– Ну это то еще ладно, – продолжал свой монолог вконец расстроенный генерал, – а вот как насчет предсказания предательств и измен? Как тут быть? Этот ваш Ребякин конкретно называет фамилии будущих генералов \"конторы\" и будущих и нынешних членов Политбюро, которые по его предсказаниям откровенно изменят Родине. И откуда ему вообще известны эти фамилии? Я не могу откинуть версию, что этот Ребякин не подкинут нам англичанами или американцами с целью подставить и опорочить перспективные и растущие кадры \"конторы\" и партийного ЦК.

– Но как объяснить то, что он предсказал катастрофу австралийского авиалайнера, произошедшую на прошлой неделе? Он написал о ней на первом же допросе еще три недели назад? – спросил Горынин, – и с малайзийским паромом, который затонул позавчера, он три недели назад даже точно число жертв указал!

– Ну, это как раз легче всего объяснить, – развел руками генерал, – если американцы решились на такой вброс нам человека с информацией, то они по заготовленной легенде и авиалайнер потом сами в воздухе подорвали и паром с пассажирами затопили, чтобы нам доказать подлинность всех предсказаний, включая и те, где они порочат наших людей.

– А как же объяснить то, что он доподлинно знает о самых секретных протоколах переговоров Молотова и Риббентропа, о местах расстрелов и числе расстрелянных, о катастрофах на наших полигонах, о самых секретных разработках наших ученых?

Откуда ему известно то, о чем не знают даже многие генералы наших органов? – настаивал Горынин.

– Они очень хорошо его подготовили, прежде чем забрасывать, – ответил Гусев.

– Значит, значит не будем готовить записку председателю КГБ и Генеральному секретарю? – спросил Власов.

– Да кабы я по каждой хуйне генсеку докладывал, – сорвался Гусев, – где бы я был ? В лучшем случае на Колыме начальником лагеря, или начальником режима в Солнечном Магадане.

– Значит, Ребякина на Пряжку? – подытожил Власов.

– Да, пускай его Машечкин еще пару недель галоперидолом поколет, а потом на пряжку в наше отделение, – кивнул Гусев.

Власов и Горынин уже было вопросительно поглядели на генерала, ожидая объявления конца аудиенции, но тот вдруг махнул рукой и сказал,

– Да вот, тут одно предсказание навязчивое было у этого Ребякина, насчет некого Худякова из Ульяновска. Вы проверили?

– Так точно, проверили, – ответил Власов, – есть такой Худяков, учится в школе в десятом классе, с матерью живет, безотцовщина.

– Без отцов только у лягушек дети бывают, – покачав головой заметил генерал, и поглядев на услужливо подложенную ему справочку из паспортного отдела Ульяновской милиции, сказал – - Вы его, как этот Худяков школу закончит, давайте, отправляйте его в армию, в Афганистан, пускай его там на всякий случай убьют, лады?



2.



Они шли по узкой тропинке, желто-серою каймою вившейся повдоль крутого и высокого берега широкой русской реки.

Ее красивые изящные туфельки иногда зарывались каблучками в песок, а иногда ступали на траву, потравляя плоские листья подорожника и желтые цветы приземистых одуванчиков.

Марыля не могла и не умела одеться по-спортивному, по-туристски. Она и на загородную прогулку одевалась, как на званый вечер с коктейлями – то в длинное платье с открытой спиною и глубоким разрезом сбоку, открывающим ее стройные балетные ножки, то в узенькое petit robe noir, придававшее ее стройной точеной фигурке вкус какой-то трогательной девчоночьей беззащитности..

На самой высокой точке обрыва было так привольно, что даже затянувшееся молчание не казалось им тягостным. И очнувшиеся от первой летней жары крупные слепни, которые все так и норовили прилипнуть то к ноге, то к шее, даже они – не могли испортить захватывающей дух радости, которая вместе с вольным воздухом бескрайней голубизны волжского простора переполняла их бронхи и груди.

Ольгис снял фуражку и расстегнул две верхние пуговички своей генеральской гимнастерки. От бесконечных крутых подъемов и спусков по тропинке, что то ныряла в овражек, то взмывала вверх, взмокла спина. Ольгис достал из кармана галифе белоснежный батистовый платок и аккуратно обтер им кожаный внутренний ободок своей фуражки.

– Устала? – спросил он Марылю.

– Устала немножко, – ответила она мягко, на польский манер произнося звуки \"л\" и \"ж\".

Ольгис сломал ветку, примостившегося на самом краю обрыва ивового куста, и протянул ее Марыле.

– Merci bien, – по-французски поблагодарила Марыля и тут же принялась обмахиваться подаренной ей веткой, отгоняя назойливых слепней.

Ольгис остановился.

Похоже было, что они достигли самой высокой точки на берегу.

Обрывистый берег, сложенный из плотного красного песчаника, был местами испересчен черными дырками – гнездами ласточек-береговушек. Далеко внизу – вдоль самой воды протянулась полоска пляжа – то песчаного, тоиногда – каменистого из серой речной гальки, по которой в местах схода оврагов, тут и там весело и игристо струились воды впадавших в Волгу ручьев.

