнала я его наверху, он бросил мои вещички и сбежал.

Темп его услуги я поняла, лишь несколько поразмыслив. Вспомнила: здесь все-таки Алжир, арабские обычаи запрещают что-нибудь нести, помогая женщине. Несчастный человек опозорился бы сам и меня опозорил. Вот он и спешил как безумный, конечно же, опасаясь, как бы его не увидел кто-нибудь из знакомых. Я, правда, не почувствовала себя обесчещенной. Напротив, испытала облегчение.

Насчет носильщиков я спросила первого встречного, а мой багаж тем временем лежал посреди помещения у ног беременной арабки. Встречный незнакомец сразу же доброжелательно помог мне: сам нашел носильщика и свободное место в зале ожидания, усадил меня в кресло и обещал за всем проследить. Носильщик схватил чемодан и баул и куда-то убежал. Кстати выяснилось, я приехала за час до прихода парома, а не до отхода. Времени оказалось предостаточно. Я перевела дух, вынула из корзинки вязание и подумала: прекрасно, черт с ним, с остальным багажом. Если пропадет – дальше поеду налегке.

Багаж не пропал. Он мелькнул у меня перед глазами во время таможенного досмотра, а потом я обнаружила его в каюте вместе с носильщиком, ожидавшим вознаграждения. Я плыла паромом «Liberté» – огромным французским левиафаном типа «люкс». На Средиземном море снова штормило. Паром то падал вниз, то взлетал вверх, на мгновение замирал, и, встряхнувшись, снова летел вниз. Мне мешало лишь встряхивание – будило ото сна; все остальные манипуляции я переносила не только спокойно, но и с огромным удовлетворением, помня об огромной пробковой коре и ее проверенных свойствах – утонуть не угону, тут уж дело верняк. Всегда следует возить с собой что-нибудь этакое.

Во время дневной части пути, я. разумеется, вязала. В Марсель прибыли где-то около полудня. Наконец-то я ступила на европейскую землю.

Совершенно очевидно, Марсель не походит на Варшаву, а Прованс тоже не слишком напоминает Мазовше, и все-таки я почувствовала себя дома. В своем мире, почти в своем доме. Чувство было столь отрадным, что, пожалуй, лишь сейчас до меня дошло, насколько различны арабские обычаи и нравы и наши.

Что за бред с этим Магометом, не говоря уже об Аллахе! Откуда у них взялся этот кретинский принцип – женщина хуже скотины? Правда, я лично намного выше ставлю собачьи чувства, нежели человеческие, но, к примеру, корова, овца, коза?.. Мир для мужчин. Ну что ж, пусть там и сидят! Кроме того, сослать бы туда всех дур, жаждущих выйти замуж за араба.

В Марселе меня опять поджидал забавный сюрприз. Билет у меня был не только до Парижа, но даже до Форбаха на границе, зато не оказалось зарезервированного места. «Торпеда» уже стояла у перрона, уходила через минуту, а места нет. Рассовала я багаж в вагоне – не я, конечно, а носильщик – и полетела в кассу. Компьютер, чтоб его черт побрал, дотошно все проверял и не думал спешить. С отчаяния я позволила себе громкое замечание: машина еле ворочается, будто больная кляча. Окружающие полностью меня поддержали, а я с горечью подумала – опять багаж уедет без меня. Ну да ладно, на то воля Божия, давно уж пора привыкнуть...

И все-таки я успела войти в вагон – последней, когда поезд уже тронулся.

Место мое оказалось у окна. Тесновато, но ничего, случалось и хуже. Достала я свитер и принялась за работу, то и дело задевая спицей сидящего рядом араба. На территории Европы араб – совсем другой человек, спица моя ему ничуть не мешала. Да что вы, не стесняйтесь, он просто обожает, когда его тычут в бок спицей.

Представьте, араб таскал в Париже мои манатки. Не очень, правда, далеко, тележки стояли под носом, но он даже в такси меня усадил.

Ну а я с ходу сделала глупость: поехала в польскую гостиницу на Лористон. Сама себе удивляюсь, как только попалась на такую удочку.

