Отряд американских кораблей был лучше экипирован, чем советский флот, оборудование было более высокого качества и персонал — более квалифицированным. Пред­ставляется невероятным, что «Мунро» оказался не спо­собным обнаружить большой остов в относительно мел­ких водах, над которым стоял «Михаил Мирчинко». «Ми­хаил Мирчинко» вскоре вернулся и возобновил операции по подъему обломков. В послеоперационном отчете гово­рится:

«1 ноября Советы совершили несколько погружений в подводном судне. Несколько неидентифицироанных объек­тов были переведены с «Михаила Мирчинко» на баржу, сто­явшую рядом на якоре».

Наконец, «Мирчинко» ушел во второй раз и амери­канский флот, как повествует нам его отчет, вновь послал «Мунро» для более тщательного поиска остова.

«3 ноября «Михаил Мирчинко» оставил свою позицию в первый раз с 17 октября. Флот США предпринял вторую серию поисков в этом районе, используя боковой сонар над тем местом, где стоял «Михаил Мирчинко». Используя сонарное оборудование, флот США установил контакты, ко­торые оказались достаточно существенными, чтобы по­пытаться получить подтверждение с помощью подводной камеры. В каждом случае эти контакты оказались корал­ловыми или скальными образованиями. 4 ноября «Мунро» завершил свои поиски с помощью бокового сонара в районе операций «Михаила Мирчинко». Существенных контактов установлено не было. Единственными объектами, сделан­ными руками человека, были ботинок, несколько банок из-под масла, пустая сковородка, иллюстрированный журнал и тряпки. Никаких объектов, связанных сKAL007, обна­ружено не было».

Никаких существенных контактов? А как насчет фю­зеляжа, обойти который водолазам потребовалось не­сколько дней? Как насчет обломков высотой несколь­ко метров? Как насчет большого самолета, из которого было поднято двести «корзин» оборудования? И имела ли группа сахалинских телевизионщиков, которая нашла остов с первой попытки в июле 1990 года, лучшее обо­рудование или была лучше подготовлена, чем TF-71? Не­смотря на обычное умалчивание в отчетах, флот, как ка­жется, последовал старому циничному совету: «Лги, ко­гда необходимо»

Тем не менее один интересный момент. Сонарные буи, использованные начиная с 5 сентября фрегатами «Баджер» и «Каллахен», для того чтобы обнаружить подводный сиг­нал черных ящиков, были того же типа, который наиболее подходит для приема военных пинджеров. Сонарные буи пригодные для приема сигнала на частоте 37,5 KHz, на ко­торой работают гражданские передатчики, не применялись до 28 сентября, когда батареи пинджера KAL 007 начали бы уже садиться и сигналы черных ящиков стали бы уже за­тухать. Неспособность флота снабдить свою группу кораб­лей сонарными буями, пригодными для той миссии, кото­рую они выполняли, то есть для поиска корейского авиа­лайнера, обнаруживает неуклюжесть в следовании шараде, которую ему навязало правительство.

В заключении послеоперационного отчета в «выводах для командующего» в части B(U) — «Эффективность» — военно-морской флот США высоко оценивает свои собст­венные операции:

«Качество работы поисковых сил было превосходным. Никогда еще со времен поисков водородной бомбы у Паломареса флот не предпринимал столь важных усилий. Поиско­вые усилия рассматриваются как в высокой степени успеш­ные. Хотя никаких обломков самолета не было обнаружено,

в ходе проведения операции было установлено с 95% вероят­ностью, что обломки не находятся за пределами 12-миль­ной зоны советских территориальных вод».

Было бы интересно узнать истинные критерии, с по­мощью которых американские суда измеряли свое «пре­восходное качество работы», и те, которые заставили счи­тать эту операцию «в высшей степени успешной». Возмож­но, они включали подъем чувствительного оборудования с американского самолета, который затонул на большой глу­бине в американской «зоне высокой вероятности» в 16 мор­ских милях к северо-западу от Монерона.

Глава 13. ОТПРАВЛЕНИЕ ИЗ АНКОРИДЖА

Итак, KAL007 находился в полете в течение сорока пяти минут после того, как он был «сбит». Доказательства были предоставлены доктором Цубои, директором лабора­торий электротехнической компании «Иватсу», расположен­ной в токийском пригороде Кагуяма. Когда KAL 007 пере­дал KAL015 свой ответ по радио в 19.12 GMT [Greenwich mean time — среднее время по Гринвичу.—JE.K.], он нахо­дился неподалеку от Ниигаты и вскоре должен был вернуть­ся на официальную трассу, которая привела бы его в Сеул. Самолет следовал строго по графику. Если бы не случилось ничего неожиданного, он мог бы войти в воздушное про­странство Ниигаты точно по расписанию. В тот момент, ко­гда самолет был уничтожен, он находился не более чем в не­скольких минутах полета от Ниигаты. Если вдуматься, этот факт представляется экстраординарным. К тому времени, ко­гда самолет покинул Аляску, он уже существенно отклонил­ся от курса, и впоследствии это отклонение все нарастало. Но сейчас, следуя неверным курсом на протяжении более чем шести часов, он почти вписался в назначенное расписа­ние, как будто бы никогда не сходил со своего маршрута.

Экипаж

Перед вылетом KAL 007 из Анкориджа был нарушен ряд правил, в результате чего, говоря техническим языком, полет был неправомерным. Экипаж (пилот, второй пилот и бортинженер) не отдыхали положенное время между по­летами. Они не были «годны к полету» и если бы для них было так важно вернуться в Сеул именно этим конкретным рейсом, им следовало бы лететь в качестве пассажиров. Бо­лее того, той ночью среди пассажиров находилось еще два полных летных экипажа, члены которых хорошо отдохну­ли и один из которых только что прибыл в Анкоридж с ко­мандой бортпроводников, состоящей из 20 человек. Имен­но этот экипаж должен был находиться в пилотской кабине во время следования в Сеул, а не отдыхать в салоне перво­го класса. Что касается периода отдыха экипажа капитана Чуна, в отчете ИКАО 1983 года утверждается:

«Летный экипажKAL007 отдыхал больше времени, чем это минимально требуется правиламиKAL...Экипаж от­дыхал 22 часа во время первого визита в Анкоридж, 31 час — в Нью-Йорке и 11 часов 43 минуты — по возвращению в Ан­коридж».

Этот короткий отрывок содержит две ошибки. Первая из них — арифметическая. В отчете сказано, что экипаж провел 11 часов 43 минуты в Анкоридже. Но отдых не на­чинался до 14.37 и закончился в 01.50 (местное время Анкориджа). Разница составляет 11 часов 13 минут, а не 11 ча­сов 43 минуты.

Вторая ошибка более серьезна. Как утверждается в опе­рационном руководстве KAL, минимальный период отдыха должен в полтора раза превышать общее полетное время предыдущего рейса, если только следующий рейс не явля­ется чартерным или грузовым, в этом случае минимальный период отдыха должен быть, по крайней мере, равным про­должительности предыдущего полета. В дополнение к это­му в период отдыха не включены один час после последнего полета и два часа до следующего. Чун Бун-Ин и двое других членов его летного экипажа прибыли в Анкоридж из Нью-Йорка через Торонто грузовым рейсом KAL 0975, находив­шимся в полете 8 часов и 46 минут. Период их отдыха дол­жен был быть в полтора раза больше 8 часов 46 минут, или 13 часов 9 минут. Экипаж, ответственный за безопасность 269 пассажиров на борту KAL 007, отдыхал таким образом, на 1 час 56 минут меньше положенного времени.

Документ из аэропорта Анкориджа, который был от­правлен телексом в Сеул и появился в приложении к отче­ту ИКАО, содержит официальный анализ периода отдыха для экипажа KAL 007:

— Capt Chun B.I. team [Экипаж капитана Чуна Б.И.];

— КЕ0975/30 YYZ ANC in 13.37 [Прибытие в Анкоридж 30 августа рейсом КЕ0975 в 13.37];

— КЕ07/31 ANC SEL out 03.50 [Вылет из Анкориджа в Сеул 31 августа в 03.50];

— Anchorage ground time 12 hr 13 min [Продолжитель­ность пребывания в Анкоридже 12 часов 13 минут].

Проще говоря, это означает, что капитан Чун Бун-Ин и другие члены его летного экипажа прибыли в Анкоридж рейсом KAL 0975 из Торонто 30-го числа в 13.37. Они вы­летели из Анкориджа на борту KAL 007 в Сеул в 03.50. Об­щее время, проведенное ими в Анкоридже, составило 12 ча­сов 13 минут.

Если мы проведем вычисления, то увидим, что разли­чие между временем отправления для KAL 007 (03.50) и временем прибытия грузовым KAL 0975 составляет 14 ча­сов 13 минут. Тот, кто составлял телекс, должен был вы­честь два часа до отлета, которые не входят в период отды­ха. Но, согласно правилам компании, один час после време­ни прибытия также должен быть вычтен из того времени, которое экипаж проводит на земле. Кто-то просто забыл это сделать? Как бы то ни было, это сообщение показывает, что экипаж KAL 007 не отдыхал положенное время.

Коммерческий пассажирский лайнер обычно обслужи­вается двумя группами персонала: летным экипажем, ответ­ственным за полет самолета (пилот, второй пилот, бортин­женер) и командой бортпроводников, которая отвечает за пассажиров (главный стюард, стюардессы, стюарды). Все са­молеты, независимо от рейса, имеют на борту полетный эки­паж. Все пассажирские рейсы имеют и полетный экипаж и команду бортпроводников. Тем не менее на грузовых само­летах обычно нет бортпроводников, хотя некоторые грузо­вые компании во время перелетов на большие расстояния часто включают в состав экипажа стюардессу или стюарда.

Капитан Чун и его летный экипаж прибыл в Анкоридж из Торонто на грузовом рейсе KAL 0975. На борту не было стюардесс. Когда капитан Чун принял командование рейсом 007 в Анкоридже, ему была предоставлена команда бортпро­водников. Тем не менее те бортпроводники, которые отдыха­ли в Анкоридже, ожидая 007, прибыли не одни. Их доставил другой экипаж. Что же с ним произошло? Ответ на этот во­прос поднимает несколько важных вопросов. Этот летный экипаж проследовал на борт KAL 007, но не пилотировать самолет, как этого можно было бы ожидать, а занять места в первом классе в качестве пассажиров. Персонал полетной кабины и бортпроводники составляют полный экипаж пасса­жирского самолета. Летный персонал рейса 007, который от­дыхал в Анкоридже вместе с бортпроводниками, был заменен капитаном Чуном и другими членами его полетного экипажа незадолго до вылета. Факт состоит в том, что первоначально назначенный полетный экипаж KAL 007 был не только ни­чем не занят, но и находился на борту в качестве пассажиров, и что экипаж капитана Чуна не имел положенного перио­да отдыха и нарушил тем самым правила. Все это позволяет предположить, что той ночью кто-то, по причинам, которые не были тогда очевидными, хотел видеть капитана Чуна — и никого иного в качестве первого пилота KAL 007.

То же самое справедливо и относительно капитана Парк Юн-Мана, пилота KAL 015, совершающего рейс из Лос-Ан­джелеса и сопровождавшего KAL 007 в рейсе Анкоридж — Сеул. Парк был старым другом Чуна и служил вместе с ним в южнокорейских военно-воздушных силах. Документы, со­держащиеся в деле KAL 007 в суде федерального округа Ко­лумбия, указывают на то, что Парк и другие члены его экипа­жа прибыли в Анкоридж на грузовом рейсе из Канзас-Сити. На KAL 015 они заменили отдохнувший и квалифицирован­ный полетный экипаж, который затем занял, вместе с экипа­жем, смененным Чуном, шесть дополнительных мест на KAL 007, упомянутых на стр. 1 текста отчета ИКАО 1983 года. Позднее, в ходе совместного полета двух авиалайнеров «Ко­рейских авиалиний» KAL 007 и 015, Парк Юн-Ман два раза передавал доклады о положении KAL 007 в Анкоридж. Вре­мя и характер предпринятых действий, отраженных в док­ладе, показывают, что эти два самолета было очень трудно различить. Именно это ввело в заблуждение токийский кон­троль, запрашивавший точную позицию KAL 007.

Полетный план

Многие исследователи, занимавшиеся загадкой KAL 007, усиленно обсуждали загрузку на борт KAL 007 десяти тонн дополнительного топлива. Относящиеся к этому факты до­кументы включены в приложение к отчету ИКАО от 1983 года. Приложение состоит из Операционного плана полета, Манифеста о весе и балансе и Листка выпуска в рейс. Эти три документа были подготовлены диспетчером рейса KAL в Анкоридже, а также скорректированы и утверждены ка­питаном Чуном, который их подписал.

Как показывает само название, в Плане полета содер­жатся все основные технические данные для его выполне­ния, включая вес, маршрут и погодные условия на трассе. В нем приведены также подсчеты количества топлива, необ­ходимого на каждом отрезке пути, и детальный анализ мар­шрута, по которому выполнялся полет, вместе с прогнози­руемыми скоростями и оценочным временем полета между контрольными точками. Полетный план вычисляется ком­пьютером по заказу диспетчера полета, который прилагает его к остальной полетной информации, предназначенной для пилота. Капитан Чун изучил полетный план и сделал несколько исправлений, включая оценку расхода топлива. Капитан Чун принял компьютерные расчеты потребления «топлива в полете» для предполагаемых 7 часов 53 минут полетного времени, которое составляло 206 400 фунтов. Тем не менее он перечеркнул все оставшиеся цифры, включая вычисления для определения оценки резервного запаса то­плива, который полетный план дает как:

Alternate (Дополнительный) 19 800 фунтов.

Holding (Удерживаемый) 12 000 фунтов.

Contingency (10%) (Непредвиденный расход) 17 600 фунтов.

Итого: 49 400 фунтов.

Перечеркнув эти вычисления, которые были не чем иным, как предполагаемым анализом, сделанным полет­ным диспетчером, капитан Чун переписал вычисления на другом документе, Листе выпуска в рейс, в который доба­вил информацию, не появившуюся в Операционном плане полета, такую как полетное время, на котором были осно­ваны его оценки:

Запасы топлива:

Alternate 0 часов 40 минут 19 800 фунтов. Holding 0 часов 30 минут 12 000 фунтов. Contingency (10%) 0 часов 47 минут 17 600 фунтов. Итого: 45 300 фунтов.

Самое удивительное в вычислениях капитана Чуна в том, что он сократил общие запасы с 49 400 до 45 300 фун­тов, на 4100 фунтов топлива. Для пилота крайне необычно уменьшать количество топлива, которое ему было назначе­но. Напротив, пилоты часто запрашивают больше топлива, чем рекомендует диспетчер полета. Вычисления количест­ва топлива капитаном Чуном немедленно привлекают вни­мание, потому что они крайне необычны.

Как и большинство коммерческих авиалиний, компания KAL придерживалась строгой политики сокращения издер­жек и предлагала пилотам премии за экономию топлива. Ре­зервное топливо, которое не используется во время обыч­ного полета, остается в баках самолета во время посадки. Диспетчеры считают его мертвым грузом и всегда пытают­ся свести к минимуму. Споры относительно резервного топ­лива всегда были самым большим источником разногласий между полетными диспетчерами, которые пытаются урезать его, чтобы сократить издержки, и полетным персоналом, ко­торый пытается максимизировать резерв топлива в интере­сах безопасности. Любой мертвый груз, который несет са­молет, не только ограничивает количество груза, которое можно взять на борт, но также ведет к потреблению допол­нительного топлива и поэтому рассматривается как неже­лательный большинством авиакомпаний.

Сократив свои топливные резервы на 4100 фунтов, ка­питан Чун также сократил количество мертвого груза на са­молете, что выразилось бы в сбережении 800 фунтов топ­лива в течение полета. Это несущественный объем, учиты­вая общее потребление в 206 400 фунтов топлива. Капитан Чун сократил свои запасы топлива на 4100 фунтов в Листе выпуска в полет, первом и иногда единственном докумен­те, который изучается Операционным отделом для сбора статистической информации. Тем не менее странно то, что он принял оценочное потребление топлива, которое было обозначено на операционном полетном плане без вычета 800 фунтов топлива, которые он с такими мучениями смог сократить, уменьшая свои резервы.

Общее количество 251 700 фунтов является количе­ством топлива в баках самолета в момент взлета. К этому нужно добавить топливо, необходимое для запуска двигате­лей и рулежки, что составляет 2000 фунтов. Эти 2000 фун­тов потребляются до взлета, но присутствуют в баках само­лета в момент запуска двигателей. Это составляет общее ко­личество 253 700 фунтов топлива. Эта часть Листа выпуска в полет выглядит следующим образом:

Топлива при посадке 45 300 фунтов.

Израсходовано топлива за 7 часов 53 минуты 206 400 фунтов.

Топлива в момент взлета 251 700 фунтов. Рулежка 2000 фунтов.

Топлива в момент запуска двигателей 253 700 фунтов.

Официально в баках KAL 007 находилось 253 700 фун­тов топлива. Но сколько топлива было на самом деле?

Третий документ, появившийся в отчете ИКАО 1983 года, является Манифестом веса и баланса. В нем указано 263 700 фунтов топлива перед взлетом. Эта цифра «общего количества топлива» должна соответствовать 253 700 фун­там в момент запуска двигателей, что дало повод спорам от­носительно количества топлива, которое самолет действи­тельно имел в момент взлета.