А если повернуться к реке спиною, то глаз радовала поросшая редким и низким леском – широкая равнина, вся переливавшаяся всеми оттенками зеленого, по мере того, как волжский ветерок шевелил и причесывал высокую полевую траву.

– Хорошо здесь, – подытожил Ольгис, – хорошо и красиво.

– Да, милый, – согласилась Марыля, положив свою узенькую ладошку Ольгису на плечо.

Ему очень нравилось, как она выговаривала это слово.

Ми-вый.

Не Милый с твёрдым русским \"эл\", а ми-вый… Совершенно по польски.

И была она такая тоненькая, нежная, его балеринка Марыля из Варшавского театра балета. Девушка в светлых кудряшках с ярко-красным ртом и огромными голубыми глазами.

– А где наши друзья? Где Джон, где Маша? – без смысла, а так, для порядка спросил Ольгис.

– Не знаю, потерялись где-то, Ils ont ete perdu, – прикрывая веками затуманившиеся глаза и прижимаясь к Ольгису, ответила Марыля.

Их губы соприкоснулись.

– Хочешь, мы займемся любовью прямо здесь? – спросила она, – здесь так красиво…

– Хочу, ответил Ольгис и через голову стянул с себя свою генеральскую гимнастерку. …

Вечером на дальней даче у Сталина был большой сбор.

Ольгис привез хозяину кое-какие фильмы.

\"Титаник\" Оливера Стоуна, \"Звездные войны\" Джорджа Лукаса, \"Амели\" Жан-Пьера Жёне, а также \"Брата\" и \"Жмуриков\" Сергея Балабанова.

Собралась кое-какая публика.

Маршалы Ворошилов и Буденный, министры и члены Политбюро – Лаврентий Берия, Жора Маленков, Слава Молотов, Андрюха Жданов, Миша Калинин.

Перед кино Жданов сел к роялю и немного играл.

Генералы и министры приглашали дам и танцевали фокстрот.

\"Титаник\" Сталину сразу как-то не понравился и не досмотрев даже и половины, он попросил поменять ленту, затребовав из закромов вечно-беспроигрышную \"Волгу-Волгу\" с Любовью Орловой.

Официанты в белых пиджаках подавали грузинские вина, фрукты и конфеты.

Марыля выпила бокал белого полусладкого \"Псоу\" и скушала шоколадную конфетку \"Белочка\".

От груш и винограда она отказалась, шепнув Ольгису в ухо, что боится растолстеть.

Едва затихла в динамиках музыка Исаака Дунаевского с песней \"Много песен про Волгу пропето\", и едва свет в просмотровом зале начал плавно набирать свои люксы, Сталин поднялся из кресла и надтреснутым голосом пригласил всех мужчин пройти в зал для совещаний.

– Не скучай, – выпуская руку Марыли, шепнул ей Ольгис.

– Я поеду в гостиницу и буду там тебя ждать, – ответила Марыля, многообещающе прищурив глазки и вытянув губы в воображаемом поцелуе.

Когда тяжелые двери плотно затворились и вся обслуга с охраной осталась снаружи, Сталин, убедившись что все расселись и смотрят теперь только на него, принялся ходить вдоль длинного стола, каждый свой шаг сопровождая помахиванием руки с зажатой в ней трубочкой.

У него после полуночного просмотра кино всегда наступал пик работоспособности, длившийся до трёх часов ночи. Самое продуктивное время советской мозговой активности.

– Мы собрались сегодня здесь, не для того чтобы посмотреть плохую кинопродукцию загнивающего Голливуда, товарищи, – начал Сталин, – а для того, чтобы подвести некоторые первые итоги работы, проведенной нашим Политбюро с того момента, когда к нам присоединился товарищ Снегирев…

Все присутствующие машинально поглядели на Олега.

Он невозмутимо сидел между Вячеславом Михайловичем Молотовым и Лаврентием Павловичем Берией, единственный отличаясь от всех членов Политбюро тем, что на столе перед собой имел не блокнот, не кожаную папочку или портфель, а ноутбук с портативной выносной клавиатурой и оптической бескордовою мышкой.

– Мы попросим товарища Снегирева, – сказал Сталин, своею трубочкой показывая на новоиспеченного маршала, – мы попросим товарища Снегирева доложить нам в общих чертах о наших задачах и о перспективах новой войны, которую нам навязывают враги Советского Союза.

Олег встал, машинально проверил рукою, застегнуты ли все пуговицы на его маршальском мундире, и прокашлявшись в кулак, начал свой доклад, словно подсолнух вслед за солнцем, всем корпусом поворачиваясь вслед за Вождем, покуда тот, внимая докладу, ходил взад – вперед вдоль длинного стола.

– С получением международными террористами ключа доступа к временным переходам, борьба сосредоточится за захват и удержание ключевых пластов времени, товарищи, одним из самых важных, которым является именно этот наш, в котором мы сейчас живем и работаем.

– То есть, вы, товарищ Снегирев, хотите сказать, – прервал его Сталин, – что террористы рассыплются не по всем временным пластам, а сконцентрируются в тех, где происходит нечто особо важное?