Вся алжирская Полония, в том числе и мои дети, уговаривала меня: прекрасная гостиница, можно пользоваться кухней и чайником, заваривать себе чай, выйдет очень дешево. Мне бы подумать – ведь кухня мне совершенно ни к чему, завтраков и обедов все равно готовить не буду, а я все-таки решила воспользоваться разрекламированными благами. В администрации сидел соотечественник, сразу же сообщивший: мест нету, но он может меня поместить вместе с одной пани, пребывающей здесь на стипендии. И вообще, гостиница принадлежит ведомству культуры, может, ЮНЕСКО, а может, нашему министерству. От ярости я оглохла и не слышала, о чем он толковал. Короче, всякого с улицы здесь не принимают. Я скрыла факт, что к этой культуре тоже имею некоторое отношение. От совместного проживания с пани стипендиаткой у меня потемнело в глазах. Ушла бы из этой гостиницы немедленно, да как идиотка отпустила такси, и мой багаж уже лежал в холле. Соотечественник же сообщил – в Париже я нигде места не найду. Город переполнен, и привет. Причинами нашествия я не поинтересовалась. А ведь мало ли что? Вдруг началось всеобщее переселение народов? Или все Соединенные Штаты внезапно переехали во Францию?

Время уже позднее – четверть двенадцатого, добиралась я около полутора суток, ужасно устала и была зла. Решила на одну ночь остаться. Вещи пришлось забрать в номер. Администратор не согласился оставить их у себя. Ну и выучка – не дрогнул, когда я волокла багаж по лестнице к лифту. Черт, наткнулась на хама! Да и тот поляк!

Со злости во мне прибавилось сил. Я умылась и помчалась в город – почти поверила в его брехню на тему столпотворения в Париже. Поехала я на площадь Республики – цены в этом районе я знала прекрасно. Само собой, свободных номеров в гостиницах сколько угодно. Я зарезервировала один. На толпу арабов даже не обратила внимания, к ним-то я как раз привыкла. Потом, около часу ночи, я вернулась на улицу Лори-стон. Я извинилась перед женщиной, к которой меня подселили. Она рассказала: свободных номеров полно и тут, но администратор самым мерзким образом делает ей назло: он никак не в силах пережить, что она получает стипендию и платит двадцать франков за сутки. Вот он ее и допекает, как может.

Я разъярилась вконец, однако до утра выдержала. На следующий день взяла такси и перебралась на площадь Республики, где вместе с завтраком платила столько же, сколько на Лористон без завтрака. Правда, расставив багаж в тесном номере, я передвигалась с трудом, да ведь не танцевать же я сюда приехала.

Ради любопытства я рассчитала: за пять дней прошла с багажом двадцать пять километров. Одна сумка с каталогами весила одиннадцать кило. Мое пребывание в Париже пришлось на воскресенье, и я придумала великолепную форму отдыха – отправилась гулять по городу.

Все суставы на стопах и щиколотках отказали сразу и радикально. Зато на улице Мазарини я обнаружила витрину шлифовальщика драгоценных камней. Магазин был закрыт, а витрина прекрасно освещена. Стояла я перед ней и страдала за миллионы людей, не видевших этой красоты. Странно, почему это я не начала писать нового «Пана Тадеуша» [13]?

В витрине лежала распиленная пополам, подсвеченная изнутри огромная аметистовая друза. Диаметром, я специально посчитала, около метра и десяти сантиметров, а кристаллы аметистов внутри были с кулак величиной. Невольно пришло в голову: это чудо создано специально для глаз. Не станешь же навешивать на себя такие огромные глыбы, хоть и прекрасные, ими можно только любоваться. Что увидим, все наше. А несчастное общество, закрытое границами строя, лишенное всяких прав, никуда не поедет, ничего не увидит...

Слезы навернулись у меня на глаза от жалости к нации, а что касается строя, то, пожалуй, именно в это мгновение во мне родилась ненависть. И подумать только, не перевелись еще дураки на свете, которые пытаются бороться за коммунизм, голову даю на отсечение – они и не нюхали этого коммунизма. Другое дело, что наш строй, конечно, никакой не коммунизм, а лишь отвратительная, гнусная ложь. В этом, похоже, убедились уже все. Между прочим, удивляет одна деталь. Как это марксистам-ленинцам не пришло в голову, что закрытые границы о чем-то свидетельствуют? Когтями и зубами вцепились в народ, чтобы осчастливленные не сбежали из своего рая, а иначе все бы уж давно поразбежались. Интересно, почему неокоммунистов такой факт не заставил ни о чем задуматься?..

Мое дальнейшее путешествие протекало так! Вышла я во Франкфурте, где мой багаж таскал бывший офицер французского флота и где я обменяла деньги, затем остановилась в Нюрнберге. Естественно, захотела осмотреть город, где и завязала дружеские отношения с немецкой полицией. Поезд в Прагу отправлялся в полночь, вокзал уже не функционировал. И опять проблема с носильщиками, а на перрон приходилось взбираться по лестнице. Да и достояние мое значительно увеличилось...

Я не говорю о покупках плановых и рациональных. Везде, где бы ни оказалась, я закупала два вида товаров: одеколон и конверты.