В Манифесте веса и баланса капитан Чун поставил га­лочку рядом с цифрой 206 400 расходного топлива, указав тем самым, что он согласился с оценкой. Тем не менее эта цифра не принимает во внимание сэкономленные 800 фун­тов, вытекающие из 4100-фунтового сокращения топливных резервов. Манифест веса и баланса используется для того, чтобы вычислить параметры взлета и в особенности пара­метры регулировки закрылков, которые капитан Чун вни­мательно проверил и принял, как это указано в документе посредством записи «TRIM=7.0». Мы могли бы подумать, следовательно, что количество топлива, указанное в этом документе, было действительным количеством топлива, ко­торое KAL 007 нес в своих баках в момент взлета. Это под­разумевает, что самолет вылетел с 263 700 фунтами топлива, имея на 10 000 фунтов больше, чем показано в Листе выле­та. Но давайте подумает, так ли это было на самом деле?

Операционный план полета, разработанный Операци­онным отделом дает 255 800 фунтов топлива, к которым следовало бы добавить 2000 фунтов для запуска двигате­лей и рулежки, что дает общее количество в 257 800 фун­тов. Различие между этой цифрой, предложенной диспет­чером полета, и исправленной цифрой капитана Чуна со­ставляет только 5900 фунтов. В своей книге «Shootdown», которую я цитировал ранее, Р. В. Джонсон упомянул разни­цу в 7900 фунтов, но автор, по всей очевидности, не при­нял в расчет 2000 фунтов, необходимых для запуска двига­теля и рулежки, которые не показаны в Операционном пла­не полета. Капитан Чун, следовательно, вылетел бы, имея на 5900 фунтов больше топлива, чем по оценке, содержащейся в Операционном полетном плане, который был подготов­лен диспетчером KAL 007. Эта разница соответствует при­мерно 15 минутам полетного времени. Почему капитан Чун решился на это жонглирование цифрами ради такой несу­щественной экономии?

Ни Роберт Аллардайс, ни другие эксперты, включая спе­циалистов ИКАО, не ответили на более важный вопрос. В 07.20 утра 1 сентября 1983 года KAL 007 опаздывал на 1 час 15 минут с прибытием в Сеул и рейс был помечен на демонстрационном табло как «delayed indefinitely» [прибы­тие отложено на неопределенное время. — Е.К.]. Официаль­ный представитель «Корейских авиалиний» сказал обеспо­коенным семьям, которые собрались в аэропорту в ожида­нии прибытия самолета, что во время взлета в Анкоридже у самолета было достаточно топлива, чтобы оставаться в воздухе на протяжении двенадцати часов. Лист выпуска в рейс, тем не менее, показывает 251 700 фунтов топлива при взлете, и соответствующее максимально возможное полет­ное время составляет 9 часов 50 минут. Если мы добавим четверть часа за счет дополнительных 5900 фунтов топли­ва, то получим 10 часов 5 минут полетного времени. Отку­да появилось оставшееся топливо?

Тщательное исследование Листа выпуска в полет позво­ляет найти ответ. В верхнем правом углу документа отобра­жены вычисления, в которых учтен вес самолета. Первая цифра в колонке показывает максимально допустимый вес: 759 000 фунтов. Вторая строка показывает допустимый вес как функцию погодных условий и длины пробега при взле­те. Даны две цифры, из которых пилот выбирает ту, которая ему больше подходит: 759 ООО фунтов для взлетной полосы 06, с установкой закрылок в 10 градусов и 744 100 фунтов для взлетной полосы 32 с закрылками, установленными под углом 20 градусов. Капитан Чун проверил первую цифру в 759 000 фунтов, указав, что это был вес и та взлетная поло­са, которую он собирался использовать. Эта цифра не обяза­тельно соответствует фактическому весу в момент взлета, а просто отражает максимально допустимый вес при данных условиях. На полях справа от этой цифры капитан Чун на­писал «-2575». К чему эта цифра относится? Вычитая ее из 759 000 фунтов мы получаем вес 756 452 фунта.

Если мы сочтем это фактическим весом KAL 007 при взлете, нам нужно вычесть вес топлива, который составля­ет 460 967 фунтов, для того чтобы определить количество топлива, которое, по вычислениям капитана Чуна, KAL 007 мог нести при взлете. Остаток составляет 295 458 фунтов, на 31 758 фунтов больше, чем цифра, данная Манифестом веса и баланса, и на 41 758 фунтов больше, чем цифра, по­казанная в Листе выпуска в полет. 41 758 дополнительных фунтов топлива эквивалентно дополнительным 115 мину­там полетного времени. Если мы добавим это время к 9 ча­сам и 50 минутам, указанным в Листе выпуска в полет, то получим 11 часов 45 минут полетного времени. Это близко к 12 часам полетного времени, объявленным представите­лем «Корейских авиалиний». Это обстоятельство позволяет предположить, что руководство KAL было знакомо с дета­лями загрузки KAL 007 в соответствии с документами, ко­торые капитан Чун заполнил в Анкоридже.

Эти цифры соответствуют Листу выпуска в полет и за­явлениям, сделанным KAL. Таким образом, капитан Чун, ве­роятно, планировал взлет с полосы 06 с закрылками, уста­новленными под углом 10 градусов, при весе в 756 425 фун­тов. Но, как оказалось, контрольная вышка назначила ему полосу 32, с чем он согласился. По некоторой причине он хотел взлетать при менее благоприятных условиях. Преде­лы безопасности достаточно велики, так что взлет при этих условиях не представлял бы неприемлемого риска, исклю­чая, возможно, случай с неполадками в двигателе во вре­мя взлета.

Если мы добавим к 756 425 фунтам, обозначенные выше 2000 фунтов топлива, используемые для запуска и взлета, то получим 758 425 фунтов, что очень близко к максимально допустимому весу в 759 ООО фунтов. Таким образом, суще­ствует вероятность того, что капитан Чун вылетел из Анко­риджа на самолете, загруженном до его максимально допус­тимого веса в 759 ООО фунтов. Рукописная пометка «-2575» должна была отражать его оценку потребления топлива для запуска двигателей и рулежки. Это больше 2000-фунтовой оценки в других документах и имело бы смысл, если само­лет нес максимальную загрузку.

KAL 007 должен был прибыть в Сеул в 06.05 утра после 8 часов и 5 минут в воздухе. Двенадцать часов после взлета дают нам 10.05 утра по сеульскому времени. В своей книге «Shootdown» Р. В. Джонсон отмечает:

«Если выразить одним словом, есть что-то отврати­тельно-подозрительное во всем сообщении ЦРУ. Нельзя не видеть, что оно появилось в Сеуле в тот самый момент, когда родственники пассажиров стали паниковать, пото­му что они знали: у самолета, где бы он ни находился, вот-вот кончится горючее».

Под «сообщением ЦРУ» Джонсон понимает информа­цию, приписываемую ЦРУ о том, что KAL 007 благополуч­но приземлился на Сахалине (см. главы 1 и 2).

Если KAL 007 вылетел из Анкориджа, имея гораздо больший вес, чем показывают цифры капитана Чуна о на­личии топлива, это неизбежно отразилось бы на характери­стиках самолета во время рейса. Но именно это и произош­ло на самом деле. Вес самолета оказывает наибольший эф­фект на его характеристики во время набора высоты. Вот почему все коммерческие авиалайнеры начинают свои по­леты на большое расстояние с предписанной высоты поле­та, которую они сохраняют до тех пор, пока не сожгут дос­таточное количество топлива, чтобы подняться на большую высоту. KAL 007 вылетел из Анкориджа в 13.00 GMT и дос­тиг крейсерской высоты полета 31 ООО футов через 29 ми­нут в 13.29.28 GMT. Напротив, его компаньон, KAL 015, который покинул Анкоридж через 14 минут после взле­та KAL 007, достиг своей крейсерской высоты 33 000 футов всего за 24 минуты и поднялся на высоту 31 000 футов за 22 минуты. Семиминутная разница во времени между эти­ми двумя самолетами предполагает, что KAL 007 был загру­жен гораздо тяжелее, чем KAL 015.

Копия Операционного плана полета, составленная ка­питаном Чуном в офисе управления воздушным движени­ем Анкориджа, поднимает другой, также усиленно обсуждав­шийся исследователями вопрос. Она содержит следующие ру­кописные пометки: «ЕТР 1501 NM», «3 часа 22 минуты» и «250 NM». Третья цифра была вставлена между контроль­ными точками NEEVA и NIPPI. Большинство авторов, пи­савших о случае KAL 007 полагают, что ЕТР означает equal-time point, или точку равного времени. Это точка на мар­шруте самолета, находясь в которой, если принимать во внимание направление ветра и скорость, ему потребуется одно и то же время, чтобы достигнуть места назначения или вернуться в начальную точку.

Однако, если мы сделаем необходимые вычисления, мы узнаем, что, учитывая условия полета в этот день, ЕТР нахо­дилась не в 1501 морской миле от Анкориджа, а в 1862 ми­лях от него. Если ЕТР 1501 NM не соответствует точке равно­го времени, то эта аббревиатура должна указывать на что-то иное. В аэронавтике, где аббревиатуры часто стандартизиро­ваны, для того чтобы избежать ошибок интерпретации, бу­квы ЕТ в трехбуквенных сокращениях часто обозначают estimated time of, или оценочное время чего-то. ЕТР, таким образом, обозначило бы оценочное время Р. Мы должны вы­яснить, чему в данном случае соответствует это Р. Более близ­кое изучение цифр капитана Чуна дает нам лучшую идею о точке, которую он имеет в виду и в то же самое время обна­руживает некоторые примечательные совпадения.

Общее расстояние от Анкориджа до контрольной точки NEEVA составляет 1251 морскую милю. Если мы добавим к этому 250 морских миль, которые капитан Чун вставил в свой полетный план между NEEVA и NIPPI, то получим 1501 NM. Между тем местом, откуда он передал сообще­ние, как будто из точки NEEVA, и тем местом, где KAL 007 согласно и США, и Советам, вошел в советское воздушное пространство, расстояние составляет 250 морских миль. От­метка 250 NM таким образом, скорее всего, относится к рас­стоянию между точкой, из которой Чун доложил как из точ­ки NEEVA, и границей советского воздушного пространст­ва над Камчаткой. Капитан Чун сделал запись «1501 NM» имея, таким образом, в виду общее расстояние между Анкориджем и границей советского воздушного пространства на том курсе, которым он следовал.

Кроме того, если мы добавим 3 часа 22 минуты к 13.00 часам (время вылета из Анкориджа), то получим 16.22. Вре­мя входа самолета-нарушителя в воздушное пространство СССР над Камчаткой, которое Советы указали как 16.30, от­личается на восемь минут. Но именно на этой стадии полета KAL 007 потерял девять минут по сравнению с оценочным временем, указанным в его полетном плане. Если бы самолет летел точно по графику, он прибыл бы в точку, находящуюся в 1501 NM от Анкориджа («ЕТР 1501» Чуна в 16.21), в преде­лах одной минуты его плана полета. 3 часа 22 минуты также совпадают со временем, когда американский спутник Ferret, находящийся на полярной орбите (номер 1982 41 С) занял позицию для регистрации событий в районе Камчатки.

В главе 17 я буду еще обсуждать вероятность того, что KAL 007 мог не пролететь над Камчаткой или Сахалином. Я также буду обсуждать факты, предполагающие, что тем курсом, которым, как утверждали и в США, и в Советском Союзе, он следовал, на самом деле летел американский во­енный самолет, имитирующий KAL 007, в то время как на­стоящий KAL 007 находился гораздо южнее. В этом случае, тот факт, что заметки Чуна на полях относятся к более се­верному курсу и расписанию полета самолета, который ему следовал, был бы интересен сам по себе.

Список пассажиров

Все официальные сообщения указывают, что на борту самолета находились 240 пассажиров и 29 человек экипа­жа, всего 269 человек. Отчет ИКАО 1983 года и список пас­сажиров самолета также содержит эту цифру. Тем не менее Манифест веса- и баланса, подписанный капитаном Чуном, показывает наличие на борту 225 пассажиров и 19 членов экипажа, всего 244 человека. Так сколько же человек было на борту самолета — 269 или 244? Откуда появилась эта разница? Хотя я еще не могу объяснить это несоответствие, краткий обзор того, что говорили относительно числа лю­дей, находящихся на борту самолета, лишний раз доказы­вает, что в случае KAL 007, куда бы вы ни посмотрели, все не так просто, как кажется с первого взгляда.

Доктор Жильбер Милле являлся депутатом Француз­ского национального собрания от департамента Гари мэ­ром Але. 18 января 1989 года он подал письменный запрос в Палату депутатов, в котором привлек внимание минист­ра транспорта и морских дел к «пробелам в расследовании, проведенном ИКАО относительно трагедии, происшедшей 1 сентября 1983 года включая смерть 240 человек, некото­рые из которых были франко-канадцами».

Интерес депутата Милле к этому делу очевиден. Один из его родственников, канадец французского происхожде­ния, находился той ночью на борту рейса 007. Он был бра­том Филипа Робера де Массе, монреальского адвоката, ко­торый работал на правительство Квебека. Их родители уе­хали из Франции и поселились в Канаде. Филип де Массе, который был, конечно же, опечален трагедией и полагал, что большая часть этой истории не была раскрыта, попро­сил своего двоюродного брата, депутата Милле, сделать все возможное, чтобы убедить французское правительство в не­обходимости вмешаться.

Депутат Милле утверждает, что на борту KAL 007 на­ходились 240 человек. Он не указывает источник своей ин­формации. Рукописная аннотация была сделана правитель­ством после консультаций с послом Костантини, француз­ским представителем в ИКАО. В аннотации сказано, что на борту находились 250 человек, 225 пассажиров и 15 чле­нов экипажа. Если сложить эти цифры, получим 240, а не 250. Если проигнорировать недосмотр правительства, об­щая цифра «240 человек» не соответствует 225 пассажирам и 19 членам экипажа, указанным в листе выпуска в полет и еще меньше она соответствует общему числу пассажи­ров и команды в 269 человек, упомянутых KAL и другими, источниками.

У нас с Джоном Кеппелом есть копия списка пассажи­ров KAL 007, как мы предполагаем, полного, в котором со­держится 240 имен. Если мы добавим к этому количест­ву 3 членов летного экипажа, двадцать бортпроводников, и шесть членов смененных летных экипажей, то получим число «269». Но есть свидетельства, что по меньшей мере трое предполагаемых жертв KAL 007 не находились на бор­ту корейского авиалайнера.

Первый случай. В интервью советских водолазов, ко­торые участвовали в подводных поисках корейского лай­нера в 1983 году, один из них по прозвищу Борода ска­зал, что нашел паспорт и фотографию человека по фами­лии Riukovtchiuk. Хотя имя является русской фонетической калькой какого-то другого имени и хотя оно пострадало от фонетической транскрипции с русского на японский, а за­тем с японского на английский, тем не менее его можно рас­познать как имя славянского происхождения. Этого име­ни нет среди 240 имен из списка пассажиров KAL. Ни одно имя из этого списка не может быть ассоциировано, даже в самом широком смысле, с этим именем. Некоторые люди в Японии и Корее, осведомленные об этом, предложили идею, возможно ошибочную, что это имя может быть неправиль­но произнесенным корейским именем Chung-Riu-Ku. В лю­бом случае, японская телевизионная группа отправилась в главный офис «Корейских авиалиний» в Сеуле. Представи­тели KAL отказались сказать журналистам TBS, был ли та­кой человек на борту KAL 007. Представитель авиалиний сказал, что придерживает эту информацию по приказу ко­рейского правительства.

Второй случай. Примерно 10 сентября 1983 года на по­бережье Хоккайдо, омываемом Охотским морем, неподале­ку от города Абашири, японской полицией было найдено удостоверение личности с текстом на греческом языке и фотографией молодого человека. Удостоверение принадле­жало греку по фамилии Ваянопулос. Этого имени нет сре­ди 240 имен пассажирского списка. Согласно информации, приведенной на странице 6 отчета ИКАО 1993 года, на бор­ту KAL 007 не было ни одного пассажира греческой нацио­нальности.

Третий случай. О другом странном факте, обнаружен­ном в октябре 1991 года, рассказало японское телевидение. Среди различных обломков, предположительно принадле­жащих KAL 007 и поднятых со дна моря советскими водо­лазами в 1983 году, был посадочный талон на борт самоле­та авиакомпании «ПанАм». Японский комментатор сказал, что талон, возможно, принадлежал пассажиру KAL 007, ко­торый собирался лететь из Сеула в Токио на борту рейса «ПанАм». Я смог получить видео и скопировать посадоч­ный талон. Имя пассажира нельзя было распознать. Но но­мер рейса «ПанАм», 801, был виден отчетливо. Это был пря­мой рейс, выполнявшийся по маршруту аэропорт Кеннеди в Нью-Йорке — Токио. Как бы там ни было, нет причины, по которой пассажир KAL 007, летевший из Нью-Йорка в Сеул, не мог бы иметь посадочный талон «ПанАм» на рейс из Нью-Йорка в Токио. Но дело в том, что у вас не будет посадочного талона до тех пор, пока вы не сели в самолет и не летите рейсом «ПанАм».

Конечно, вполне возможно, что кто-то мог путешест­вовать на борту KAL 007, направляющегося в Сеул, имея в кармане старый посадочный талон «ПанАм», оставший­ся от предыдущего полета в Токио. В этом случае посадоч­ный талон не оказался бы на дне океана у берегов Сахали­на, потому что корейский авиалайнер разбился не там, а в четырехстах милях к югу. Но допустимо предположить, что этот человек мог лететь из США в Токио на «ПанАм» и за­тем пересесть на борт RC-135, ряд которых расквартирован в Японии и который разбился затем у берегов Сахалина. Из свидетельств, представленных советскими водолазами мы знаем, что, по крайней мере, один RC-135 действитель­но здесь разбился.