– Совершенно верно, товарищ Сталин, – кивнул Олег, – во всех пластах времени существует только две точки, воздействие на которые может вызвать существенные изменения.

– Назовите эти точки, – попросил Сталин, остановившись прямо напротив Снегирева.

– Первая точка, это начало христианской эры, это Израиль времени Понтия Пилата и события связанные с распятием Иисуса Христа, – сказал Олег.

– А вторая? – спросил Сталин, глядя в глаза Олегу.

– А вторая, товарищ Сталин, это передел мира во Второй мировой войне, – ответил Олег, машинально вытягиваясь по стойке \"смирно\".

Сталин сделал мягкий жест сжимавшей трубочку рукой, показывавший, чтобы Олег расслабился и чувствовал себя более спокойно.

– Расскажите нам, товарищ Снегирев, как будут действовать террористы и какие действия нам следует предпринять, чтобы нарушить их планы?

– Прежде всего, товарищ Сталин, террористы попытаются осуществить временный переход-переброс своих агентов с целью выхода на глав стран основных участников конфликта, то есть они попытаются выйти на Гитлера, на Рузвельта и Черчилля, вбрасывая им технологическую, а так же политическую информацию и тем самым, пытаясь изменить ход и последствия Второй мировой войны.

– Но это не всё, – не спрашивая, а как бы утверждая, сказал Сталин.

Вождь стоял напротив Олега, их разделяли какие-нибудь двадцать или тридцать сантиметров пространства, и Олег чуял запахи ароматного табака и каких-то грузинских трав, то ли киндзы, толи кмели-сумели, исходившие от тяжелого с хрипотцой дыхания пожилого грузина.

– Да, это не все, – кивнул Олег, – они наверняка постараются убить меня, как главного соперника в борьбе за кремлевский ситуационно-временной уровень…

– Или меня, – добавил Сталин… …



3.



– Ты смелый и отчаянный человек, – сказал Ходжахмет.

Ходжахмет стоял так близко, что Саша Мельников чувствовал запахи короля террористов, его чисто мужские запахи, не могшие выветриться ни какими неделями и месяцами, проведенными в самых роскошных турецких банях или гаремах, потому как это были запахи войны, непрестанно преследовавшей этого человека, запахи походных костров, пластической взрывчатки, пороховых газов автомата и сильнодействующих медикаментов, которыми на бегу во время боя затыкают кровоточащие раны…

– Ты отчаянно смелый человек, – сказал Ходжахмет, – если ты попытался вернуться сюда к нам, надеясь, что мы не сразу отрежем тебе голову, но дадим что то сказать перед смертью.

Сзади Сашу Мельникова держали крепкие пальцы Ахмед-Гирея – этого могучего телохранителя Ходжахмета, бывшего чемпиона мира по римско-греческой классической борьбе, про которого рассказывали, что он очень любит медленно ломать кости своим врагам, наслаждаясь их болью, а в конце – руками переламывать им шейные позвонки.

Рассказывали, что однажды, когда Ходжахмет приказал Гирею отрезать башку кому-то из провинившихся нукеров, тот не доставая ножа, просто взял и оторвал несчастному его голову, бросив ее к ногам хохотавших, обкуренных анашою и нажевавшихся насвая кунаков и охранников.

– Я вернулся не для того, чтобы ты отрезал мне голову, – ответил Саша, прямо смотря Ходжахмету в лицо, – а потому что наши цели на какое-то время начали совпадать, и я уверен, что и ты и я мы оба теперь заинтересованы в сотрудничестве.

– В сотрудничестве? – изумился Ходжахмет, – после того, что ты сделал в нашем научном центре и после того как ты бежал вместе с моей женой, ты осмеливаешься говорить о каком-то сотрудничестве?

Ахмед-Гирей, почуяв близящуюся развязку, приподнял Сашу, так сдавив ему шею, что у того перехватило дыхание и перед глазами поплыли бардовые круги.

– Да, в сотрудничестве, – задыхаясь, прошипел Саша, – потому что твоя жизнь, Ходжахмет, зависит теперь от моих знаний, без которых тебе, тебе… – Саша задыхался.

Ходжахмет подал Гирею знак, чтобы тот отпустил Мельникова, и когда железная хватка на Сашиной шее слегка ослабла, Саша несколько раз вздохнул и продолжил, – - я могу спасти тебя от смерти, и поэтому нужен тебе, потому как никто кроме меня не распознает признаки твоей скорой гибели, и значит, я нужен тебе, как гарант.

– Да ты все выложишь мне и так, когда Гирей начнет переламывать твои кости, – сказал Ходжахмет.

– Мне нечего будет выложить тебе, – возразил Саша, – потому что знание выплывет только в определенной ситуации, потому что это ассоциативное, а не конкретное знание, Ходжахмет, и ты прекрасно понимаешь о чем я говорю.

Ходжахмет и вправду все понял.

Саша имел в виду, что он сможет расшифровать ситуацию, признаки которой хранятся у него в голове, но ни под какими пытками он не сможет – даже если и захочет – не сможет сформулировать всю систему признаков, по которой он определит смертельную ситуацию в которой погибнет Ходжахмет.