Одеколон для Люцины, которая настоятельно требовала обыкновенный, без запаха лаванды. Я всякий раз нюхала, вроде бы лаванды нет, покупала, нюхала снова и приходила к выводу – запах лаванды все-таки есть. А посему и покупала опять. Накопилось у меня уже пять флаконов, все большие.

Что касается конвертов, то отовсюду я посылала детям весточки, дабы успокоить их насчет того, как справляюсь с багажом. Покупала пачками по сто штук, запихивала куда-нибудь и потом не могла найти; при очередной необходимости покупала снова. Мой багаж достиг пятидесяти семи с половиной килограммов и состоял уже из шести мест. Ибо дополнительно я купила для Люцины плед. Перед отъездом она выдала мне пятьдесят марок на что-нибудь практичное. Плед я углядела случайно. Люцина будто подтолкнула меня: бери именно это. И в самом деле, покупка оказалась исключительно удачной.

Вернулась я на вокзал в Нюрнберге в полночь, открыла багажную камеру, выволокла свои вещи по одной штуке и осмотрелась. Из особ мужского пола наиболее приятное впечатление производили двое дежурных полицейских. Не колеблясь ни секунды, я обратилась к ним.

– Das ist zu viel für eine Dame [14], – акцентировала я, показав на свои пожитки.

Полицейские посмотрели на меня недоверчиво. Один поднял чемодан, охнул, и они сразу поняли, что я имею в виду. Пришлось заняться моей особой, словно бесценным сокровищем. Они транспортировали меня с пожитками в зал ожидания первого класса, посоветовав держаться подальше от третьего класса, узнали номер платформы, путь и поезд, втащили вещи в вагон и уложили на полках. И все это со взаимными вежливыми экивоками. Таким манером мне удалось однажды в жизни сесть в поезд с эскортом полиции.

Мы разговорились на темы экономико-политические.

– У вас в Польше голод, – заявили полицейские.

– Ничего подобного! – патриотически возмутилась я. – Разве я плохо выгляжу?

И сразу же вспомнила, как выгляжу. Девятый день в пути, грязная, умаянная, с мокрыми патлами, свисающими на лицо, – дождь шел повсюду. Я поскорее изменила фразу и спросила: разве я выгляжу голодающей? Как я с ними объяснялась, опять же понятия не имею, но мы прекрасно находили общий язык.

В Праге сперва подвернулся чех из Америки, а потом обычные носильщики. Один даже из жалости подвез не только багаж, но и меня через весь перрон. На багажной тележке. В ожидании поезда я уже не бродила по городу, а сидела в кафе и вязала. Вечером села в вагон в домашних, расшитых золотом тапочках. Перрон был ярко освещен, золото вызывающе блестело в свете ламп, каждый входящий пассажир тут же смотрел на мои ноги, но мне все было трын-трава.

Чешский таможенный досмотр – это отсутствие всякого досмотра. Я уже писала. Границы вообще появились только тогда, когда въехали в наш взаимно обожающий друг друга лагерь. До того про границы я просто забыла. Польский таможенный досмотр протекал следующим образом.

– Что вы везете? – спросил таможенник.

А я уже сыта была по горло своим путешествием, к тому же в Польше мне еще предстояло пересесть в другой вагон.

– Все надо перечислить? – безнадежно осведомилась я. – Много чего везу. Съедобные желуди, одеколон...

– Да нет, – прервали меня. – Не везете ли какие-нибудь печатные издания подрывного характера?

Я задумалась.

– Если отдельные страницы старого журнала «Женщина и жизнь» – подрывное издание, в таком случае да. Другой литературы у меня нет. Ах да, еще филателистические каталоги...

Таможенник махнул рукой и оставил меня в покое. Я добралась наконец до Варшавы, взяла сумочку и удалилась из вагона все в тех же домашних тапочках. Остальным занялся Марек. В некоторых ситуациях он и вправду был незаменим.

Вскоре отправилась я в польское гастрольно-концертное агентство сдавать паспорт. Большой очереди не наблюдалось, а все равно я прождала у окошка черт знает сколько – служащая отсутствовала. Наконец она явилась, готовая прямо-таки к киносъемкам, взяла мой паспорт и с осуждением заявила:

– Вы обязаны были вернуться второго ноября!

– Знаете ли, второго ноября я лишь выехала из Польши, – ответила я поначалу еще вежливо. – А вообще-то, конечно, мне следовало и вернуться тем же самым самолетом, которым я улетела. Но ведь дело не в этом.

– Вы обязаны написать объяснительную!

Вежливость мгновенно покинула меня, я заартачилась.