Четвертый случай имеет странный привкус, смесь чело­веческий драмы и секретного мира шпионов. История начи­нается в 1983 году на маленьком пограничном посту Пере­путье, к югу от Невельска. Командиром пограничного поста и политработником был лейтенант Белов. Репортер фран­цузского телевидения русского происхождения Миша Лобко находился на Сахалине в 1993 году, где он расспрашивал лейтенанта Белова. Лейтенант Белов вспоминал:

«Приказы были прямолинейными: «Уничтожь все и под­тверди рапортом. Никогда не рассказывай об этом». Они прибыли в большом десятитонном грузовике ЗИЛ-131. Они спросили: «Где эта яма?» Я показал им. Они разгрузили гру­зовик в яму с помощью моих солдат. Они прикатили бочку и все залили бензином. Затем они все это подожгли. Огонь горел два часа. Когда все было сожжено, мы бульдозером раз­ровняли то, что осталось. Затем мы забросали все землей.

Я позвонил по телефону своим вышестоящим начальникам в Невельск и доложил. Я уверен, что имена и звания началь­ников были вымышленными, но, тем не менее, я сказал «Все уничтожено». Вот и все».

Я встретил Мишу Лобко в Париже в феврале 1994 года, и он рассказал мне еще кое-что. В ноябре 1992 года яма у Перепутья была снова «найдена» и вскрыта. Прибыла пра­вительственная комиссия под председательством Степано­ва и приказала, чтобы были взяты все металлические об­ломки с идентификационными номерами. Затем яма была закрыта. Она была вскрыта вновь в январе 1993 года и все оставшиеся обломки были вынуты и сложены в ангаре в Холмске, где КГБ рассортировал их и отправило в Москву. В марте этого же года, остальное было снова похоронено в воронке у Перепутья. В июне 1993 года яма была раскопана в третий раз, как раз в то время, когда там был Миша Лоб­ко. На этот раз все обломки были взяты из нее и посланы в тот же самый ангар в Холмске, что и прежде. Миша Лоб­ка снял обломки видеокамерой, прежде чем КГБ рассорти­ровал их и отправил в Москву.

Благодаря своему русскому происхождению Миша Лоб­ко был воспитан в русской языковой среде и в традициях русской культуры. Некоторые российские чиновники, с ко­торыми он подружился, показали ему фото маленькой де­вочки в возрасте десяти или двенадцати лет, предположительно из Азии. Они согласились передать ему эту фотогра­фию в обмен на большую плату. Оригинал этой фотографии был найден в бумажнике, который находился в яме у Пе­репутья. Из-за того, что кожаный бумажник был толстым и хорошо закрывался, он чудесным образом избежал унич­тожения огнем. Бумажник был послан в Москву вместе с другими предметами, включая несколько паспортов. Мише Лобко не разрешили снимать паспорта. Позднее в том же году, 1 сентября 1993 года, во время церемонии в память погибших несколько предметов из ямы у Перепутья были переданы семьям жертв, но фотография маленькой девоч­ки и паспорта в их число не вошли. «Почему?» — удивлял­ся впоследствии Миша Лобко.

Из-за того, что эта фотография задевает человеческие чувства, японская телестанция TBS, на которую Миша Лоб­ко в то время работал, показала ее в эфире в вечерней про­грамме новостей. В тот же вечер кто-то позвонил на теле­станцию в Сеуле и назвал имя девочки и ее отца. Эта девоч­ка работала теперь секретаршей в Сеуле. Ее отец, военный, исчез в 1983 году. Когда на TBS услышали о таком поворо­те событий, они немедленно попытались узнать больше, но далее им не удалось продвинуться. Им мешали на каждом шагу. Ходили слухи, что отец этой маленькой девочки не находился на борту KAL 007. Он был офицером южноко­рейской армии и работал на корейскую разведку, KCIA. Он исчез в то же самое время, что и корейский авиалайнер, и больше о нем никто никогда не слышал.

Я захотел проверить эти слухи и попросил помочь мне доктора Сугвона Канга, профессора политических наук в Хартвикском колледже в США и друга Джона Кеппела. Про­фессор Канг работал в течение многих лет над случаем KAL 007 и в настоящее время пишет книгу об этом предмете. Мы обменялись находками. У профессора Канга были хорошие связи с южнокорейской прессой и особенна с сеульской газетой «Йонг Анг дейли ньюс». Я связался с этой газетой, 30 октября 1992 года опубликовавшей одну из моих статей о поддельных черных ящиках, которые президент Ельцин пе­редал правительству Южной Кореи. Тем не менее мы с про­фессором Кангом не смогли получить никакой новой ин­формации о маленькой девочке и ее отце. Это странно, по­тому что имя девочки было известно, по крайней мере, той станции, которая приняла первый звонок. Если бы ее отец был простым пассажиром на борту KAL 007, нет никакой необходимости хранить это в секрете.

По словам Миши Лобко, те люди, с которыми он го­ворил на Сахалине, полагали, что история о яме у Пере­путья, вырытой, чтобы закопать обломки KAL 007, явля­лась вымышленной. Первоначально, говорили они, здесь разбился самолет. Это был, как они сказали, RC-135. Если все это правда, возможно, что отец маленькой девочки на­ходился на борту в качестве переводчика. Самолеты элек­тронной разведки часто имеют языковых специалистов в составе экипажа из 25—30 человек, хотя обычно это гра­ждане США.

В списке погибших остаются изъяны. Но некоторые вещи ясны. Если бы KAL 007 не отклонился от назначен­ного ему курса и если бы американский военный самолет не пролетел над Камчаткой и Сахалином, те, кто погиб той ночью, были бы, по всей вероятности, живы. Сколько бы не было людей на борту KAL 007 и на других самолетах, которые я упоминал и которые могли находиться в возду­хе, ясно одно: они все умерли в результате плохо сплани­рованной и проведенной разведывательной операции, кото­рую, прежде всего, вообще не следовало бы проводить. Эта операция лишила многих людей их близких. И поскольку все они мертвы, операция сокрытия истины лишила род­ственников их тел и правды о том, как они умерли. Кто бы они ни были и как бы они ни умерли, нас всех ранит каж­дая ненужная смерть.

Но я забегаю вперед. Давайте вернемся к рейсу KAL 007 через Аляску и Берингово море.

Глава 14. ПОЛЕТ

31 августа 1983 года в аэропорту Анкориджа находились два пассажирских самолета авиакомпании «Корейские авиа­линии» KAL 015 из Лос-Анджелеса и KAL 007 из Нью-Йор­ка. Анкоридж был лишь местом промежуточной посадки для дозаправки этих рейсов. Самолеты должны были при­нять на борт топливо и сменить экипажи. KAL 015, прибыв на двадцать минут раньше KAL 007, должен был бы выле­тать, как обычно, первым. Той ночью KAL 007 первым под­нялся в воздух. Была ли какая-то существенная причина для изменения этого обычного порядка?

KAL 007 взлетел с полосы 32 в Анкоридже в 13.00 GMT. В 13.01.12 контрольная вышка объявила о «радарном кон­такте». В 13.05.23 KAL 007 поднялся на высоту 5000 футов, в 13.28.01 он был на высоте 30 000 футов, и в 13.29.28 дос­тиг своей крейсерской высоты в 31 000 футов. Рейс KAL 015 поднялся в воздух через четырнадцать минут после KAL 007. Первоначально ему была назначена высота 31 000 футов, та же самая что и KAL 007, это означает, похоже, что оба са­молета официально несли один и тот же вес и могли бы со­хранять одну и ту же скорость.

Тем не менее, когда контрольная башня дала разрешение подниматься на высоту FL310 (31 000 футов), KAL 015 запро­сил разрешения подняться на высоту 33 000 футов. Разница в четырнадцать минут развела два самолета на 100 морских миль, что было достаточно для того, чтобы обеспечить пол­ную безопасность. Из-за того, что оба самолета были «Бо-ингами-747» и имели почти одни и те же характеристики, различия во времени и расстоянии между ними должны были сохраняться на протяжении всего пути в Сеул. До­полнительный, но не признаваемый вес, который я обсуж­дал в предыдущей главе, мог влиять на тот факт, что их по­летные характеристики различались.

KAL015 взлетел в 13.14 GMT и контрольная башня объявила о радарном контакте в 13.14.27, через 27 секунд после официального взлета. Напротив, у KAL 007 заняло 72 секунды, или, по крайней мере, в три раза больше вре­мени для подъема на высоту, требуемую для радарного кон­такта. С момента начала разбега, обозначенного разреше­нием контрольной башни на взлет, KAL 007 потребовалось 2 минуты и 27 секунд, чтобы достичь высоты радарного контакта, в то время как KAL 015 проделал это всего лишь за 1 минуту и 7 секунд.

Характеристики подъема KAL 007 после взлета, таким образом, уступали характеристикам KAL 015, и это доказы­вает, что KAL 007 был загружен больше. Этот факт можно показать и с помощью времени, которое понадобилось двум самолетам, чтобы достичь крейсерской высоты. У KAL 007 ушло 29 минут 28 секунд, для того чтобы подняться на вы­соту 31 000 футов, и только 24 минуты 33 секунды, на пять минут меньше, чем у KAL 015, чтобы достичь большей вы­соты в 33 000 футов. Все это благоприятствует гипотезе, что KAL 007 вылетел из Анкориджа, имея заметно больше топлива, чем было указано в его полетных документах — количество, достаточное, чтобы оставаться в воздухе поч­ти двенадцать часов.

Вскоре после взлета KAL 007 получил разрешение сле­довать «по направлению к BETHEL». Это означало, что ему разрешалось проследовать прямо к радиомаяку VOR в Бе­теле, на западной оконечности полуострова Аляска, не сле­дуя стандартному маршруту VOR, обозначенному на кар­тах как J-501. На 42-й странице отчета ИКАО, появившегося в июне 1993 года, в параграфе 2.4.1. содержится заявление, которое выглядит как извинение. «Данное разрешение [ле­теть к BETHEL. — Е.К.] указывает, что обычные средства для обеспечения навигации на маршруте J-501 к западу от VOR/DME Анкориджа использовать было нельзя». Это заяв­ление сделано здесь по очевидной причине — развеять у чи­тателя мнение, что экипаж KAL 007 несет ответственность за первоначальное отклонение от своего курса, поскольку им нельзя поставить его в вину, если «обычные средства навигации использовать было нельзя». Какими бы благо­родными не были намерения, эта информация вводит в за­блуждение. Только навигационный маяк в стартовой точке на отрезке Анкоридж — Бетель, а именно Анкоридж VOR/ DME (VOR дает относительную позицию по отношению к маяку, DME дает расстояние до него), временно не работал. Но точка в середине отрезка, недирекционный радиомаяк Кейрн-Маунтин и VORTAC в Бетеле (VOR плюс TACAN, военный DME) работали нормально. KAL 007 мог или, ско­рее, вынужден был использовать их для своей навигации до точки BETHEL.

В 1983 году «Корейские авиалинии» использовали Опе­рационное руководство Северотихоокеанского воздушно­го пространства как основу руководства, предназначенно­го для полетных экипажей, оперирующих в северо-тихоокеанской системе авиамаршрутов. Особенно уместными были процедуры для проверки точности навигационной систе­мы в трансокеанской навигации. Эти процедуры требова­ли пролета над последним навигационным маяком, в дан­ном случае VORTAC в Бетеле, и конкретной проверки точ­ности инерционной навигационной системы (INS) самолета с помощью сравнения координат, отображенных INS, с фак­тическими координатами маяка VORTAC во время пролета точно над ним. После пролета над маяком процедуры так­же требовали, чтобы самолет летел по специально указан­ному маршруту и проверил точность INS по мере удаления от VORTAC. На странице 43 июньский отчет ИКАО мягко отмечает: «Эти процедуры, включенные в Операционное ру­ководство KAL, не соблюдались, поскольку KAL 007 не про­ходил над VORTAC в Бетеле».

ИКАО не изучала или не упоминала вероятность того, что KAL 007 не прошел над VORTAC в Бетеле вследствие того, что его полетный экипаж предпочел лететь своим соб­ственным маршрутом, преследуя свои собственные цели. Эта вероятность должна была быть изучена в ходе объек­тивного расследования.

Когда KAL 007 сообщил в Анкоридж, что проходит над контрольной точкой BETHEL, на самом деле он находился в 12 морских милях к северу от нее, за границами воздуш­ного коридора. Учитывая точность навигационных систем самолета и приборов и точность VORTAC в BETHEL, если бы экипаж следовал правилам и своим инструкциям, то мог бы пройти в нескольких футах от вертикальной оси маяка. То, что самолет не пролетал над BETHEL, в то время как он доложил о том, что такой пролет имел место, должно было быть абсолютно ясным для полетного экипажа, наблюдав­шего за. приборами. Доклад KAL о пролете над BETHEL был первым из докладов контролю за воздушным движением, вводящих в заблуждение.

Эксперты ИКАО предположили, что отклонение KAL от назначенного ему курса должно быть результатом одной из ряда случайных и необнаруживаемых ошибок. Эта гипоте­за не стыкуется с тем, что я сказал о позиционном докладе KAL 007 в BETHEL, и это указывает на то, что отклонение самолета было, по крайней мере, обнаруживаемым. Один из наиболее квалифицированных исследователей KAL 007, Ро­берт Аллардайс, профессиональный пилот, штурман и борт­инженер, изучил эту фазу полета KAL 007 самым тщатель­ным образом. Он делает вывод, что отклонение авиалай­нера от назначенного курса легко обнаруживалось и было намеренным.

Он установил, что в полете самолет направлялся своей инерционной навигационной системой и следовал по дуге большого круга, которая вела его от VOR Анкориджа в точ­ку севернее BETHEL и затем через Берингово море. Это, го­ворит он, доказывает, что все было спланировано с самого начала. Характер и опыт капитана Чуна также подразуме­вают, что он знал, что делает. Он был педантичным челове­ком и опытным навигатором — запасным пилотом на само­лете президента Корейской Республики.

Скорость Чуна на этом отрезке тоже представляет инте­рес. Для того чтобы покрыть 346 морских миль между Анкориджем и BETHEL, он имел оценочное полетное время в 53 минуты при скорости 391 узел со встречным ветром до 33 узлов. Как оказалось, он покрыл эту дистанцию за 49 минут при средней скорости 427 узлов, при встречном вет­ре со скоростью около 11 узлов. Средняя скорость самоле­та была на 36 узлов больше предполагаемой, и встречный ветер имел скорость на 22 узла меньше предсказанной. Раз­ница в 14 узлов не очень существенна, поскольку скорость ветра — результат одномоментного, а не усредненных по­казаний, до некоторой степени эти величины могут разли­чаться. Возможно, что KAL 007 увеличил скорость на отрез­ке Анкоридж — BETHEL за счет небольшого форсирования двигателей, но главной причиной для четырехминутного разрыва (пятьдесят три минуты против сорока девяти) яв­ляется просто снижение скорости ветра. KAL 015, следуя по идентичному полетному плану, выиграл восемь минут в расписании, пройдя прямо над VOR BETHEL в 14.01 вместо 14.09, как предполагалось. То, что KAL 007 выиграл только четыре минуты, а не восемь, в отличие от KAL 015, еще раз отражает факт, что один самолет был гораздо тяжелее дру­гого и не увеличил скорость так быстро, как указано в его полетном плане, в котором не принимался во внимание не­разрешенный дополнительный вес.

Пройдя BETHEL, KAL 007 начал трансокеанскую часть своего полета. Следуя расписанию, самолет должен был прибыть в следующую контрольную точку, NABIE, находя­щуюся в 312 милях по курсу в 14.30 GMT, следуя со скоро­стью 456 узлов, при встречном ветре 25 узлов. Вместо это­го KAL 007 доложил о прохождении контрольной точки NABIE (на самом деле находящейся южнее) в 14.32 GMT, две минуты спустя, следуя со средней скоростью 435 уз­лов, на 21 узел меньше, чем было назначено по расписанию. Скорость встречного ветра на траверзе NABIE составля­ла 59 узлов, на 24 узла больше, чем было предсказано. Из-за того, что две цифры компенсируют друг друга в преде­лах трех узлов, возможно, что запаздывание KAL 007 вдоль этого отрезка его полетного плана было просто следстви­ем ветрового режима.

Когда было объявлено о прохождении KAL 007 над NABIE, Чун не связывался напрямую с контролем воздуш­ного движения. Радиосообщение было передано KAL 015 в 14.35.02 GMT. Тот факт, что KAL 015 сообщил о позиции KAL 007, должен был создать видимость того, что 007 не смог связаться с Анкориджем непосредственно. Посколь­ку радиостанция самолета работала нормально, наиболее распространенная теория заключается в том, что KAL 007 слишком далеко уклонился от курса, чтобы непосредст­венно связываться со станцией релейной связи на острове Св. Павла. Радиоволны VHF распространяются по прямой и поэтому ограничены в дальности действия кривизной зем­ной поверхности. Если бы самолет оставался на ROMEO 20, назначенном ему маршруте, он был бы в пределах доступ­ности по VHF по отношению к станции релейной связи на Св. Павле, которая позволила бы ему непосредственно связаться с контролем в Анкоридже.

Тем не менее с передачей с борта KAL 015 есть пробле­мы, поскольку на пленке, записанной в Анкоридже, не со­держится никаких следов запроса KAL 007 к KAL015 или, по крайней мере будь KAL 007 действительно за предела­ми зоны связи, никакого ответа от KAL 015. Если бы со­бытия шли нормально и KAL 007 отклонился от курса не зная этого, самолет должен бы был вызвать Анкоридж не­сколько раз. Даже если Анкоридж по некоторым причинам не ответил бы на вызовы, KAL015, который летел сравни­тельно близко к своему самолету-«близнецу», не мог не ус­лышать его. Не получив ответа из Анкориджа, KAL 007 дол­жен был вызвать KAL 015, чтобы спросить его, поддержива­ет ли тот радиосвязь с Анкориджем. Утвердительный ответ KAL015 был бы записан на пленке. KAL 007 попросил бы тогда KAL 015 передать его доклад о местоположении в Ан­коридж. Как обычно, KAL 015 должен был бы повторить со­общение KAL 007 слово в слово, чтобы убедиться, что оно было понято правильно и не содержит ошибок.