– Ты предлагаешь бартер? – спросил Ходжахмет.

– Да, – ответил Саша.

– Я поставлю тебя при себе, чтобы ты предупредил меня о моей смерти, так? – уточнил король террористов. – да, – снова кивнул Саша.

– А что взамен? – поинтересовался Ходжахмет.

– А взамен ты поможешь мне и моим товарищам найти группы, посланные в первую и вторую ключевые ситуационно-временные точки.

– Ничего себе! – присвистнул Ходжахмет, – однако, губу вы там со Старцевым раскатали.

– Убит Старцев, – сказал Саша, – один ты теперь, Ходжахмет на этом свете остался.



***



– я ничего еще не решил насчет тебя, – сказал Ходжахмет, когда они вместе с Сашей летели над Заливом.

Старый добрый, проверенный Вьетнамом Ю=Эйч-1 нес их почти над самыми гребешками волн, каждым оборотом лопастей своего несущего винта приближая соперников к острову, куда после прошлогоднего разгрома Ходжахмет переместил свой научный центр.

– На острове растет дуб, – вспомнил Саша бабы Глашины слова.- На этом что ли острове? – внутренне задал он себе вопрос.

– Ты что? Не слышишь меня? – крикнул Ходжахмет, – я говорю, что твой вопрос я отложил до завтрашнего утра, до утра поживи пока, а там посмотрим.

Саша понял, почему пилот вел \"хьюи\" так низко над водой. Совсем не потому, что боялся радаров. Ходжахмет в этом регионе был полновластным хозяином и никаких вражеских радаров здесь не могло быть. Просто он подвел их вертолет к острову таким образом, чтобы Саша не смог сверху оценить обстановку и сориентироваться на случай своего побега.

Лихач-пилот со всей скоростью налетел на берег и только в самый последний момент, задрав нос вертолета, поднял машину над набегающими на остекление кабины пальмами.

Подскочил и тут же сбросив обороты турбины, лихо посадил машину н, открывшуюся за пальмовой рощицей маленькую бетонную площадку.

– Дубов здесь не видать, – подумал Саша, вылезая из вертолета, – да и уток на пальмах тоже не видать.

На площадке Ходжахмета встречал новый руководитель центра Абдулла Аббас – белый американец по рождению, до принятия мусульманской веры – майор армии США, доктор математики Алекс Аткинсон.

– Это господин Мельников, – по английски сказал Ходжахмет, показывая на Сашу, – возможно он будет жить и работать здесь с вами, если завтра утром мы не отрежем ему голову.

Аббас смерил Сашу взглядом, цыкнул зубом и ничего не сказал.

Они сели в открытую машину и проехав метров пятьсот, оказались возле бетонного бункера, в котором Саша без труда угадал устье или портал наклонной шахты – хода, идущего глубоко вглубь под землю.

Увидит ли он еще это синее небо и это яркое солнце? Не вынесут ли завтра на поверхность его обезглавленный труп?

Sixteen tons



1.



Соседи бесследно исчезнувшего – как в воду канувшего артиста Лжедмитриева, все ходили, все хлопотали – квартиру то давно уже надо было приватизировать и расселять.

Бронштейны, те давно продали свою комнату какому-то приезжему из лиц кавказской национальности и переселились в новенькую двухкомнатную квартирку в Озерках, алкаш Иванов – тот ни на что не претендовал, а вот Вороновы, те как раз очень хотели заполучить Лжедмитриевские тридцать пять квадратных метров. Им, как ветеранам коммунальной квартиры и как семье из двух человек, в отличие от одинокого алкаша Иванова – освободившаяся комната, как говорится – вполне \"светила\".

Только вот участковый все твердил одно и тоже, де пропавший без вести таковым по закону считается десять лет, и соответственно имеет право на ту жилплощадь, на которой прописан.

– Но он же не платит! – возмущалась Воронова.

– Жэк выселит его по суду за неуплату, но предоставит меньшую жилплощадь, потому что нельзя же человека выбрасывать на улицу! – отвечал участковый.

– А его комнату нам? – не унималась Воронова.

– А в его комнату тех, кто занимал ту меньшую жилплощадь, – отвечал участковый.

– А мы? – упиралась Воронова, – нам ведь надо!

– А вы, – поглядев на Воронову отвечал участковый, – а вы еще мне должны будете ответить на несколько вопросов, не причастны ли вы сами к исчезновению артиста Лжедмитриева, если у вас был такой корыстный интерес.

В театре музкомедии, где служил Лжедмитриев, тоже проявляли беспокойство. Какой-никакой, а все же артист, на котором держался репертуар. На него ходили. И со дня пропажи – многие одинокие женщины приходили и справлялись. Где? Не заболел ли? Не женился ли? Не уехал ли в Израиль?

Нет, в Израиль он не уехал.

Его увезли в другое место.

ТИМОТИ ЗАН

В том другом месте Лжедмитриев теперь работал слугой.

Он прислуживал старой русской женщине про которую говорили, что она мать самого Ходжахмета.

ОХОТА НА «ИКАРА»

Люди быстро свыкаются с переменой мест и с новыми условиями жизни.