– А вот объяснительную пусть пишет тот, кто задержал мой паспорт, доставляя мне лишние хлопоты, – ответила я голосом, в котором веяло ледяным дыханием Полярного круга. – Это первое. А второе – можете вообще не возвращать мой внутренний паспорт, мне без разницы. Я охотно воспользуюсь заграничным.

Девица поперхнулась, убежала. Вернулась она после довольно долгого отсутствия надутая и оскорбленная и молча положила передо мной мой гражданский паспорт. И вот вам вывод: оказывается, можно обойтись без всяких объяснительных записок. Решение не уступать идиотским наскокам пронизывало все мое существо. Жаль, что все наше общество не последовало моему примеру...



* * *

Сразу же по возвращении я занялась бизнесом, чтоб его черти взяли.

На каком-то арабском лотке нам бросилось в глаза нечто диковинное, оказавшее влияние на большой отрезок моей жизни. Блестящие пластиковые листочки привлекли внимание, сдается, Ивоны, интересовавшейся всевозможными декоративными поделками, а вот кому пришло в голову использовать их для заработка, не припомню. Наверняка не мне. Дети купили таких листиков штук двадцать и повели агитацию.

– Мам, ну что тебе стоит, – начал мой сын. – Поговори с каким-нибудь кустарем, может, удастся что-либо сделать. Сырье дешевое, а оптом и того дешевле.

Я поддалась, хотя и не надеялась на успех. Двадцать листочков забрала с собой и в Варшаве начала новую жизнь.

Разумеется, сперва необходимо было разыскать кустаря, а еще лучше художника. Начала я поиски кустарей самым, казалось бы, простым методом. В магазинах продавались всякие мелкие поделки, вроде сережек, брошек, кулонов и прочих украшений. Кто-то же их делал? К произведениям рукомесла прилагались сведения об их создателях. Этими сведениями я и воспользовалась.

Таким образом, я соприкоснулась со средой весьма подозрительного свойства, ибо с ходу выяснилось: фамилии и адреса кустарей – сплошь мифы и легенды. Я побывала в удивительных местах, где кустари якобы проживали, – никаких следов, и никто ничего о них не слыхивал. Телефоны принадлежали людям, вообще не желавшим со мной объясняться. Нет чтобы бросить затею, так я заупрямилась и решила добраться до сути – меня заинтриговала таинственность. Сразу сообщу, в вихре дальнейших событий до сути дела я так и не добралась, и посему среди моих книг нет детектива про умельцев кустарей.

Наконец очередной, найденный тем же методом производитель имел адрес на улице Мадалинского, недалеко от дома моей матери. И я отправилась туда, решив заодно навестить родственников. Нашла дом и квартиру. Кустарь существовал, чему я даже удивилась. На двери висела записка: «В отпуске до шестого января».

Я пришла седьмого. Зимой темнеет рано, через глазок виднелся свет, и я обрадовалась – кустарь дома. Из-за двери слышались звуки, кто-то разговаривал. Я позвонила. Звуки стихли. Свет погас.

Я удивилась и позвонила снова. Гробовая тишина. Это меня несколько обескуражило. Я оперлась о лестничные перила, закурила и задумалась – как мне теперь быть? Вернуться домой и позвонить? Прийти в другой раз? Подождать?..

Толковая мысль не высекалась. Прошло минуты три, и свет в глазке появился снова. Я обрадовалась, следует сказать, совершенно бездумно, бросила сигарету и принялась названивать. Раз в квартире кто-то есть, не уйду, пока не откроют, и все тут. Откровенно говоря, это оказался первый адрес, существовавший в действительности и соответствующий данным на сопроводительной бумажке. Да и выглядело тут все вполне солидно.

После четвертого звонка дверь открыл тип – вроде нормальный, прилично одетый. Я вежливо извинилась, объяснила: у меня дело к мастеру, хотелось бы с ним поговорить. По-видимому, я не вызвала подозрений – тип пропустил меня в квартиру.

Там оказался еще один тип, несомненно хозяин дома – одетый в халат и с замотанным горлом. На диване разобрана пижонская постель, в шкафчике рядом лекарства. Хозяин явно болел ангиной. Вирусы и бактерии ко мне не цеплялись. Я извинилась еще раз и стала объяснять дело, начав с легкомысленного заявления, что в бизнесе ничего не смыслю – разбираюсь как свинья в апельсинах. Но кто знает, может, из моего предложения что-нибудь получится? Уважаемые паны ориентируются лучше...

Уважаемые паны выслушали мою речь и осмотрели представленный товар. Гость, подумав, отобрал себе восемь листочков и вручил мне за них сто злотых, которые я приняла с превеликой радостью. Хозяин дома долго молчал, потом решился.