KAL015 передал позицию KAL 007 в 14.35.03, только через три минуты после того как KAL 007 прошел через контрольную точку. Самолету обычно требуется две или три минуты, чтобы передать отчет о своем местоположе­нии в пункт управления воздушным движением. Таким об­разом, для процедурного обмена радиосообщениями между KAL007 и KAL 015 времени было недостаточно, если даже, как кажется маловероятным при таких обстоятельствах, часть радиообмена, проведенного между двумя корейски­ми самолетами на вспомогательной частоте, не записыва­лась в Анкоридже. Время между докладом KAL 007 о прохо­ждении контрольной точки и «перенаправлением» KAL 015 было слишком коротким, для того чтобы следовать необхо­димой процедуре.

Незадолго до того, как KAL 015 вызвал Анкоридж, что­бы передать отчет KAL 007 о местоположении, и пока Ан­коридж пытался вызвать KAL 007, на пленке, записанной в

Анкоридже, появилось три сообщения на корейском язы­ке на частоте, назначенной KAL 007 — их перевод следу­ет ниже и напечатан строчными буквами. Можно предпо­ложить, что KAL 007 передавал доклад о местоположении KAL015. С другой стороны, в судебном иске, предъявлен­ном «Корейским авиалиниям» родственниками жертв, ко­торый слушался в федеральном окружном суде в Вашинг­тоне, второй пилот KAL 015 под присягой свидетельствовал, что все или большая часть сообщений принадлежали ему, когда он разговаривал с KAL 007. Тем не менее, ничего по­добного на самом деле не происходило.

На страницах 25 и 26 своего информационного сооб­щения номер 1авторы отчета ИКАО, выпущенного в июне 1993 года, приписывают три сообщения KAL 007 и уверен­но идентифицируют радиосообщение как принадлежащее KAL 007. Это поднимает несколько важных вопросов. Тот факт, что эти сообщения с KAL 007 были записаны громко и отчетливо в Анкоридже, подразумевает, что авиалайнер находился в радиусе действия VHF и прекрасно был спо­собен передать отчет о прохождении NABIE без помощи KAL 015. ИКАО следовало бы, по крайней мере, упомянуть этот факт. В то же самое время тот факт, что собеседник KAL 007 не был записан на пленке в Анкоридже означает, что самолет находился гораздо дальше к северу от воздуш­ного пути ROMEO 20 и за пределами действия маршрутной приемной станции VHF Анкориджа на острове Св. Павла. Его собеседником был, конечно, не KAL 015, сообщения ко­торого были записаны в Анкоридже. И вновь ИКАО следо­вало бы поднять все вопросы своевременно. Вместо этого она выбрала их сокрытие, закрыв глаза под влиянием поли­тического конформизма. Вот эти радиосообщения:

14.33.53 Анкоридж: КОРИАН ЭЙР НОЛЬ НОЛЬ СЕМЬ, АНКОРИДЖ ЦЕНТР, ВЫ МЕНЯ СЛЫШИТЕ?

14.34.17 KAL 007: Пожалуйста, выключите это [остано­вите] перед возобновлением (на корейском)

.....Неизвестный:...................

.....KAL 007: Пожалуйста, вызовите еще раз (на корей­ском)

14.34.37 Анкоридж: КОРИАН ЭЙР НОЛЬ НОЛЬ СЕМЬ, АНКОРИДЖ ЦЕНТР

14.34.50 KAL 007: Три три ноль не идет (на корей­ском)

.....Неизвестный:...................

14.34.54 KAL 007: У нас три три ноль (на корейском) 14.35.02 KAL015: АНКОРИДЖ КОРИАН ЭЙР НОЛЬ ОДИН ПЯТЬ.

Кажется, что передачи на корейском состоят из двух от­дельных обменов между самолетом, который был зафикси­рован на анкориджской пленке, и другим, ответы которого не были записаны.

Первый радиообмен произошел в 14.34.17. Самолет, ко­торый говорит (по всей вероятности, KAL 007), как кажется, просит самолет, которого не слышно, выключить (или ос­тановить) что-то по мере возобновления. Мы не знаем, что сказал в ответ собеседник, но первый самолет затем пред­ложил, чтобы тот сделал вызов еще раз. Несколько иссле­дователей, которые изучали эти переговоры, перевели ко­рейскую фразу как «Пожалуйста, попробуйте еще раз». Это неверный перевод. Первоначальное предложение включа­ет корейскую формулу для обращения к другому челове­ку и корейский глагол «pullo», означающий «позвонить». ИКАО отчасти было право, когда интерпретировало это как «попробуйте позвонить».

Второй радиообмен отделен временем и вызовом из Анкориджа. Слова «три три ноль» во втором радиообме­не на корейском были почти всеми интерпретированы как означающие FL330, или высоту 33 000 футов. ИКАО интер­претировало эту часть радиообмена так:

KAL 007 (VHF № 2): Не можем подняться до высоты три три ноль...

KAL 007 (VHF № 2): Сохраняем высоту три три ноль.

Не совсем ясно, о чем думали эксперты ИКАО, когда предложили эту транскрипцию без комментариев. Трудно поверить, что кто-то сказал бы, что не может подняться на высоту три три ноль, и тут же на одном дыхании объя­вил, что он находится на высоте три три ноль. Более того, как хорошо было известно ИКАО, на этой стадии полета KAL 007 была назначена высота FL330 которую, как было сказано, он сохранял еще полтора часа, до 16.03.53 UTC [Coordinated Universal time — то же, что и GMT, — среднее время по Гринвичу. — Е.К.], когда ему было разрешено под­няться до FL330.

Ввиду противоречивости этих данных я попросил док­тора Цубои, директора лаборатории Иватсу, проанализиро­вать передачи на корейском на пленке. Ни один из говоря­щих не был членом экипажа KAL 015, голосовые отпечатки пилота и второго пилота этого рейса доктор Цубои предварительно идентифицировал. Первая передача в 14.34.17 GMT была идентифицирована доктором Дубои как исхо­дящая от неизвестного самолета, но, по всей вероятности, это сообщение было сделано по VHF пилотом KAL 007 (VHF № 1). Последующие передачи, в 14.34.50 и 14.34.54 были иденти­фицированы как сделанные по передатчику VHF вторым пилотом KAL 007 (VHF № 2). То, что передачи KAL 007 были записаны в Анкоридже, доказывает, что самолет на­ходился в пределах радиовидимости острова Св. Павла. Од­ной причиной того, почему рапорт KAL 007 о прохожде­нии NABIE был «перенаправлен» KAL015, могло быть же­лание убедить Анкоридж, что KAL 007 имел проблемы с передачей VHF. Это могло привести к последующему отка­зу радиосвязи, который они имитировали во время пере­говоров с Токио. Есть и другая возможная причина, кото­рую я приведу ниже.

Самолет, с которым KAL 007 говорил на корейском язы­ке, был третьим самолетом. Поскольку его не было слыш­но, мало что известно о нем, кроме того, что он находился достаточно далеко к северу, чтобы его не слышали в Анко­ридже. Кажется, что этот третий самолет не был ни корей­ским, ни гражданским. Единственные два коммерческих ре­активных лайнера на этой части маршрута ROMEO 20 были KAL 007 и KAL 015. Более того, этот самолет-призрак не на­ходился под контролем центра в Анкоридже и был спосо­бен оперировать без особых ограничений в Аляскинской оборонительной идентификационной зоне. Существует, та­ким образом, большая вероятность того, что это был воен­ный самолет. Но не любой военный. По крайней мере, один из членов его экипажа говорил на корейском и находился в контакте с KAL 007. Почему военный самолет, некоторые члены экипажа которого говорили по-корейски, был на ра­диосвязи с KAL 007 той ночью?

Более чем в 600 милях от этого места американские во­енные диспетчеры, которые, скорее всего, в данном случае не были посвящены в секрет, следили за воздушным дви­жением над Беринговым морем и северной частью Тихого океана. Доказательства этого были обнаружены Лоуренсом Портером, который упомянул их в своем отчете «Акусти­ческий анализ радиообмена воздушного движения, касаю­щегося KAL 007». В 14.34.01 GMT, через шестнадцать секунд перед первыми передачами на корейском, в диспетчерской Анкориджа можно было услышать неизвестный голос. Он был ненамеренно записан микрофоном диспетчера ДеГармо и остался на пленке, фиксирующей радиопереговоры. Пор­тер полагает, что он раздался из динамика.

(Военный диспетчер с авиабазы ВВС США Элмендорф):

Первый голос: ОК, парни, у вас там кто-то воткнулся в русское ПВО!

Второй голос: Вы что, шутите? Нужно было его преду­предить.

(Диспетчер Де Гармо): Надо было ему сказать, а не ждать.

Роберт Аллардайс, который обсуждает инцидент в сво­ей еще неопубликованной работе [книга Р. Аллардайса вы­шла в 1995 году в 2 томах. — Е.К.], полагает, что первый го­лос принадлежит военному диспетчеру, который связался с гражданским диспетчером в Анкоридже, следуя стандарт­ной процедуре согласования полетного плана, установлен­ной Министерством обороны США. Ларри Портер, который лично знал диспетчера Де Гармо, говорит, что второй голос принадлежал именно ему.

Де Гармо полагал, что KAL 007 направлялся в совет­ское воздушное пространство без разрешения и находил­ся поэтому в смертельной опасности, но ничего не сделал? Если это так, приказал ли ему кто-то держаться подаль­ше от вещей, смысла которых он не понимает? Кого имел в виду военный авиадиспетчер с базы Элмендорф? Был ли то KAL 007 или военный самолет, на котором кто-то из эки­пажа говорил по-корейски? Если самолет, на котором кто-то знал корейский язык, вылетел из Анкориджа, где нахо­дится авиабаза Элмендорф, то почему об этом не знал воен­ный диспетчер? Почему он мог предположить что это был гражданский самолет и, таким образом, ответственность за него лежала на Анкориджском центре управления граждан­ским воздушным движением? Сам Де Гармо должен был ви­деть его на радаре (гражданском или военном, к которому он имей ограниченный доступ) во время последней части его пути. О чем он думал, когда без всяких вопросов при­нял доклад о проходе KAL 007 контрольной точки NABIE, переданный через KAL015, что должно было бы показать­ся ему странным? Как читатель увидит, по мере того как мы будем продвигаться дальше, на некоторые вопросы в слу­чае KAL 007 можно ответить только тогда, когда станут яс­нее более крупные по масштабам события.

Аллардайс не имел доступа к анализам лаборатории Иватсу и не понял, что KAL 007 находился в радиусе прие­ма VHF антенны на острове Св. Павла. Он пришел к выво­ду, что KAL 007 находился слишком далеко от Св. Павла, чтобы его могли услышать, и попросил KAL 015 ретрансли­ровать для него сообщение. Прокладывая возможный путь для KAL 007, он провел границу зоны неопределенности, в которой мог бы быть обнаружен самолет, в 205—220 мор­ских миль к северу от курса. Это помещало его в преде­лах 206 морских миль от Св. Павла. По оценке Аллардайса, максимальный радиус антенн VHF Св. Павла составляет 205 морских миль, и он посчитал этот факт доказательством того, что KAL 007 был вне пределов радиус действия VHF.

Пытаясь понять поведение KAL 007, важно знать, нахо­дился ли самолет в радиусе действия VHF или нет. Спектро­графический анализ доктора Цубои доказывает, что самолет находился в радиусе действия VHF. Вычисления Аллардайса, скорее всего, показывают, что это не так. Я проверил вычис­ления Аллардайса и нашел ошибку в его вычислениях ра­диуса VHF. Для вычисления расстояния до визуального го­ризонта используется формула D=2,1Vh , где D (расстояние в морских милях) равно квадратному корню из высоты h, по­ложения наблюдателя (или антенны) в метрах, умноженно­му на коэффициент 2,1. Для самолета на высоте 31 000 фу­тов горизонт будет находиться в 204 морских милях. Антен­на на острове Св. Павла имеет высоту 657 футов. Применяя ту же самую формулу, мы получаем расстояние в 30 мор­ских миль для горизонта антенны. Две величины добавле­ны для того, чтобы определить максимальное расстояние на котором самолет, летящий на высоте 31 000 метров, мог бы видеть вершину антенны высотой 657 футов и получить ее сигнал, Это дает нам 204+30=234 морские мили.

Аллардайс просто добавил 657 футов к высоте 31 000 футов и вычислил положение линии горизонта, основы­ваясь на высоте 31 657 футов. Оказалось, что это расстоя­ние составляет 205,6 морской мили. Поскольку на основа­нии этого он вычислил, возможно точно, что KAL 007 про­шел на расстоянии 206 морских миль от острова Св. Павла, то он был убежден, что самолет был вне пределов радиуса действия антенны, хотя и совсем немного. Когда я прове­рил радиус VHF по вычислениям Аллардайса и понял, что они были неверными, я попросил Джона Кеппела сообщить ему о моих находках. Аллардайс любезно признал, что сде­лал ошибку и что радиус на самом деле составлял 234 мор­ских мили. Отчет ИКАО, опубликованный 1 июня 1993 года, на стр. 45 в параграфе 2.7.3. показывает, что в контрольной точке NABIE KAL 007 находился приблизительно в 60 мор­ских милях к северу от своего маршрута. Поскольку в точ­ке NABIE маршрут проходит в 140 морских милях от ан­тенны на Св. Павле, из этого, согласно ИКАО, вытекает, что KAL 007 находился примерно в 200 морских милях от ан­тенны Св. Павла. Можно сделать, следовательно, вывод, что KAL 007 находился в радиусе действия VHF.

Почему тогда KAL 015 передал отчет о местоположении KAL 007 над NABIE, а не попросил KAL 007 передать отчет самому? Это заставило подумать тех, кто позднее исследо­вал анкориджскую пленку, что KAL 007 находился вне ра­диуса действия антенны по маршруту и, таким образом, го­раздо дальше, чем это было на самом деле. Тем не менее точ­но так же можно было бы сказать, что с его положения на траверзе NABIE на протяжении всего маршрута и до того места, где он был уничтожен у западного побережья Хон­сю, у нас нет никаких убедительных свидетельств того, ка­ким курсом KAL 007 следовал на самом деле.

У нас есть американская карта, на которой предположи­тельно показаны перехваченные данные слежения советско­го радара по курсу корейского авиалайнера, и два набора курсовых данных, которые, как нам было сказано, записаны цифровым бортовым самописцем KAL 007, — и все три на­бора данных отличаются друг от друга. Для отчета 1993 года русские также предоставили ИКАО данные, которые вклю­чали два различных радарных следа, идущих по направле­нию к Камчатке, и оба были представлены ИКАО как мар­шруты корейского лайнера. Все эти данные, американские и русские, несмотря на то, что они противоречат друг дру­гу, могут принести пользу. Они почти наверняка представ­ляют собой курсы, по которым летели в то время один или несколько интересующих нас самолетов. Данные могут ана­лизироваться вместе с другими свидетельствами и способ­ны сказать нам нечто ценное. Тем не менее, в этом случае вопрос заключается в том, какой из них принадлежал ко­рейскому лайнеру, если вообще какой-нибудь из этих сле­дов принадлежал KAL 007?

Сопоставляя имеющиеся свидетельства, мы когда-нибудь получим ответ, который разрешит вопрос о кур­се KAL 007 через Берингово море и северную часть Тихо­го океана. Существуют две альтернативы. Одна из них за­ключается в том, что со своей позиции на траверзе NABIE авиалайнер летел северным курсом и появился к северу от Шемия и к юго-востоку от острова Карагинский, где, как маршал Огарков (немного неопределенно) сказал, он был зафиксирован советским радаром и после встречи с RC-135 пролетел над Камчаткой, Охотским морем и Сахалином и затем, чего Огарков не сказал, повернул к югу и полетел к побережью Японии. Другая альтернатива заключается в том, что KAL 007 держался южного курса через Берингово море и южную часть Тихого океана, прошел к югу от Камчатки, пересек гряду Курильских островов и Охотское море, про­шел над проливом Лаперуза между Сахалином и Хоккайдо и затем повернул к югу. В этом случае он не пролетал бы над советской территорией.

В главе 17 я рассмотрю свидетельства, позволяющие считать; что KAL 007 летел по южному маршруту. В этой главе мы уже видели факты, которые делают это предполо­жение правдоподобным. На траверзе NABIE KAL 007 создал впечатление, что он был вне радиуса действия радара VHF, хотя на самом деле это было не так. В то же самое время, как кажется, он говорил на корейском с военным самоле­том к северу, который находился вне радиуса VHF на ост­рове Св. Павла. Таким образом, KAL 007 не мог следовать северным курсом, в то время как военный самолет, на ко­тором говорили на корейском, по всей видимости, на этом курсе находился.

Мы также видели, что доклад о пролете NABIE KAL 007 передал KAL 015, и мы увидим позднее, что это произош­ло вновь в контрольной точке NEEVA. Хотя оба отчета ут­верждали, что KAL 007 находился на курсе, тот факт что KAL 007 сам не передавал этой информации, подразумева­ет, впрочем ошибочно, как мы еще увидим, что он находил­ся слишком далеко к северу.

После VHF-доклада о прохождении NABIE KAL 007 или другой самолет, передававший вместо него, сделал несколь­ко сообщений по HF в Анкоридж и Токио, которые были записаны. К сожалению, когда доктор Цубои проводил свой анализ, он не имел этих сообщений в своей базе данных. Объективный спектрографический анализ и анализ голосо­вых отпечатков мог быть проведен по HF-отчету KAL 007 о прохождении контрольной точки NIPPI. Официальный от­чет о событиях помещает KAL 007, в это время только что пересекшего Камчатку и выходящего из ее воздушного про­странства, в международное воздушное пространство над Охотским морем.