Что касается комфорта – то такого комфорта как здесь до жизни на этом острове, пускай даже в статусе слуги, у Лжедмитриева никогда не было и он никогда не мог бы даже и мечтать – иметь сказочно богатые апартаменты, роскошный выбор еды и одежд… Раньше, служа в театре и проживая на тридцати пяти метрах коммунальной квартиры на Моховой, Лжедмитриев имел два приличных костюма, а коньяк покупал дагестанский три звездочки, переливая его потом в бутылку из под Реми Мартен.

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Здесь же – он мог заказать мажордому любые одежды, любое питьё и любую еду. Даже любой алкоголь, потому как ни он сам, ни его пожилая госпожа – не были мусульманами.

Когда я вошел в таверну, меня уже поджидали: трое подростков— йаванни, габаритами не уступающих быкам Брахмы, маячили по обе стороны от входа. Огромные, с горящими нетерпением глазами охраняющие каждый свою территорию, они вышли на охоту и искали только повода, чтобы размазать что-нибудь по стенке тонким слоем.

Поэтому, через пару недель Лжедмитриев легко привык к своей новой жизни.

Судя по всему, размазанным грозило стать мне.

А что до перемены рода занятий, то выскакивать из-за кулис на сцену в тесных панталонах, изображая героя-любовника, не так то уж и лучше, чем прислуживать мадам Вере Алексеевне Худяковой.

Я резко остановился, едва переступив порог, и, когда за спиной захлопнулась дверь, до меня донесся слабый скипидарный душок, исходящий от моих предполагаемых противников. Значит, они не только молоды и нахраписты, но еще и накачались под завязку. Пока что я за невидимыми границами личного пространства каждого из них. И если хорошенько подумать, следовало бы там и оставаться. Йаванни не отличаются живостью ума даже в минуты озарений, но если противник превосходит тебя по массе вдвое, а по численности — втрое, коэффициент интеллекта вряд ли имеет решающее значение. День выдался трудным, вечер — длинным, я чувствовал себя усталым и разбитым, и самым разумным с моей стороны было бы повернуть дверную ручку, врезавшуюся мне в поясницу, и убраться отсюда восвояси. Я оглядел зал таверны. Народа набралось прилично, в модном полумраке зала публика состояла из людей, так и из разношерстных представителей других рас. Можно было с уверенностью утверждать, что отток посетителей в ближайшее время заведению не грозит — по крайней мере покуда всякий, кому вздумается покинуть таверну, сталкивается с необходимостью миновать три ходячие горы мускулов, расположившиеся у дверей. Насколько я смог заметить, немалая часть местной клиентуры исподтишка поглядывала в нашу сторону, ожидая развязки небольшой драмы местного значения, в то время как остальные старательно игнорировали происходящее. Ни те ни другие отнюдь не горели желанием броситься мне на помощь, если вдруг возникнет такая необходимость. Двое барменов наблюдали за мной в открытую, но и от них подмоги ждать не приходилось. Этот район в окрестностях космопорта лежал на территории землячества виссилуян на Мейме, а виссилуяне известны тем, что в подобных диспутах блюдут политику невмешательства. Когда все будет кончено, местная полиция с охотой и тщанием подберет ошметки — что меня мало утешит, если одним из этих ошметков буду я сам.

Лжедмитриев не находил эту службу особо обременительной.

Я снова посмотрел на йаванни, которые стояли у меня на дороге: один — чуть впереди и слева, двое — справа. Пока что никто из задир не двинулся с места, но сжатые пружины нетерпения у них внутри завернулись еще на пару оборотов. Я не убежал и не давал никаких поводов полагать, что побегу, поэтому их крошечные мозги уже переполняло предвкушение того сладкого мига, когда я перешагну невидимую грань и они наконец-то посмотрят, сколько оттенков могут принимать свежие синяки на моем теле.

Чаю подать госпоже Вере Алексеевне, когда она вечером телевизор смотрит, о приеме лекарства напоминать по часам. Да иногда вслух почитать ей с выражением книжки по истории Карамзина и Иловайского про жизнь царей.

Оружия при мне не было, по крайней мере серьезного. Но если бы даже таковое и оказалось, расстреливать с близкого расстояния троих полногабаритных йаванни, если хочешь жить долго и счастливо, не рекомендуется. Однако несколько лет назад мне довелось услышать про один финт, основанный на комбинации психологических и физиологических особенностей этого народа, И я приберег полученные знания на будущее. Вот будущее и настало.

Я сурово оглядел каждого из йаванни и прокашлялся.

Утром и до пяти по полудни, мадам принимала процедуры, спала и обследовалась у врачей. Поэтому в эти часы за ней ходили служанки из мусульманочек, и в Лжедмитриеве нужды не было. Вот и получалось, что рабочий день его был с шести вечера до полуночи, когда его вновь сменяла ночная сиделка в хеджабе.

— Мальчики, а ваши мамы знают, что вы здесь? — поинтересовался я, стараясь говорить как можно более низким голосом.

Вобщем, режим работы был – как в Питере когда он в театре служил.

У всех троих синхронно отвисли челюсти.