Позиционный отчет о прохождении точки NIPPI, кто бы его ни послал, был на самом деле сделан с того места, где официальная история помещает KAL 007 в то время (17.08 GMT); оно, без всякого сомнения, было бы записано Сове­тами и положение самолета определено по данным совет­ского радара. Если бы сообщение было послано с этой по­зиции, отчет о проходе NIPPI, по всей вероятности, извес­тил бы Советы, что один из самолетов, приближающийся со стороны Охотского моря, мог бы быть гражданским лайне­ром с пассажирами на борту.

Но я забегаю вперед. Позвольте мне вернуться к движе­нию самолета (был ли то KAL 007 или его имитатор), иду­щего по курсу, пересекающему Берингово море. Для того чтобы избежать излишних сложностей в изложении мате­риала этой главы, я буду обращаться к самолету, летяще­му северным курсом, как к KAL 007. Многие из факторов, влияющих на движение самолета по этому маршруту, были бы теми же самыми независимо от того, кто летел по этому маршруту, KAL 007 или его имитатор.

Когда KAL015 передавал отчет о проходе NABIE от имени KAL 007, он также указал его примерное время при­бытия (ЕТА) в контрольную точку NEEVA. Но менее чем через десять минут, в 14.44.09, KAL 007 вызвал Анкоридж непосредственно по его HF радио, которое имеет гораздо больший радиус действия, чем VHF. В это время он повто­рил весь рапорт о позиции, что весьма необычно. Еще бо­лее странен тот факт, что в нем было пересмотрено время прибытия в NEEVA и указано новое время — 15.53.

Хотя расстояние между NABIE и NEEVA составляет 593 морские мили, четырехминутная задержка после деся­ти минут полетного времени просто невозможна. Объяс­нение может заключаться в том, что первая оценка, данная Анкориджу KAL015 от имени KAL 007, была сделана са­мим КАL015 и базировалась на рассчитанном при помо­щи компьютера плане полета KAL 007 без координации с последним. KAL 007, застигнутый врасплох, тем временем сделал изменения в своих оценках и должен был пересмот­реть свой ЕТА в сторону повышения.

Расчетное время прибытия KAL 007 в NEEVA, «перена­правленное» KAL015, было в точности временем, указан­ным в компьютеризированном плане полета, который пред­полагал встречный ветер со скоростью 35 узлов. В действи­тельности ветер в том месте, о котором KAL 007 сообщил как о NABIE, имел скорость 65 узлов и направление дви­жения 250 градусов, что дало встречный ветер со скоро­стью 60 узлов. Это уменьшило бы среднюю скорость (ко­торая была вычислена для встречного ветра со скоростью 35 узлов) на 25 узлов и привело бы к задержке в прибытии в NEEVA точно на четыре минуты. Понимая это, KAL 007 скорректировал свое ЕТА до 15.53 GMT. Это обстоятельство поддерживает мысль о том, что отчет о прохождении NABIE переданный KAL 015, не исходил от KAL 007.

Тем не менее KAL 007 сообщил о прохождении NEEVA не в скорректированное ЕТА, а лишь после дополнитель­ной пятиминутной задержки, в 15.58 GMT, в дополнение к четырехминутной задержке, о которой уже было объявле­но, и к двум минутам опоздания KAL 007 с прибытием в NABIE по отношению к его компьютеризированному плану полета. Позиционный отчет KAL 007 был передан KAL 015 еще раз. И вновь было что-то странное в передаче. KAL 015 вызвал Анкоридж в 16.00.39, для того чтобы сообщить о проходе авиалайнером-«двойником» контрольной точки в 15.58. Двух минут и 39 секунд не достаточно, чтобы завер­шить процедуру передачи, которую я обрисовал выше. Тем не менее, как я полагаю, мы должны принять во внимание тот факт, что данные для отчета были предоставлены са­мим KAL 007. Сообщенная девятиминутная задержка по­сле NABIE была слишком странной для отчета, который был заранее заготовленным сообщением, посланным KAL 015 от имени KAL 007 без предварительных консультаций.

Как сказано выше, четыре минуты задержки могут быть приписаны более сильному, чем ожидалось, встречному вет­ру, который KAL 007 принял в расчет, вычисляя свою скор­ректированную ЕТА. Но как быть с другими пятью минута­ми? Они являются результатом дополнительного снижения скорости на 23 узла, что нельзя приписать метеорологиче­ским условиям. KAL 007 сообщил о прохождении NEEVA в 15.58. KAL 015 прошел ее в 16.02. Различие в 14 минут ме­жду ними при вылете из Анкориджа сократилось до двена­дцати минут в BETHEL и до одиннадцати минут в NABIE. Сейчас, в NEEVA, оно не превышает четырех минут. Могло бы показаться, что KAL 007 специально замедлил скорость на этом отрезке пути.

Советы сказали, что перед тем как войти в воздушное пространство Камчатки, самолет-нарушитель летел крыло к крылу с RC-135. Маршал Огарков дал детальное описа­ние рандеву и показал план полета двух самолетов на сво­ей карте во время пресс-конференции для западных жур­налистов 9 сентября 1983 года. Огарков сказал:

«Я особо хочу привлечь ваше внимание к тому факту, что южнокорейский самолет вошел в зону обнаружения со­ветских радарных систем в районе, который постоянно патрулируется американскими разведывательными само­летами, в особенностиRC-135.На этот раз мы обнаружи­лиRC-135в этом районе в 2.45 утра местного [камчатско­го. — М.Б.] времени 1 сентября. Как было зарегистрировано советскими радарными системами, на протяжении двух ча­сов он осуществлял здесь странное патрулирование. В 4.51 утра камчатского времени [15.41 GMT. — М.Б.] другой са­молет с отметкой, аналогичной той, которую оставляет RC-135,был обнаружен в том же самом районе и на той же самой высоте — 8000 метров. Самолеты приблизились друг к другу [вплоть до слияния их радарных отметок на экра­не. — М.Б.] и затем летели вместе некоторое время [около девяти минут. — М.Б.]. Затем один из них, как наблюдалось и ранее, взял курс на Аляску, но другой отправился в сторону Петропавловска-Камчатского. Естественно, командные по­сты советских ПВО сделали вывод, что к воздушному про­странству СССР приближается самолет-разведчик.

Тот факт, что два самолета летели достаточно близко, для того чтобы казаться одной радарной отметкой на про­тяжении десяти минут, предполагает, что самолет нуждал­ся в топливе и танкер RC-135 заправлял его.

Многие наблюдатели размышляли о причинах задержки KAL 007 на отрезке NABIE-NEEVA. Советы предположили, что сорокаминутная задержка, с которой KAL 007 покинул Анкоридж по отношению к своему первоначальному распи­санию, была сделана для более эффективной координации с последовательными проходами над Камчаткой и Сахали­ном американского спутника электронной разведки, кото­рый они называли Ferret D и который по международной терминологии оказался 1982 41 С. Движение этого спутника не кажется вероятной причиной задержки KAL 007 (или са­молета, который его имитировал) на отрезке NABIE-NEEVA. Траектория была полностью предсказуемой. Если бы целью была координация с KAL 007, изменения могли бы быть встроены в расписание самолета прежде, чем он вылетел из Анкориджа, а не «на ходу», как предположили это Советы.

Предполагалось также, что задержка KAL 007 на от­резке NABIE-NEEVA была сделана для того, чтобы обеспе­чить координацию с RC-135, который, как признали Соединенные Штаты, находился в этом районе некоторое время «на заданной орбите» и должен был дважды пересечь мар­шрут KAL 007. Если принять во внимание, что координация расписаний полета двух самолетов была необходимой, для RC-135 кажется проще прекратить описывать круги рань­ше, чем требовать от KAL 007 задержки полета на четыре минуты на отрезке NABIE-NEEVA, за которую ветер не не­сет ответственности. Тем не менее у нас нет полного отче­та об американских самолетах и их операциях в районе к юго-востоку от острова Карагинский и к северу от NEEVA. В военных операциях непредвиденные события часто при­водят к неожиданным задержкам. В этой связи, может быть, будет уместно напомнить, что на следующем отрезке пути NEEVA-NIPPI KAL 007 сообщил о прибытии в NIPPI, кото­рое показало скорость, превышающую ту, которая значи­лась в его полетном плане. Кажется, что он нагонял время, потерянное на предыдущем отрезке пути.

Говорили также, что KAL 007 замедлил свою скорость на отрезке NABIE-NEEVA намеренно, в надежде выглядеть как RC-135 на советском радаре. Если это было действи­тельно так, то у KAL 007 была бы причина лететь со ско­ростью RC-135 в 430 узлов, а не со своей нормальной ско­ростью от 480 до 500 узлов на 250-мильном отрезке пути между NEEVA и границей советского воздушного простран­ства. Факторы времени и расстояния в докладе о положе­нии KAL 007 должны были быть точными или почти точны­ми, если, как это было на самом деле, авиалайнер был готов прибыть вовремя в Ниигату. Если бы корейский авиалайнер летел со скоростью RC-135 первые 250 морских миль пути, немногим меньше половины полного расстояния своего по­следующего отрезка (между NEEVA и NIPPI), мы могли бы ожидать соответствующую скорость авиалайнера, отражен­ную в его позиционном отчете в NIPPI. Но доклад капитана Чуна о местоположении самолета в точке NIPPI показыва­ет среднюю скорость относительно земли на этом участке около 480 узлов, несмотря на встречный ветер со скоро­стью 50 узлов, что заметно больше 463 узлов, предусмот­ренных на этом отрезке пути его полетным планом.

Тем не менее мало оснований сомневаться в заявлениях Советов, что они идентифицировали самолет, направляю­щийся к Камчатке и упомянутый Огарковым как RC-135. Например, этот самолет летел на высоте 8000 метров (26 000 футов), на той высоте, которой придерживался RC-135 во время обычных миссий, а не на высоте 31 000 футов, на которой находился KAL 007, или на высоте 33 000 фу­тов, на которую ему было разрешено подняться сразу после прохождения контрольной точки NEEVA. Более того, при­ближающийся самолет летел со скоростью RC-135, а не со скоростью «Боинга-747».

Хотя другой из двух упомянутых Огарковым самолетов, встретившихся к юго-востоку от острова Карагинский, без сомнения, как сказали и маршал Огарков, и американцы, «взял курс назад к Аляске», не следует думать, что Сове­ты в последующем видели только одиночный самолет, иду­щий в западном направлении в сторону Камчатки. В отчете ИКАО 1993 года на страницах 48 и 50 напечатаны две совет­ские карты, каждая из которых показывает радарный след самолета, приближающегося к Камчатке с востока. Один из этих самолетов обозначен как «КЕ 007», а другой, как во­влеченный в операцию корейский авиалайнер, принимая во внимание тональность отчета — то есть историю об одном сбитом самолете-нарушителе.

Карты нарисованы в разных масштабах. Когда вы при­водите их к одному и тому же масштабу, становится очевид­ным, что два радарных следа самолетов, приближающихся к Камчатке, отличаются друг от друга и не могут относить­ся к одному и тому же самолету. Тем не менее это тоже не соответствует истине. Как станет ясно в главе 15, когда вы анализируете карты внимательно, то увидите, что они со­держат информацию о трех или четырех различных само­летах, приближающихся к Камчатке или уже пролетающих над ней. Из них два летят со скоростью, которую KAL 007 не смог бы достичь, один примерно со скоростью звука и дру­гой со скоростью намного выше скорости звука. На одной из карт оба маршрута помечены номером слежения 6065, что, как ясно из других свидетельств, означает: «военный, возможно вражеский».

Есть причины заключить, что ни один из этих маршру­тов, полученных по данным радаров, не относится к KAL 007. Он мог находиться на северном курсе, мог приближаться к Камчатке и мог пролететь над ней. Но у нас нет ника­ких доказательств того, что он это сделал. В обоих случа­ях, в отлете KAL 007 из Анкориджа и его полете через Бе­рингово море, мы видели несколько вещей, которые требу­ют объяснения. Почему его экипаж был отправлен в полет

из Анкориджа, несмотря на наличие другого экипажа? По­чему KAL 007 не послал свой собственный отчет о прохож­дении NABIE, когда он находился в радиусе действия антен­ны VHF на острове Св. Павла? Почему на траверзе NABIE его пилот говорил на корейском языке с самолетом, кото­рый находился севернее и который был, скорее всего, воен­ным? Почему он не послал свой собственный отчет о прохо­ждении NEEVA? Одна из гипотез, которую отчет ИКАО не смог проанализировать, заключается в том, что отклонение KAL 007 от предписанного курса было преднамеренным с самого начала.

Глава 15. КАМЧАТКА

Если KAL 007 проник в воздушное пространство Кам­чатки в 16.30 GMT, трудно поверить, что он мог бы сделать это в одиночку, без всякого эскорта, не будучи обнаружен­ным, перехваченным и сбитым. Если бы ему удалось это проделать, это означало бы, что на протяжении 38 минут он летел над советской территорией стратегического зна­чения, хорошо защищенной радарами и ракетами ПВО, и не был при этом перехвачен. Это не слишком похоже на правду. Во время своего полета над полуостровом KAL 007 должен был бы пройти не только рядом с военно-воздуш­ной базой в Петропавловске, но также над важной базой атомных подводных лодок и рядом сверхсекретных ракет­ных баз. Но по сравнению с самолетами и крылатыми ра­кетами, для противодействия которых была сконструиро­вана советская система ПВО, «Боинг-747» был чрезвычайно большой и относительно медленной целью. На самом деле он, вероятно, представлял собой самую большую радарную цель в небе. «Боинг-747» буквально выплескивается на эк­ран. Резонно удивиться, почему и как такая заметная ра­дарная цель могла двигаться не потревоженной в течение 38 минут, пересекая один из наиболее защищенных регио­нов Советского Союза. В дополнение ко всему советские ис­требители, способные достичь крейсерской высоты «Боин­га» менее чем за минуту, были подняты в воздух с авиаба­зы неподалеку от Петропавловска за восемь минут до того, как нарушитель пролетел близко к ней, но оказались не спо­собными его обнаружить.

Комментируя неудачную попытку русских перехватить нарушителя, Соединенные Штаты заявили, что это было ре­зультатом «плохого радара, плохих самолетов и плохих со­ветских пилотов» — и добавили к этому списку через не­сколько лет прошедший накануне шторм, который, как считалось, вывел из строя значительную часть советской ра­дарной системы. Результатом, как заявили США, стало то, что советские перехватчики не смогли подойти к корейско­му реактивному лайнеру ближе, чем на 20 морских миль. Тем не менее США никогда не утверждали, что следили за корейским авиалайнером в то время, когда он находился над Камчаткой. Они «наблюдали, как русские вели самолет», то есть, иначе говоря, фиксировали работу советского рада­ра. Но если русские знали, что их истребители находились в 20 морских милях от своей жертвы, приблизительно в од­ной минуте полетного времени, вполне в пределах не только радиуса действия радара, но и различимого визуально, они не могли бы потерпеть неудачу в перехвате самолета.

Более того, навигационные и габаритные огни на само­лете можно было видеть на расстоянии от 50 до 80 миль в середине ночи при безоблачном небе, в условиях, кото­рые наблюдались в то время над Камчаткой. Если совет­ские истребители находились только в двадцати милях от корейского лайнера, они, несомненно, могли бы заметить самолет. Даже с земли самолет был бы отлично виден не­вооруженным глазом, если предположить, конечно, что его навигационные огни были включены. Тот факт, что ни пи­лоты истребителей, ни наблюдатели с земли не видели их, может означать только то, что самолет, был ли это KAL 007 или какой-то другой самолет, летел с выключенными огня­ми. И это, в свою очередь, указывает на то, что он не был невиновным. Если бы это был авиалайнер, он должен был включить все свои позиционные огни, и в особенности про­блесковый маяк.

Если KAL 007 или его имитатор успешно пролетели над Камчаткой, только присутствие поблизости самолета — по­становщика помех EF-111 ЕСМ (самолета радиоэлектрон­ной борьбы, того же самого типа, которые были использо­ваны во время рейда на Триполи и для обмана иракских радаров во время войны в Персидском заливе) могло объ­яснить тот факт, что он не был перехвачен над полуостро­вом. Эти антирадарные самолеты перехватывают сигналы, излучаемые вражеским радаром, изменяют их и посылают назад таким образом, чтобы показать фальшивое эхо там, где нет никаких самолетов, в то время как настоящий само­лет защищен от обнаружения.

Города, поселки и аэропорты Камчатки были хорошо освещены и ясно видимы сверху. Это зрелище должно было бы встревожить пилотов KAL 007 и показало бы им, что они летят над землей, в то время когда они должны были находиться над водой. Над Камчаткой существует зона тур­булентности, которая тоже должна была подсказать экипа­жу KAL 007, что самолет находится не над водой. Мы не знаем, пролетал ли KAL 007 над Камчаткой или нет. Если пролетал, то трудно поверить, что его экипаж не понял, как опасно отклонился от своего курса. Еще труднее поверить, что он не был бы сбит, если бы не одновременное присутст­вие военного антирадарного самолета. Мы сомневаемся, что KAL 007 вообще пролетал над Камчаткой. Если его там не было, то на его месте, возможно, был самолет-имитатор.

Во время пресс-конференции 9 сентября 1983 года мар­шал Огарков заявил, что после полета крылом к крылу с другим самолетом нарушитель проник в воздушное про­странство Камчатки в 16.30 GMT на высоте 8000 метров (26 000 футов). Русские перехватчики были подняты в воз­дух по тревоге в 16.37 и безуспешно пытались его посадить. Самолет-нарушитель покинул Камчатку в 17.08 GMT, сле­дуя на высоте 9000 метров (29 000 футов).

Советский контр-адмирал позднее дал совсем дру­гую информацию о пролете над Камчаткой. Если тщатель­но проанализировать факты, то его отчет и другие совет­ские материалы о событиях подразумевают, что той ночью в этом стратегически важном регионе было отмечено об­ширное американское присутствие:

«Часто поблизости от Командорских островов нахо­дились две или три авианосные группы, которые посылали свои самолеты в направлении нашего воздушного простран­ства. Это была постоянная война нервов. Той ночью, 31 ав­густа, я находился на своем посту и наблюдал за происхо­дящим. Самолет выполнял свое задание у нашего побережья. Другой самолет приблизился к нему. Все предполагали, что это был воздушный танкер, сближающийся с самолетом разведчиком.

Но, к нашему удивлению, этот танкер, вместо того, чтобы повернуть на север, направился к югу и продолжал лететь вдоль международной трассы[ROMEO 20. — М.Б.], а самолет-разведчик оставался там же, где и был. Затем он внезапно исчез с наших радаров. Этот самолет, возмож­но, опустился на высоту около 3000 метров, где радар его не мог увидеть. Очевидно, что он сделал это специально.

Радары снова обнаружили его над Кроноцким заповед­ником. В этом районе находится горная гряда, и самолет должен был подняться выше, чтобы избежать столкнове­ния с горами. Один из офицеров объявил тревогу, и в воздух было поднято два перехватчика. Они направились к восто­ку, чтобы встретить нарушителя, приближавшегося с вос­точного направления. Они смогли поймать самолет-нару­шитель своими радарами, но потеряли его, когда он повер­нул над горами, и не смогли найти его снова. В воздух была поднята вторая пара перехватчиков, для того чтобы по­мочь первой паре, которая к тому времени уже достигла предельной дальности полета. Но нарушитель скрылся в на­правлении Охотского моря».

Другой очевидец этих событий, Алексей Кретинин, ко­торый служил на командном посту на Камчатке, опублико­вал отчет о происшествии в «Сибирской газете»:

«Мы подумали, что на наших радарных экранах в 04.59 [15.59GMT]появился самолет-заправщик. На военных кар­тах он был идентифицирован под номером 6065. В 05.25 [16.25GMT]он приблизился к границе. В 05.33 [16.33GMT] он нарушил наше воздушное пространство. Вторая пара пе­рехватчиков была поднята в воздух [это подразумевает, что первая пара уже была в воздухе. — М.Б.], но не смогла най­ти нарушителя.

Самолет-нарушитель неожиданно исчез с радарных эк­ранов, как только он вошел в наше воздушное пространст­во. Самолет появился на экранах через тридцать минут. На протяжении последних минут своего полета над полу­островом, когда он оставался видимым на экранах наших радаров, его преследовала третья пара перехватчиков».

Три отчета, принадлежащих маршалу Огаркову, адми­ралу Сидорову и Алексею Кретинину подразумевают, что к Камчатке приблизился и пролетел над ней не один самолет, а несколько. Внешне схожие, они отличались важными дета­лями. Прежде чем мы попытаемся вывести хотя бы общие заключения на базе всех доступных свидетельств о том, что произошло в то время над Камчаткой, давайте посмотрим, что две русские радарные карты, напечатанные на страни­цах 48 и 50 отчета ИАКО 1993 года (см. главу 14) могут до­бавить к нашим свидетельствам.

Прежде чем перейти к самой Камчатке, следует отметить, что карта на странице 48 отчета отражает события к юго-востоку от острова Карагинский, сильно отличающие­ся от тех, которые были показаны на схеме, использован­ной Огарковым на его пресс-конференции 9 сентября 1983 года. На схеме Огаркова показан RC-135, который следовал своему обычному маршруту, крыло к крылу на протяже­нии десяти минут с нарушителем, двигавшимся в юго-за­падном направлении и появившимся на советском радаре в 15.51 GMT. Напротив, карта на странице 48 отчета по­казывает RC-135, который, сойдя со своего обычного мар­шрута, направился к югу и пересек след самолета, летящего на юго-запад, через сорок минут после прохода этого само­лета. Как я показал в главе 14, то, что на самом деле про­изошло в точке рандеву, было, по всей вероятности, слож­нее, чем позволяют нам точно описать наши свидетельства. Эти проблемы позволяют лучше понять значение опубли­кованного Советами источника, который относится к со­бытиям на Камчатке.

На карте со стр. 48 показан след самолета, идущего в юго-западном направлении, который появился на экране со­ветского радара в 15.51 GMT, как и тот, который описывал Огарков, следуя каким-то «ломаным» курсом, неожиданно прерывающимся у восточного побережья Камчатки вско­ре после 16.26 GMT. В этой точке он все еще находился над международными водами и придерживался западного-юго-западного курса. Этот самолет не отмечен ни на карте на стр. 48, ни на карте стр. 50. Трасса обозначена «КЕ 007», но не может принадлежать корейскому авиалайнеру, поскольку средняя скорость этого самолета близка к сверхзвуковой.

Карта на стр. 48 этого отчета показывает второй радар­ный след, явно принадлежащий другому самолету, который был зафиксирован советским радаром в 16.32, рядом с тем местом, но не позади него, где прерывается первый след, за­тем второй след идет в юго-западном направлении, пересе­кает Кроноцкий полуостров на Камчатке и после краткого полета над водой поворачивает в глубь суши к северу от Пе­тропавловска. Его след заканчивается над побережьем Кам­чатки, которое на этой карте, в соответствии с правилами «добротной» картографии, передано черным цветом, закры­вающим дальнейший курс самолета. Курс, которым следовал этот самолет, мог быть продолжением второго (юго-восточ­ного) из двух следов, показанных на карте на стр. 50 отче­та. Последний начинается на восточном побережье, затем пересекает Камчатку, следуя юго-восточным курсом и вхо­дит в международное воздушное пространство над Охот­ским морем. Таким образом, уже эти карты иллюстрируют сложность того, что произошло над Камчаткой.

Но это еще не все. События на этой второй радарной траектории со стр. 50, как и все другие, обозначенные на кар­те, помечены от 19.51 до 21.28 московского времени, то есть от 16.51 до 18.28 GMT. Таким образом, события, обозначен­ные на карте, имели место позднее, чем те, которые промар­кированы в GMT, показанные на карте со стр. 48, продол­жавшиеся с 15.51 до 16.28 GMT. Хотя я не доверяю тому спо­собу, с помощью которого представлены данные на карте со стр.48, я полагаю, что вторые траектории на обеих картах не являются их продолжением, а представляют траектории двух разных самолетов, летевших с интервалом в один час.

Я должен здесь также объяснить, что постоянное мос­ковское (стандартное) время отстает на три часа от грин­вичского, а не на четыре часа, как указано в отчете ИКАО. Должно быть, ИКАО базировала свои записи на теории (простительной), что 31 августа советские военные исполь­зовали летнее время. Это не так. Я вернусь к этому предме­ту позже в этой главе и еще раз в главе 16.

След второго (идущего в юго-западном направлении) самолета, показанный на карте со стр. 50, пересекает Кам­чатский полуостров в юго-западном направлении и не мо­жет принадлежать KAL 007. Скорость этого самолета по данным радара, иногда падает до 240 узлов, но дважды уве­личивается до сверхзвуковой в 720 узлов, один раз к северу от военно-воздушной базы Елизово и один раз над Охот­ским морем к западу от советской авиабазы на острове Парамушир в Курильской гряде. Это, конечно же, говорит о том, что этот самолет был военным, возможно EF-111, и не делал никаких попыток выглядеть как KAL 007 или RC-135, дважды резко увеличив свою скорость, чтобы оторваться от преследования. И вновь факты указывают на события, ра­дикальным образом отличающиеся от официального отче­та о нарушителе-одиночке, неосмотрительно сбившемся с курса гражданском лайнере.

Первый (северо-восточный) след на карте со стр. 50 при­надлежит самолету, идущему курсом на юго-запад, который появился на экране советского радара в 19.51 по москов­скому военному времени (16.51 GMT), в ту же самую мину­ту, но только на час позже, как и первый самолет, маршрут которого показан на карте стр. 48. Курс ни одного из этих самолетов, следовавших на юго-запад, не идет по прямой (в отличие от курса гражданского самолета, который ведет его навигационная система, удерживающая курс между дву­мя контрольными точками). Тем не менее, как я уже сказал, оба курса — если, только изобразить их в одном масштабе — явно принадлежат разным самолетам. Как и второй след на карте со стр. 50, первый имеет порядковый номер слежения 6065, то есть «военный, возможно вражеский».

Вновь мы видим явно противоречивую природу свиде­тельств — и сложность событий, которые они описывают. Как и второй след на карте со стр. 48, первый след на карте со стр. 50 пересекает Кроноцкий полуостров, почти, но не точно час спустя после другого, но затем, в отличие от него, поворачивает к югу в сторону от суши, прежде чем исчез­нуть с экрана радара в 20.41 советского военного времени (17.41 GMT). Этот поворот к югу, в сторону от суши, похож на путь первого самолета, о котором упоминал адмирал, но, предположительно, был оставлен самолетом на час позже, чем те события, о которых он говорил. События, о которых говорит адмирал, похожи на последовательность, начавшую­ся в 15.51 GMT, а не во время «второго часа».

Только один из четырех (трех) самолетов, показанных на двух картах из отчета ИКАО 1993 года, пересекает Кам­чатку и входит в международное воздушное пространст­во над Охотским морем, следуя курсом, который мог бы привести его к Сахалину. Этот самолет, неправильно отме­ченный как «КЕ 007», для того чтобы укрыться от совет­ского радара, опускается на небольшую высоту у восточно­го побережья Камчатки. Он мог затем пересечь Камчатку, но, если это так, на обеих картах не указан его дальнейший маршрут. Первый (северо-восточный) след, показанный на карте со стр. 50, как я уже упоминал, пересекает Кроноцкий полуостров и затем поворачивает в сторону моря. Та­ким образом, у нас налицо самолеты, входящие в воздуш­ное пространство над Камчаткой, некоторые из которых, по всей вероятности, не следуют далее к Сахалину. И, как уви­дит далее читатель в главе 16, появятся самолеты, входящие в советское воздушное пространство над Сахалином, неко­торые из которых не пересекали Камчатку.

На этих двух картах русского происхождения мы ви­дим, как самолеты исчезают из поля зрения радара, пред­положительно, благодаря тому, что они опускаются на вы­соту ниже 9000 футов и не появляются на картах вновь, есть также самолеты, неожиданно возникающие на высоте действия радара без видимых прецедентов на карте. Мож­но очень легко добиться такого эффекта, если вы играете в какие-то игры. Самолет может лететь на высоте ниже 9000 футов и неожиданно поднимается на высоту, где его ви­дит радар. Два самолета могут летать близко друг от друга, чтобы казаться единой отметкой. Таким образом, в то вре­мя больше самолетов пролетали над Камчаткой и у ее бере­гов, чем у нас есть свидетельств. Русские, вероятно, распо­лагали другими радарными данными, чем те, которые они дали ИКАО, но на поверхности свидетельства были пред­ставлены таким образом, чтобы прямо не противоречить официальной (один нарушитель, один пуск ракеты) версии событий. В то же самое время антирадарные помехи, по­ставленные американским самолетом, могут временами по­казывать пролет большего числа самолетов, чем их было на самом деле.

Зная о возможных неточностях, что можно сказать о самолетах, пересекающих Камчатку на основании тех заяв­лений, которые я уже цитировал и на основании этих ра­дарных карт? Во-первых, кажется вероятным, что самолет, идущий юго-западным курсом, летел с точки юго-восточнее острова Карагинский и к северу от путевой точки NEEVA и вошел в советское пространство у восточного побере­жья Камчатки примерно в 16.30 GMT, затем пересек Кам­чатку, покинул воздушное пространство полуострова около 17.08 GMT и вошел в международное воздушное простран­ство над Охотским морем, направляясь к Сахалину. Имен­но так, по официальным советской и американской истори­ям, сделал KAL. Первая часть такого пути совпадает с тем, которым следовал первый самолет (летящий с северо-вос­тока), показанный на карте со стр. 48, хотя он летел с боль­шей скоростью, чем указал Огарков, или с большей скоро­стью, чем был способен лететь KAL. В ноябре 1992 года президент Ельцин передал родственникам погибших граждан США и представителям южнокорейского правительства до­кументы, предположительно, относящиеся к KAL 007, вклю­чая советскую карту, которая, как было сказано, базирова­лась на курсовых данных, записанных цифровым полетным магнитофоном. На ней показан самолет, летящий из Анко­риджа (возможно, с авиабазы Элмендорф) к Сахалину, где он, предположительно, был сбит.

Второй или, менее вероятно, даже третий самолет-на­рушитель, идущий на юг, должно быть, летел в целом похо­жим курсом и пересек полуостров Камчатка примерно в то же самое время, то есть в 16.00 GMT. Заставляет задуматься тот факт, что Кретинин, который много внимания отводит подробностям, указывает время, в которое тот самолет, ко­торый он описывает, появился на экране советского радара и пересек воздушную границу. Нарушитель, о котором го­ворит адмирал (или второй нарушитель, о котором он упо­минал), вновь появился на радарных экранах в то время, когда он пролетал над Кроноцким заповедником, находя­щимся относительно близко к побережью, в то время как Кретинин указывает на то, что самолет вновь правился на радарах спустя тринадцать минут, что дает нам место само­лета в 94 морских милях от восточного побережья Камчат­ки, далеко за пределами заповедника.

В этой связи я принимаю во внимание ссылки на то, что и Кретинин, и адмирал относились к самолету, о кото­ром они говорили (по крайней мере, первому из них) как к «заправщику», имея в виду самолет, который первоначально советская ПВО считала заправщиком. Никто из них, я уве­рен, не думал, что кто-либо пошлет самолет-танкер через полуостров Камчатку в таких условиях, что было бы бес­смысленно. Посылка одного или двух RC-135 в сопровож­дении одного или нескольких EF-111 была бы совсем дру­гим делом, хотя демонстрировала бы высокий уровень вра­ждебности.

Я уже упоминал доказательство того, что был и вто­рой тур событий в небе Камчатки (17.30 GMT). Этот вто­рой тур событий над Камчаткой имел место в то же самое время, как и первый тур вторжения в воздушное простран­ство Сахалина. Этот фактор наверняка произвел впечатле­ние на советское высшее командование своей серьезностью и масштабом действий, которые были предприняты амери­канцами. В качестве нового доказательства того, что на са­мом деле существовал второй тур событий над Камчаткой, я опишу события, которые происходили в то время и о ко­торых у нас есть и данные радара, и показания очевидцев.

Если мы посмотрим на карту на стр. 50 отчета ИКАО 1993 года, то увидим прямо к югу от небольшого залива, на котором расположен Петропавловск, сплетение интересных радарных следов, которые сконцентрированы вдоль оси северо-восток — юго-запад. Они отмечают трас­сы полета советских перехватчиков 544 и 543. Перехватчик 544, который взлетел первым, поднялся на высоту, на кото­рой его зафиксировал радар, незадолго до 20.46 московско­го военного времени. На тот факт, что это означает 17.46 GMT, а не 16.46 GMT и, таким образом, относится к нару­шителям этого часа, а не предыдущего, указывает следую­щий ниже отчет очевидца.

Об этой истории упоминает Андрей Иллеш в своей книге «Загадка черных ящиков». Она не только помогает точно установить время, но представляет существенный ин­терес и сама по себе.

Майор Кашин был пилотом, на Камчатке и был рас­квартирован на авиабазе Елизово, неподалеку от Петропав­ловска. Он получил приказ на взлет перед самым рассветом [выделено мной. — М.Б.)

Это соответствует первой зафиксированной позиции 544 в 17.46 GMT, и дальнейшие комментарии Казмина ука­зывают на то, что он мог быть пилотом 544-го. Если это не так, то совершенно ясно, что он взлетел почти в то же самое время. В тот день восход на Камчатке наблюдался в 18.00-GMT на уровне моря и в 17.40 GMT на высоте 8000 мет­ров. Если бы он взлетел намного раньше, чем за несколько минут до 17.46 GMT, это не могло бы, повторяю, не могло бы считаться «перед самым рассветом».

«Через несколько минут Казмин уже находился в воздухе. Курс 120, к Тихому океану, высота 8500 метров. После пере­сечения береговой линии Казмин услышал по радио, что пи­лот Емельянов тоже взлетел и резервная пара приведена в состояние боевой готовности. Радио Казмина было настрое­но на частоту контроля за полетами, и он слышал приказ на взлет. Но он также хотел связаться с землей и запро­сить инструкции, поэтому он попросил штурмана сделать это с помощью, его собственного радио».

Здесь мы видим, что Казмин летел на МиГ-31, который, в отличие от МиГ-23 или Су-15, пилотируется экипажем из двух человек. В то время МиГ-31 был самым последним, все еще секретным истребителем с превосходной электроникой.

Только спустя несколько лет Советы признали, что МиГ-31 вообще существует.

Когда Казмин находился на расстоянии 220 км от сво­ей базы, прямо перед собой он увидел темный сигарообраз­ный силуэт. Самолет летел с погашенными огнями. Казмин просигналил ему своими навигационными огнями. Обыч­но он летел с навигационными огнями, включенными на 30% мощности, чтобы экономить энергию и не ухудшать ночного зрения. Он переключил свои навигационные огни на 100% мощности несколько раз, но не получил никако­го отклика от нарушителя. Затем он несколько раз вклю­чил и выключил свои посадочные огни, но вновь без вся­кого результата. Наконец Казмин попросил землю осветить нарушителя прожекторами, но не получил никакого отве­та с земли на свой запрос. После этого у него стало кон­чаться топливо и ему пришлось возвращаться, не предпри­няв никаких действий. Он наблюдал нарушителя около 20— 30 секунд.