Пообнаглев за первые две недели спокойной жизни, Лжедмитриев даже решил было возобновить и поползновения лихих сексуальных похождений, свойственных его службе в театре и уже даже сделал пару недвусмысленных предложений медсестричкам в хеджабах. Но был вызван к самому господину Аббасу и после долгого разговора с ним, был поставлен стоять на колени на каменный пол. На целых три часа. А дежурный нукер в бурнусе и с автоматом в руках, при попытках Лжедмитриева пошевелиться и растереть затекшие колени, бил его палкой по пяткам.

— Уже поздно, — продолжал я, не дав им и слова вставить. — Вам давно пора баиньки. Ну-ка, марш по домам! Живо!

Они переглянулись, радостное предвкушение драки, написанное на их физиономиях, уступило место растерянности. Меньше всего они были готовы к тому, что чужак, в два раза уступающий им в размерах, заговорит с ними как взрослый самец йаванни. И вязкий сироп, который заменяет им мозги, теперь мучительно пытался переварить случившееся.

— Вы что, не слышали?! — рявкнул я, сделав вид, что начинаю сердиться. — Живо по домам!

А в остальном жизнь Лжедмитриева как бы удалась.

У того, что стоял слева, думательный сироп, очевидно, обрабатывал информацию несколько быстрее, чем у остальных.

— Твоя не йаванни, — прорычал он в ответ, безбожно, как и большинство его соотечественников, коверкая английскую речь. Меня окатило новой волной скипидарного запаха. — Твоя пусть не говорить так с наша!

Была бы такая возможность, он бы даже с превеликим удовольствием послал бы Вороновым открытку, где он в превосходном летнем костюме на фоне морского прибоя сидит в роскошном американском джипе… Чего – чего, а автомобилей на острове было – бери – катайся – не хочу!



Чуть присев на лапах, он сделал шаг в мою сторону…

***

И тогда я издал душераздирающий вой.



Йаванни встал как вкопанный, и на физиономии его обозначилось глубочайшее потрясение, поскольку мозг этого отморозка с рекордной скоростью постиг, какую роковую ошибку он, отморозок, только что совершил: я не двинулся с места, а он сделал шаг в мою сторону. И теперь получалось, что это он нарушил мою территорию. Теперь уже я был оскорбленной стороной и мог по законам йаванни выдвигать свои претензии/обвинения/требования. Таким образом, у меня появилось законное право на первый удар.

Вскоре он вспомнит, что я не йаванни, а значит, и правила хорошего тона его народа на меня не распространяются. Но я вовсе не собирался ждать, пока мой противник додумается до этого. Я сделал широкий шаг вперед и, сжав кулаки, врезал ему с обеих сторон в нижнюю часть туловища, в небольшие впадины по обе стороны центрального мышечного вала.

А рядом с Лжедмитриевым, в соседних апартаментах поселили теперь еще одного русского.

Йаванни издал жалобный писк, совершенно неожиданный из уст такой здоровенной твари, и рухнул наземь с грохотом, от которого вся таверна содрогнулась, а в моем сердце родилось чувство глубокого удовлетворения. Мой невезучий противник свернулся калачиком на полу и затих.

Сашу Мельникова.

Двое других так и стояли, уронив челюсти и вытаращившись на меня в глубоком шоке. Я на это не попался — независимо от глубины потрясения они все еще пребывали в режиме личных территорий, и стоит ступить на облюбованный кем-то из них участок, как мне намнут бока. К счастью, это больше не составляло проблемы. Слева от меня теперь оставалось ничейное пространство. Перешагнув через поверженного йаванни, я вошел в таверну.

Голову Саше не отрезали.

Был у него с Ходжахметом разговор.

По залу прошелестело некое подобие куцых аплодисментов, которое, однако, быстро сошло на нет, как только благодарная публика спохватилась, что у входа остались стоять еще два мордоворота. Вряд ли мне стоило ожидать дальнейших неприятностей со стороны этой парочки, но я все же поглядывал на их отражения в медных рожках люстры, пробираясь через лабиринт столов и стульев. В глубине зала оказался пустой столик, удобно расположенный около уютного дровяного камина. Я пробрался туда и сел спиной к потрескивающему очагу. Когда усаживался, я как раз увидел, как два невредимых йаванни помогают своему еще нетвердо стоящему на ногах товарищу покинуть таверну.

— Поставить вам выпивку, сэр?

Сказать, что разговор этот был трудным, это ничего не сказать. Это как бы сродни тому облегченному эффемизму, когда про Победу сорок пятого говорят, что она далась нелегко.

Я обернулся на голос. Справа от моего стола стоял смуглый мужчина среднего телосложения, в одной руке он держал наполовину опустошенную кружку. Отблески пламени играли на его густой светлой шевелюре.

— На данный момент я в компании не нуждаюсь, — ответил я и отстучал на клавишах встроенного в стол меню заказ на малую порцию синто— водки.

Саше дали умыться, поесть и поспать. Его не били, и охрана, повсюду неотступно следовавшая за ним, вела себя вполне уважительно.