На следующий день после разбора полетов с участием высокопоставленных военных из Хабаровска Казмину позво­нил сам маршал Огарков, который спросил его: «Почему вы не сбили этот самолет?» Казмин ответил: «Потому что у меня не было приказа». Маршал Огарков был рассержен и ска­зал: «Я не спрашиваю вас, получали вы какие-нибудь прика­зы или нет, я спрашиваю вас, почему вы его не сбили».

Маршал Огарков был в то время начальником советского Генерального штаба. Он знал о сложности и угрожающей при­роде событий, которые происходили над Камчаткой во время этого столкновения, и был уверен в том, что Казмину следова­ло бы сбивать любого нарушителя, который оказался бы по­близости. Сложнее ответить на вопрос, почему встреча Каз­мина с сигарообразным самолетом произошла так внезапно.

Начать с того, что Казмин увидел «сигарообразный силу­эт» прямо перед собой совершенно неожиданно и наблюдал его в течение 20—30 секунд. Очевидно, он не ожидал, что уви­дит этот самолет. То есть, иначе говоря, наземный контроль ничего ему не сказал. Он не знал, что это было, и отнесся к этому самолету как к неизвестному, который мог оказаться и советским. Он сказал маршалу, что «у него не было приказа», под чем он понимал, по всей вероятности, что у него не было приказа, относящегося к этому конкретному самолету.

Ясно, что ему и Емельянову были даны специфические приказы иного сорта. Если бы они были пилотами пере­хватчиков 544 и 543, радарные следы которых показаны на карте со стр. 50 и отражают достаточно продолжительные полеты вдоль оси северо-восток — юго-запад, прямо к югу от Петропавловска, их задача, без всякого сомнения, заклю­чалась в том, чтобы патрулировать в воздухе для защиты важной военно-морской базы. То есть, иначе говоря, их мис­сия не имела никакого отношения, по крайней мере перво­начально, ко второму самолету-нарушителю, который, как показано на карте со стр. 50, следовал севернее. Наземный контроль, руководя полетом двух перехватчиков, защищав­ших Петропавловск, вполне мог быть не тем, который пер­воначально отслеживал самолет-нарушитель, находивший­ся значительно севернее города и следовавший курсом с се­веро-востока на юго-запад.

После разворота в конце западного «плеча» перехват­чик 544 мог вполне неожиданно заметить нарушителя, ко­торый сблизился с ним почти на встречных курсах в 21.06 московского военного времени (18.06 GMT). Нарушитель за четыре минуты до этого увеличил скорость до сверхзвуко­вой и пронесся мимо. Тем не менее это место находилось не в «220 км от базы», как Казмин сообщил Иллешу. Более того, «сигарообразный силуэт» который упоминал Казмин, похож, скорее, на RC-135 («Боинг-707»), а 707-й не мог, ко­нечно же, лететь на такой скорости. Как я предположил ра­нее, самолет-нарушитель, летящий со сверхзвуковой скоро­стью, мог вполне быть EF-111, форма которого не похожа на сигарообразную.

Если это столкновение, которое нашло свое отражение на карте, не произошло с Казминым и он не был пилотом 544-го, тогда события, о которых он рассказывает, произош­ли где-то совсем в другом месте в то же самое время с дру­гим самолетом-нарушителем, входившим в состав второй волны.

Во время моего расследования я интервьюировал пол­ковника запаса Привалова, который служил на Камчатке с генералом, командующим военным округом во время со­бытий, связанных с KAL 007, и являлся также его другом. Когда я говорил с ним, Привалов находился в Париже в качестве собкора «Правды». Он процитировал слова сво­его друга, командующего военного округа, который сказал, что советская разведка оценила действия американцев той ночью как «репетицию массированного вторжения». Чита­тель увидит в следующих главах некоторые другие причи­ны, которые привели Советы к этому выводу. Но то, что случилось на Камчатке, включая неожиданность и маски­ровку, координацию с разведывательным спутником, про­леты и другие нарушения границ самолетами-разведчиками и постановщиками помех и сами события, занявшие около двух часов, — все это было частью той угрожающей карти­ны, которую видели Советы.

Глава 16. БОЙ НАД САХАЛИНОМ

Для американцев, даже для тех, кто не верит официаль­ной версии событий, крайне трудно признать, что между со­ветскими и американскими военными самолетами произош­ло серьезное столкновение, окончившееся потерями с амери­канской стороны, столкновение, которое оставалось секретом все эти годы. Их колебания понятны. Но они не согласуются с тем, что показывает мое расследование. В 10-й главе я об­суждал характер обломков и места гибели самолетов, ука­зывающих на такое вооруженное столкновение. В этой гла­ве я упомяну и детально объясню доказательства перехва­тов и уничтожения самолетов над Сахалином.

В своей книге «Target is Destroyed» Сеймур Херш утвер­ждает, что KAL 007 оставил советское воздушное простран­ство над Камчаткой в 01.58 по токийскому времени, то есть в 16.58 GMT, хотя он не приводит источник своей информа­ции. Поскольку он принимает 16.30 GMT в качестве време­ни входа в воздушное пространство Камчатки, его цифры подразумевают, что KAL 007 пересек Камчатку со средней скоростью относительно земли 586 узлов. Учитывая встреч­ный ветер над полуостровом, дующий со скоростью 50 уз­лов, это означало бы, что самолет летел со скоростью 636 узлов, или 1.058 Mach, с которой «Боинг-747», очевидно, ле­теть не может. Если время входа, указанное Хершем, отно­сится к реальному самолету, это может быть только сверх­звуковой, иначе говоря, военный самолет, или, в противном случае, в проходе над Камчаткой участвовали два самоле­та, и, таким образом, время входа в воздушное пространств во Камчатки относилось к одному самолету, а время выхо­да — к другому. Пройдя над Камчаткой, KAL 007, как нам сказали, пересек Охотское море и еще раз вошел в совет­ское воздушное пространство над Сахалином. Но в целом курс KAL 007 от Берингова до Японского моря и до мес­та гибели западнее Хонсю остается неопределенным. Ясно только то, что ряд самолетов нарушили советское воздуш­ное пространство над Сахалином, некоторые из них пере­секли Камчатку, а некоторые — гряду Курильских островов к югу от нее.

В главе 3 мы видели: то, что произошло над Сахалином, согласно информации американского правительства, очень сильно отличалось от отчета о тех же самых событиях, ко­торый был дан японским правительством. Это привело нас к пониманию того, что в полете участвовало несколько на­рушителей. Мы располагаем сейчас обширной информаци­ей, накапливавшейся с первых дней расследования и проис­ходящей из следующих источников: японского заявления о взрыве в 18.29 GMT и сопровождающей его радарной кар­те JDA, свидетельств моряков «Чидори Мару», серии статей «Известий» и приведенных в ней высказываний очевидцев, и, наконец, русских записей переговоров в воздухе, появив­шихся в качестве приложения к отчету ИКАО, опублико­ванному в июне 1993 года.

Японское и американское заявления в целом, и в осо­бенности радарные карты JDA и лента Киркпатрик, настоль­ко отличаются друг от друга, что их невозможно хоть как-то согласовать. Статьи в «Известиях», как кажется, рассказы­вают нам официальную американо-советскую историю. Тем не менее обилие деталей в заявлениях свидетелей позволяет нам выделить несколько эпизодов преследования и уничто­жения самолетов-нарушителей разными пилотами-истреби­телями и находки нескольких различных остовов советски­ми водолазами на различных участках морского дна у бере­гов Сахалина. Тем не менее именно российские документы, переданные ИКАО для отчета 1993 года и приложенные к Информационному сообщению № 1, дают наиболее драма­тическое доказательство масштабов сахалинских событий и позволяют нам понять очевидные противоречия между японскими и американскими данными.

Большинство российских документов являются транс­криптами переговоров между различными наземными ко­мандными постами на Сахалине, начиная от главноко­мандующего авиацией Дальневосточного округа генера­ла Каменского вплоть до офицеров более низкого ранга. В действительности российские документы ярче всего об­наруживают, что события начались в четыре часа по са­халинскому времени и продолжались без перерыва поч­ти три часа, до тех пор, пока в 06.49 не взошло солнце. Пилот Осипович, как и пилот 805-го, сбили по наруши­телю несколькими минутами ранее и приземлились неза­долго до восхода солнца. Российский транскрипт дает нам доказательства нескольких нарушений, перехватов и при­менения по нарушителям оружия, которые происходили за достаточно долгий период времени, поскольку совет­ские АВАКСы и подкрепления, посланные с материка, ус­пели подойти к Сахалину и вступить в бой. Иначе говоря, транскрипты дают нам доказательство крупномасштабных военных столкновений, интенсивность которых подтвер­ждается материальными и документальными источника­ми, которые я рассматриваю в других главах. Достовер­ность интерпретации того, что случилось на самом деле, таким образом, основывается на фактах.

Но когда мы приступаем к написанию связного расска­за о том, что произошло над Сахалином, мы встаем перед трудной задачей. Несмотря на изобилие свидетельств, они носят фрагментарный характер. Более того, время, указан­ное в транскриптах, было в значительной степени фальси­фицировано. Временные отметки охватывают последова­тельность событий, которые на самом деле происходили на протяжении более трех часов и обработаны таким об­разом, чтобы доказать, что на самом деле события заняли около двух часов. Такая обработка допускает упоминание значительного числа перехватов при одновременном созда­нии впечатления, что все эти сообщения относятся к пере­хватам только одного самолета — корейского лайнера. Эта фальсификация была выполнена двумя способами: во-пер­вых, драконовским редактированием русской записи пе­реговоров вместе с неправильной расстановкой времен­ных отметок, для того чтобы затруднить датировку самых больших по объему кусков; во-вторых, неверным перево­дом ИКАО в GMT сахалинского времени, которое исполь­зовалось в транскриптах переговоров самолетов с землей, а также московского военного (стандартного) времени, ко­торое использовалось при датировании переговоров меж­ду наземными центрами.

В любом случае, фальсификации и русских, и ИКАО име­ли эффект минимизации, чем преувеличения масштабов столкновения. Даже если русские скрыли информацию о по­ловине всех произошедших событий, они оставили достаточ­но свидетельств, чтобы документировать ее вторую часть.

Хотя временами трудно решить, имело ли место дан­ное событие в начале или конце периода (приведенные ми­нуты кажутся правильными, но часы могут быть верны­ми, а могут быть и нет), данных обычна достаточно, что­бы соотнести событие с тем местом, где оно происходило на самом деле. Это можно проиллюстрировать на следую­щем примере.

В 17.48 UTC (04.48 по сахалинскому времени) полков­ник Новоселецкий, который только что прибыл на свой командный пост в Смирных, получает информацию от лейтенанта Козлова с Сокола о том, что истребитель 805 взлетел с аэродрома в Соколе и что цель 6065 находится в 200 км к востоку от мыса Терпения, следуя курсом 240 гра­дусов. Он также был проинформирован о том, что коман­да, обслуживающая радар Депутата, не может вести цель с помощью своего оборудования, и им нечего еще показать на ситуационной карте, потому что вызванные военнослу­жащие, обслуживавшие картопостроители (плоттеры), еще не прибыли.

Предположительно, в то же самое время, тот же самый истребитель 805 получает от того же самого Депутата ин­формацию о том, что цель находится на азимуте 60 граду­сов от Сокола и на расстоянии 440 км от него. Мы можем только гадать, каким образом он мог послать это сообще­ние, поскольку его оборудование не могло следить за целью, и не было даже возможности наносить курс на карту, по­скольку «военнослужащие, обслуживавшие плоттеры, еще не прибыли». Это также позволяет определить расстояние от мыса Терпения до цели в 264 км, вместо 200, и положе­ние к северо-востоку, а не к востоку.

Загадка разрешается, если мы посмотрим на время, ко­гда Депутат сделал свое сообщение, а именно в 05.48 по ме­стному сахалинскому времени. Это 18.48 UTC и на час поз­же времени, когда состоялся телефонный разговор Козлова с Новоселецким (в 17.48 UTC). Мы находим, таким обра­зом, что истребитель 805 совершил две миссии, с разрывом в час, преследуя двух разных нарушителей. Как мы увидим ниже, это был, без всякого сомнения, единственный само­лет, который смог бы это сделать.

Русские документы также содержат транскрипт перего­воров летчиков и наземного контроля, который посол Кир­кпатрик представила в Совет Безопасности ООН, так на­зываемую ленту Киркпатрик. Но с одним различием. Вре­мя, приведенное в русском транскрипте переговоров земли с летчиками, дано сахалинское. Все записанные перегово­ры на самом деле состоялись на один час позднее, чем те же самые события, которые датированы в GMT на ленте Кир­кпатрик. В том месте, где истребитель 805 объявляет: «Цель поражена» в 18.26.22, русский транскрипт датирует тот же самый рапорт об уничтожении цели истребителем 805 в 06.26.01 ( 19.26.01 GMT). Поскольку истребитель 805 при­землился в 06.45 (19.45 GMT), всего за 4 минуты до восхо­да солнца в 06.49 (19.49 GMT), в русском транскрипте вре­мя указано правильное, а на ленте Киркпатрик — неверное, с разницей в 1 час. Эта запись, которая объявлена как со­ответствующая моменту открытия огня по корейскому лай­неру, указывает на события, которые произошли на самом деле через час после того, как KAL 007 покинул воздушное пространство Сахалина.

Сейчас мы понимаем, почему американская версия так сильно отличается от японской: она произошла на час поз­же. Для простоты давайте назовем события, отраженные на японской радарной карте, «первым часом» и на ленте Кир­кпатрик — «вторым часом», хотя их общая продолжитель­ность составляет около 3 часов. Понимание того, что мы имеем дело с двумя последовательностями событий дает нам ключ к расшифровке сложных и противоречащих друг другу показаний и позволяет реконструировать события воздушной битвы над Сахалином.

(Примечание: время в приведенной ниже реконструк­ции указано сахалинское. Для того, чтобы получить япон­ское время, нужно вычесть два часа. Для того, чтобы полу­чить GMT (UTC), нужно вычесть 11 часов. Например, 05.00 часов сахалинского времени — это 03.00 по японскому и 18.00 часов по гринвичскому GMT (UTC).

Серия статей в «Известиях» содержит детальные свиде­тельства участников и очевидцев событий. Первый взгляд на то, что произошло той ночью над Сахалином, дан Ива­ном К., полковником запаса. Он командовал постом ПВО на Сахалине. Мы должны все время помнить, что слова совет­ских свидетелей приведены только по поводу некоторых со­бытий и так, как будто существовал только один наруши­тель, KAL 007. Кроме того, мы отобрали реальные события и составили сценарий, совместимый с полетным расписа­нием KAL 007. Сравнение с другими свидетельствами по­зволяет расставить события по своим местам. Иван К. со­общает следующее:

«В ночь с 31 августа на 1 сентября 1983 года В. Поно­марев исполнял обязанности дежурного офицера на Сахали­не. Когда нарушитель покинул Камчатку, по тревоге были подняты дополнительные силы. В тот момент, когда на­рушитель находился над Охотским морем, он был обнару­жен радаром ПВО на Сахалине. Была объявлена боевая тре­вога уровня 1, и на двух авиабазах перехватчики были под­готовлены к взлету. Первые два перехватчика поднялись в воздух со Смирных и приблизились к «Боингу» когда еще стояла ночь. Пилоты не смогли определить тип самолета. У истребителей со Смирных стало кончаться топливо, и из-за тумана они вынуждены были сесть в Южно-Сахалин­ске. В этот момент в воздух поднялась другая пара истре­бителей с Сокола, чтобы заменить первую пару. Один из этих самолетов пилотировал Геннадий Осипович».

Странно, что у двух истребителей со Смирных, МиГ-23, так рано кончилось горючее — в 05.46, в то время, которое русский транскрипт дает как момент взлета Осиповича, — после столь короткой миссии и они совершили аварийную посадку в Южно-Сахалинске, на расстоянии более 300 км от их собственной базы. Это особенно странно потому, как мы увидим ниже, что эти самолеты были снабжены допол­нительными топливными баками. Характеристики МиГ-23 хорошо известны. Из всех советских самолетов это один из самых известных на Западе. Всего их было построено бо­лее 10 000, и часть из них была экспортирована во многие страны мира. МиГ-23 — это самолет с изменяемой геомет­рией крыла с большей продолжительностью полета. Писа­тель Билл Гюнстон, бывший британский пилот, описывает характеристики МиГ-23 таким образом:

Рис.13. Некоторые события первого часа воздушной битвы над Сахалином. Траектории других самолетов, нанесенных по данным транскриптов переговоров, см. также на рис. 16

— Радиус боевого применения самолета, оснащенного четырьмя ракетами воздух-воздух, составляет 530 миль.

— Радиус боевого применения самолета, оснащенного 800-литровым вентральным подвесным топливным баком при тех же самых условиях составляет 700 миль.

— Радиус боевого применения самолета определяет­ся временем, необходимым для набора определенной высо­ты на полной скорости без использования форсажа, 10-ми­нутного воздушного боя в районе цели с использованием форсажа, временем пуска ракет и временем возвращения на базу.

— 800-литровый вентральный подвесной бак использу­ется только во время взлета и набора определенной высо­ты. Бак сбрасывается сразу же после взлета.

— МиГ-23 может быть также оснащен подкрыльевыми баками, которые значительно увеличивают его дальность, но приводят к серьезному снижению скорости и способно­сти маневрировать. Они должны быть сброшены перед пе­ремещением крыльев ближе к корпусу.