В выпивке я, впрочем, нуждался не больше, чем в кампании, но стычка с йаванни и без того привлекла ко мне излишнее внимание, и если я буду к тому же сидеть без стакана в руке, то лишь разожгу еще большее любопытство в отношении своей персоны.

Наутро, после завтрака, состоявшего из свежего йогурта, овсяной каши, фруктового салата и чашечки кофе с теплым круасаном, Сашу отвели к Ходжахмету.

— Я признателен, что вы разобрались с этими громилами, — сообщил смуглолицый, усаживаясь на стул напротив, словно все же получил приглашение составить мне компанию. — Я из— за них тут целых полчаса лишних проторчал. Однако вы все же немножко рисковали, не так ли? Как минимум могли бы разбить себе пару костяшек.

Некоторое время я разглядывал своего собеседника — его смуглое лицо, пышную копну соломенных волос. Судя по морщинам, большую часть своей жизни он провел на свежем воздухе, под ярким солнцем. А если учесть еще и перекатывающуюся под курткой мощную мускулатуру, загар он приобрел наверняка не лежа в шезлонге.

Но сразу он их не принял.

— Не так уж и рискованно, — объяснил я ему. — Только у взрослых йаванни шкура становится по— настоящему толстой. У подростков вроде той троицы еще остаются мягкие участки. Просто надо знать, где они находятся.

Пришлось ждать – у Ходжахмета было совещание с какими-то китайцами. Саша хорошо их разглядел, когда они выходили из Ходжахметова кабинета. Лю ден Лао, Ван Хэ и еще двое, которых Саша не знал. Впрочем, Саша не был знаком и с первыми двумя, просто при подготовке в Резервной ставке, Саше показывали фотографии Лю ден Лао и его помощника Ван Хэ.

Он кивнул и бросил взгляд на шеврон со стилизованными буквами «БШ» на плече моей потертой черной кожанки.

Китайцы уходили явно довольные, улыбчивые. Хотя, по их хитрым лицам сложно было судить об исходе переговоров, китайская дипломатия в отличие от европейской имеет трехтысячелетнюю историю, и скрывать за улыбками истинные чувства, китайцы научились лучше европейцев.

— Часто приходится иметь дело с уроженцами других планет, да?

Едва выпроводили пекинскую делегацию, адъютант Ходжахмета велел ввести Сашу.

— Частенько, — согласился я. — Мой напарник — один из них, если от этого вам будет легче.

— Что вы хотите сказать — «если мне будет легче»? В центре стола открылось окно доставки, и появилась моя порция синто— водки.

— Поможет вам прийти к какому-нибудь решению, — пояснил я, взяв стакан с подноса. — Вы же хотите предложить мне работу.

Ходжахмет сидел в своей диванной, возлежал на коврах, откинувшись на гору из мягких думочек и курил кальян. Две женщины, в которых Саша легко узнал бывшую служанку Кати Лидию и ее пятнадцатилетнюю дочь, прислуживали в диванной, поправляя подушки, подавая кофе, фрукты и напитки.

На его лице промелькнуло удивление, но тут же сменилось улыбкой.

— Схватываете на лету, — сказал смуглолицый. — Мне это нравится. Как я понимаю, вы независимый пере возчик?

Когда Сашу ввели, Ходжахмет жестом велел всем удалиться. Всем, даже охранникам и их начальнику Абдул-Гирею.

— Верно, — согласился я. На самом деле я был не таким уж и независимым на текущий момент, но сейчас было неподходящее время вдаваться в подробности. — Меня зовут Джордан Маккелл. Я капитан фрахтовика «Берег штормов», класс «Козерог».

— А лицензии?

– Ну, храбрый портняжка, – игриво начал Ходжахмет, – так в чем же причина твоей наглой храбрости? Неужели вы там со Старцевым, когда планировали этот твой визит ко мне, и вправду думали, что я куплюсь на всю вашу туфту с информацией, которой ты якобы располагаешь?

— Навигация и пилотирование в караванном строю, — ответил я. — Мой напарник Иксиль имеет лицензии на обслуживание двигателей и механического оборудования.

— Честно говоря, услуги вашего напарника мне не требуются. — Он чуть приподнял бровь. — Да и ваш корабль тоже, если на то пошло.

Саша молчал и не отвечал.

— Ясно, — усмехнулся я, стараясь скрыть излишек сарказма. — И что же вам нужно на самом деле? Четвертый игрок для партии в бридж?

Незнакомец перегнулся через стол и доверительно сообщил, понизив голос до шепота:

– Почему ты молчишь? – спросил Ходжахмет, – ты раскаиваешься в том, что поддался уговорам начальства и согласился поехать ко мне? Тебе нечего мне предложить кроме той туфты, что ты пытался мне сторговать вчера?

— У меня уже есть корабль. Стоит в порту, заправленный, загруженный и готовый к взлету. Единственное, чего не хватает, — это команды.

Но Саша молчал не поэтому, в глубине комнаты он увидал фотографию в рамочке.

— Ловко, — похвалил я. — И как это вы ухитрились очутиться тут с кораблем, но без команды?

Смуглолицый поджал губы.