Именно эти подкрыльевые топливные баки представ­ляют особый интерес. Те МиГ-23, которые взлетели со Смирных, были оснащены всеми тремя. Мы должны иметь в виду, что эти самолеты имели значительно больший ра­диус, чем подразумевается в сообщении полковника ПВО, опубликованном в «Известиях». Если предположить взлет без вентрального подвесного бака, радиус действия МиГ-23 в 850 км означает, что самолет может лететь к цели, находя­щейся от него в 850 км, принять участие в воздушном бою продолжительностью 10 минут (с использованием форса­жа), пролететь 850 км и вернуться на базу, сохраняя неко­торое количество топлива в баках. Это означает, что такие самолеты могут находиться в воздухе, по крайней мере, два часа. Если истребители были оснащены всеми тремя под­весными баками, как это имело место в нашем случае, они могли находиться в воздухе на протяжении трех часов. Ис­ходя из этого, мы видим, что они должны были подняться в воздух около 02.45.

У нас есть подтверждение посадки в Южно-Сахалинске из других источников. В своей книге Иллеш цитирует сло­ва штурмана, служившего на Соколе:

«В 9 часов утра 1 сентября 1983 года, доложив о прибы­тии и заступив на дежурство, я был удивлен, когда увидел, что все истребители исчезли и стоянка пуста. Я спросил дежурного, который сказал мне, что этой ночью был сбит самолет и два МиГ-23 из Смирных приземлились в Хомутово, аэропорту Южно-Сахалинска».

Что касается Осиповича, мир узнал о нем из известин­ского цикла статей. Он заменил майора Казмина в роли пи­лота, который сбил KAL 007. Осипович не был пилотом ис­требителя 805, который был также назван самолетом, сбив­шим корейский авиалайнер, а летел на новеньком МиГ-31 номер 804. Истребитель 805 был также, скорее всего, МиГ-31, а не Су-15, как об этом было заявлено ранее.

Осипович начал свое интервью в «Известиях» с вос­поминания о недавнем нарушении советского воздушного пространства вооруженными военными самолетами США. 4 апреля того года (1983) две эскадрильи истребителей с авианосцев «Мидуэй» и «Энтерпрайз» нарушили советское воздушное пространство над островом Зеленый в Куриль­ской гряде. Они проникли более чем на 30 км в глубину со­ветской территории и в течение 15 минут практиковались в заходе на наземные цели. В тот раз советские перехватчики в воздух не поднимались. Чувствуя, что это была преднаме­ренная провокация, командующий авиабазой держал свои самолеты на земле. Генерал Третьяк, командующий Даль­невосточным военным округом, спросил позже командую­щего авиабазой:

— Почему вы не подняли самолеты по боевой тревоге?

— Потому что я не хотел начинать войну. Это мог­ло вылиться в крупный вооруженный конфликт, и мне по­казалось, что я не могу рисковать началом полномасштаб­ной войны.

— Кто-то другой, в отличие от вас, мог бы об этом не подумать.

У командира авиабазы были все основания беспокоить­ся о начале Третьей мировой войны, связанной с началом американских провокаций в западной части Тихого океа­на. Полеты над советской территорией, упомянутые Осипо­вичем, были частью более широких операций. Весной 1982 года две авианосные группы прошли в море перед самым Петропавловском и вышли в Охотское море, на берегах ко­торого располагались базы советских ракетных подводных лодок, основного компонента советских сил сдерживания. Весной 1983 года три американские авианосные группы в сопровождении бомбардировщиков В-52, АВАКСов, истре­бителей F-15, подводных лодок и противолодочных само­летов впервые появились в обычных районах патрулиро­вания советского подводного флота. Авианосец «Мидуэй», соблюдая все меры предосторожности, с выключенными ра­диопередатчиками и всеми электронными системами, во­шел в советские территориальные воды неподалеку от Пе­тропавловска.

Командир авиабазы не был наказан за свои действия. Существуют свидетельства, что в июне того же года в том же самом районе имели место массовые и постоянные на­рушения советского воздушного пространства истребителя­ми, базировавшимися на американских авианосцах. Мы не знаем, какие уроки были извлечены Соединенными Штата­ми из этих инцидентов и из отсутствия советской реакции. Возможно, американцы подумали, что не последует ника­кой реакции и на провокацию 31 августа. Если это так, они совершенно недооценили уроки, которые Советы извлек­ли из событий апреля и июня. К 31 августа русские размес­тили в этом районе МиГ-31, дав пилотам разрешение по­кидать самолеты, для того чтобы увеличить их боевой ра­диус действия, а также приняли другие подготовительные меры и были полны решимости энергично реагировать на новые провокации.

16 августа, когда Осипович вернулся из отпуска, его полк находился на боевом дежурстве и не использовал больше МиГ-23, а был оснащен новыми и более мощными МиГ-31. В то время МиГ-31 был самым современным из всех советских истребителей. Этот самолет, способный достичь тройной скорости звука, был оснащен чувствительным ра­дарным оборудованием, которое позволяло ему атаковать воздушные и наземные цели, а также крылатые ракеты.

На протяжении еще 10 лет русские отказывались публич­но признавать, что МиГ-31 вообще существует. Осипович, как опытный пилот, прошел переподготовку в ходе четы­рех полетов с инструктором и теперь летал на этом новом самолете.

В свете этого показания Осиповича о том, что он про­шел переподготовку на МиГ-31, должны быть достаточны сами по себе. Тем не менее, по этому предмету существует столько дезинформации, запущенной Соединенными Шта­тами, ИКАО и Россией, которые, каждый по своим причи­нам, хотят заставить нас поверить, что Осипович летал на Су-15, что нужно дополнительное свидетельство для под­держки его слов.

В номере «Известий» от 23 мая 1991 года, на стр. 6, опубликовано интервью с другим очевидцем, полковни­ком А. Захарченко. В 1983 году полковник Захарченко был собственным корреспондентом газеты «Красная Звезда» по Дальнему Востоку. Через несколько часов после катастрофы он получил из Москвы приказ не посылать никакой неза­шифрованной информации, но продолжать ее собирать до тех пор, пока ее нельзя будет безопасно передать. Днем 4 сентября 1983 года он получил телеграмму от капитана В. Фирсова, главы информационной службы газеты, который попросил его связаться с начальником штаба Дальневосточ­ного округа, где для Захарченко было получено закодиро­ванное сообщение. Это было сообщение от начальника Ген­штаба, которое давало ему разрешение проинтервьюировать пилота и штурмана, которые принимали участие в уничто­жении нарушителя.

Именно этот отрывок содержит важную информа­цию — упоминание о штурмане. В 1983 году МиГ-31 был единственным двухместным боевым самолетом, команда которого состояла из пилота и штурмана. МиГ-23 и Су-15 были одноместными самолетами. 52-минутная видеопленка, отредактированная Иллешем и показанная по российскому телевидению в 1992 году, содержит фотографии, снятые по­сле этого события на Соколе, на которых полковник Оси­пович стоит на фоне самолетов, выстроившихся на летном поле. Все эти самолеты являются МиГ-31.

Первый час

31 августа Осипович заступил на боевое дежурство на своем МиГ-31. Должность замкомандира полка делала его вторым лицом в полку. Он был также самым опытным пи­лотом на базе. Он решил, что будет находиться в боевой готовности уровня 3, что означало, что ему не нужно пока надевать летное снаряжение. Он мог оставаться в казарме, но должен был быть готовым подняться в воздух в преде­лах десяти минут. После обеда он посмотрел немного теле­визор и вздремнул. В то время, как он спал, нарушители по­дошли ближе, и мы можем проследить за ходом последую­щих событий.

02.45(приблизительно)

Два МиГ-23, оснащенные подкрыльевыми топливными баками, взлетают со Смирных и следуют на северо-восток над Охотским морем. Время, которое я здесь указал, рассчи­тано исходя из количества топлива, которое они несли, и из того времени, когда, как мы знаем, топливо стало подходить к концу (см. ниже). В 02.45 самолет-нарушитель, следовав­ший курсом на юго-запад, который, как упоминает Огарков, находился к юго-востоку от острова Карагинский, еще не появился на экране советского радара. На советской карте-приложении к отчету ИКАО 1983 года к северу от Охотско­го моря изображен американский самолет-разведчик RC-135. Миссии RC-135 могут продолжаться на протяжении два­дцати часов. Если RC-135 находился над Охотским морем в 02.00 сахалинского времени, два МиГ-23 могли взлететь

именно по этой причине, а не из-за необходимости реаги­ровать на события в районе Камчатки, где, по нашим дан­ным, никаких признаков вторжения не наблюдалось еще на протяжении 45 минут.

04.00

На всем Сахалине объявлена боевая тревога по коду ноль-ноль. В главе 15 мы видели, что один или несколько самолетов-нарушителей вошли в советское воздушное про­странство у восточного побережья Камчатки в 03.00 или 03.33 и пересекли полуостров, следуя с северо-востока на юго-запад. К 04.00 нарушитель должен был оказаться на траверзе военно-морской базы в Петропавловске и авиаба­зы Елизово. Вторжение одного самолета, являясь тревож­ным само по себе, вряд ли способно объяснить боевую тре­вогу по всему Сахалину, который находится в тысяче миль от Камчатки. Эта тревога предположительно отражает массовые нарушения воздушного пространства над Камчаткой и другие действия США, которые Советы посчитали угро­жающими. Возможно, все эти действия — американские ко­рабли и подводные лодки в море, самолеты в воздухе, спут­ники в космическом пространстве — заставили верховное командование серьезно отнестись к разворачивающимся со­бытиям с самого их начала. Адмирал Сидоров сказал Мише Лобко, что в три часа ночи он находился в своем кабинете (во Владивостоке).

04.22

Капитан Кутепов, дежурный по контрольному центру истребительной дивизии в Смирных, говорит майору Костенко, оперативному дежурному:

«Цель 6065 была обозначена как «неидентифицироанная, без опознавательного сигнала». Сейчас она «идет кур­сом 240, где-то над Охотским морем. Она пересекла Елизово, следуя к Охотскому морю, примерно в нашем направлении. Я посмотрел на карту, мы должны проверить маршруты наших самолетов большого радиуса действия. Это один из таких самолетов или нет? Мог ли этот самолет быть на­шим? Он уже где-то на траверзе Ногликов».

04.27

Майор Костенко, оперативный дежурный истребитель­ной дивизии, поднимает генерала Корнюкова, командира авиабазы Сокол и 2-го истребительного полка:

— Простите, что пришлось вас разбудить. В 4 утра у нас объявлена тревога по коду ноль-ноль. В районе Елизово была нарушена граница,RC-135сейчас следует курсом 240 над Охотским морем, двигаясь в нашем направлении. Это на данный момент все. Расстояние около 500 км, на травер­зе Ногликов, но ближе к Елизово.

Заметим, что за несколько минут до разговора цель по­лучила номер 6065 и оставалась «неидентифицироанной». Здесь же нет никаких упоминаний 6065, и цель ясно опре­делена как RC-135.

— Хорошо, доложите дежурному.

— Дежурному уже доложено. Машина номер два уже к вам выехала.

— Хорошо, я уже одеваюсь. Это все.

04.30

Примерно в это время Осипович встает, чтобы прове­рить часовых. Он не успел еще одеться, как раздался теле­фонный звонок. Это был лейтенант Астахов. Он сказал Оси­повичу: «Полковник, они хотят, чтобы вы заступили на бое­вое дежурство 1-го уровня!» По 1-му уровню пилот должен сидеть в полной боевой готовности в кабине своего самоле­та и быть готовым подняться в воздух по первому же при­казу. Осипович удивился, почему он был поставлен на бое­вое дежурство 1-го уровня, когда другой, более молодой и ниже по рангу офицер уже находился на боевом дежурстве. Осипович неохотно направился к своему МиГ-31. Он свя­зался по радио с диспетчером, который подтвердил приказ о 1-м уровне.

04.32

Между подполковником Бурминским, заместителем ко­мандира истребительной авиадивизии в Смирных, и капи­таном Солодковым, дежурным по штабу на авиабазе Сокол, состоялся следующий разговор:

— Товарищ подполковник, сейчас мы рассчитаем слеже­ние в районе Елизово начиная с двадцати одной минуты.

— Хорошо.

— Пока мы предполагаем нарушение границы целью, тип неидентифицирован, в районе Елизово.

Цель, о которой мы слышали ранее, не находилась в районе Елизово в 04.21, в то время когда капитан Солодков определял параметры слежения, Елизово она прошла полу­часом ранее, между 03.35 и 04.08. Тот нарушитель, о котором он говорил с подполковником Бурминским, по всей очевид­ности, являлся совсем другим самолетом.

04.42

Два МиГ-23, которые взлетели со Смирных и направи­лись в море, чтобы перехватить самолет-нарушитель, сбли­жаются со своей целью.

Несколькими минутами ранее, токийское время 02.30 ночи. Тревожные донесения о самолетах, которые идут по направлению к Сахалину, были перехвачены японскими разведслужбами в то же самое время, когда нарушителей обнаружили Советы. Первоначально японцы, вероятнее все­го, получили эту информацию путем перехвата советского радиообмена, позднее — с помощью своих радаров. На побережье Хоккайдо японцы располагают шестью большими радарными станциями, как и самолетами-разведчиками, ко­торые летают круглосуточно над проливом Лаперуза. Япон­ские разведслужбы нашли разворачивающиеся события на­столько серьезными, что члены Комитета начальников шта­бов японских воздушных сил самообороны были подняты с постелей и собраны на срочное совещание. Я узнал об этом из статей в японской прессе от 1 сентября 1983 года, в кото­рых было написано, что к 05.10 утра (07.10 по сахалинскому времени) начальники штабов JASDF отдали приказ проана­лизировать все данные, полученные радарами на Хоккай­до и северном Хонсю. Поскольку японцы принимают реше­ния только после общего согласования, этот процесс дол­жен был занять какое-то время и его обсуждение началось еще задолго до 05.10.

Мы можем предположить, что обсуждение продолжа­лось, по крайней мере, час, прежде чем в 05.10 было приня­то окончательное решение. Мы можем также предположить, что требовалось примерно полтора часа, чтобы разбудить всех участников совещания и приготовиться к его началу, послать автомашины и собрать всех в штаб-квартире JASDF в Токио. Это означает, что к 02.30 утра (по японскому вре­мени) командование JASDF было уже чем-то серьезно оза­бочено. Были бы японские старшие офицеры вытащены из своих постелей в середине ночи, если бы ситуация не была оценена как имеющая национальное значение?

На стр. 63 своей книги, Андрей Иллеш реконструиро­вал события следующим образом. Его отчет вновь иллюст­рирует, что русские, как и американцы, сжали в один час и один перехват события почти трех часов и нескольких пе­рехватов, вырезая все, что в него не вмещалось. Но даже в этом случае отчет Иллеша содержит полезные детали, не включенные в чем-то похожий отчет полковника К., сум­мированный выше.

«Когда «Боинг» приблизился к Сахалину, он сначала на­правился в сторону Южно-Сахалинска. Два МиГ-23, обору­дованных дополнительными топливными баками, были по­сланы со Смирных. Они пошли по направлению к нарушите­лю. Нарушитель был все еще не опознан. Для того чтобы его идентифицировать, два МиГ-23 сбросили свои подвес­ные баки и приблизились к нему. Они доложили, что нару­шитель похож наRC-135,и летели рядом с ним какое-то время. Но затемRC-135изменил курс и направился в сто­рону Японии. У МиГ-23 стало подходить к концу топливо, и им было приказано возвращаться, поскольку не было смыс­ла преследовать самолет, который собирался покинуть со­ветское воздушное пространство. Но когда МиГ-23 направ­лялись домой, самолет вновь изменил курс и пошел в сто­рону Сахалина. В этот момент в дело вступил Осипович. «Боинг» вошел в воздушное пространство Сахалина вме­сте с Осиповичем, который пытался его перехватить. Два МиГ-23 возобновили преследование, и один из них попросил разрешения сбить нарушителя. Но земля не смогла отдать такой приказ. Ни командный пост, ни полк, ни даже диви­зия. Я думаю, это произошло потому, что они были в заме­шательстве.

В это время Осиповича попросили идентифицировать самолет-нарушитель. Он приблизился на расстояние пол­тора-два километра. Цель затем начала выходить из воз­душного пространства Сахалина. МиГи не могли предотвра­тить это, потому что Су-15 Осиповича находился между ними и целью. Командные посты полка и дивизии молчали. Наконец Осипович услышал команду: «Уничтожить цель». Но Осипович не мог стрелять, потому что он был слишком близко. Поэтому он сманеврировал и с расстояния пять ки­лометров открыл огонь. Он наблюдал два взрыва. «Боинг» сразу же стал терять высоту и вошел в штопор. Осиповичу было приказано возвращаться на базу. Два МиГ-23 призем­лились в Хомутово, рядом с Южно-Сахалинском. На земле, после посадки, механик Осиповича, удивленный тем, что у самолета больше не было ракет, спросил его: «Товарищ под­полковник, куда делись ваши ракеты?» Осипович был в пло­хом настроении и отмахнулся от него кислородной маской. Затем он отправился к телефону, чтобы доложить на ко­мандный пост полка. Вот что на самом деле произошло».

Согласно свидетельствам советских пилотов, упомяну­тых Иллешем, со Смирных взлетели два МиГ-23, за которы­ми, когда у тех стало кончаться топливо, последовал Оси­пович. Мы уже видели, что даже без подкрыльевых баков МиГ-23 способен находиться в воздухе от двух до трех ча­сов без посадки. Полковник Иван К., упомянутый в этой главе, говорит нам, что Осипович взлетел после того, как два МиГ-23 приземлились в Южно-Сахалинске для заправ­ки. Это дает нам примерное время для взлета Осиповича в 05.45 — 06.00, примерно через три часа после того, как, два первых МиГ-23 взлетели со Смирных. Но это должно было быть началом второй миссии Осиповича, потому что два МиГ-23 взлетели около 02.45 по сахалинскому времени. Осипович был в кабине своего самолета, готовый к вылету на свое первое задание в 04.42.

04.44