Берег реки или озера. На берегу стоят два полу-голых пацана в плавках. За спинами ребят растет большой дуб. А в руках у пацанов охотничьи принадлежности – двустволка, патронташ и… И резиновая утка. Утка – манок, каких пускают плавать в камышах, подманивая селезня… Один пацан – Володя Худяков, а второй – Лёша Старцев…

— Еще вчера у меня была команда, — сказал он. — Но сегодня утром, когда мы приземлились для дозаправки, они сбежали с корабля.

— И почему?

Он неопределенно повел рукой.

— Личные конфликты, экипаж разделился на две Противоборствующие группировки, и они поспорили — Вроде того. По-видимому, обе группы независимо друг ОТ друга решили сбежать, не подозревая, что вторая сторона собирается сделать то же самое. Как бы там ни было, это уже не важно. Имеет значение лишь то, что, если я не смогу быстро найти им замену, мы выйдем из графика.

Вот он дуб и вот она утка…

Я откинулся на спинку стула и заговорщицки ему улыбнулся.

– Ну так что за туфту ты мне предложил? – еще раз спросил Ходжахмет, выводя Сашу из транса, – предложи что-нибудь получше того, что вы там навыдумывали в вашей резервной ставке!

— Иными словами, вы основательно тут застряли. Как вам не повезло! И о каком же типе корабля идет речь?

– Я знаю, где твоя смерть, – сказал Саша, – и если тебя это интересует, ты меня не убьешь.

Судовладелец сморщился, будто лимон проглотил. Без Сомнения, попытка прикинуть, сколько денег я попытаюсь из него выжать, заставила его пересмотреть первоначально высокое мнение о моей скромной персоне.

— Корабль приравнивается к классу «Орион». Понимаете, это не совсем стандартный «Орион», но по размерам такой же и…

– Меня больше интересуешь не ты, – сказал Ходжахмет, удобнее откидываясь на подушках, – меня интересует то, как далеко вы готовы пойти ради того, чтобы пролезть в секреты моего центра.

— Значит, вам нужна команда минимум из шести Человек, — перебил я. — Трое лицензированных спецов в рубку и трое — в машинное отделение. В экипаже должны быть представлены все восемь специальностей: навигация, пилотирование, электроника, ремонт и наладка механического оборудования, работа на борткомпыотере, обслуживание ходовой части, корпусные/наружные работы и медицина.

— Смотрю, вы хорошо разбираетесь в тонкостях Торгового кодекса.

– В смысле? – переспросил Саша.

— В нашем деле без этого не обойтись. Как я уже сказал, я могу обеспечить вам навигацию и пилотирование. И скольких еще вам не хватает?

— А вам-то что? — криво усмехнулся наниматель. — Кто-нибудь из ваших друзей ищет работу?

– В смысле того, чем еще кроме твоей недорогой и в общем то даже очень дешевой жизни готовы рискнуть там в ставке ради того, чтобы узнать, в какой пласт времени ушли мои боевики? – хмыкнул Ходжахмет, иронически глядя на Сашу.

– Если ты думаешь, что из нас двоих блефую я, то это неправда, – медленно проговорил Саша, – мне кажется, что тебе гораздо интереснее узнать, как мы опередили тебя и в чем наша уверенность, по причине которой мы не побоялись приехать к тебе.

– Да? – изумился Ходжахмет, – ты так считаешь?

– Да, считаю, и то что я здесь, это не наглая отчаянная выходка загнанных в угол безумцев, как ты полагаешь, а уверенный расчет на твоё благоразумие.

Ходжахмет еще шире улыбнулся и поворочавшись на подушках позволил себе немного в задумчивости помолчать.

– Моё европейское благоразумие? – улыбаясь переспросил Ходжахмет, – вы ставили на него?

Он ухмыльнулся, а потом, приподнявшись с подушек и наклонившись ближе к своему виз-а-ви, проговорил быстрым шепотом:

– Привези сюда ко мне Катю, которую ты у меня украл, привези ее сюда, тогда мы об чем то сможем договориться, только тогда… А вся эта \"бла-бла-бла\" про мою смерть – это туфта, за которую я и копейки не дам! Не боюсь я смерти.

– Я, может и привезу сюда Катю, – медленно проговорил Саша, – но только на условиях равноправного и полного доступа меня к информации о ключе времени.

– Я подумаю, – ответил Ходжахмет.

– И перво-наперво меня интересует, кого из агентов вы направили, чтобы убить Сталина…



2.



– Я полагаю, что мы должны самым строгим образом начать охоту на временных перебежчиков, – сказал Олег.

– Да, но чтобы не распылять силы, неплохо было бы, если бы вы очертили нам круг, ограничивающий рамки, где и кого в первую очередь следует искать, – сказал Берия.

Они сидели у Олега на даче.

На его новой даче в Рассудово.

С задней – северной веранды был виден пологий спуск к реке Пахре, здесь в этих местах не широкой и полноводной, но после того, как по пойме три раза прогнали курсантов двух столичных училищ – с мешками для мусора, речка ожила, очистилась и наполнила свои тихие заводи чистой ключевой водой, в которой теперь снова завелись и раки, и налимы, и щуки.

– Вы читали статьи Иосифа Виссарионовича о роли личности в истории? – спросил Олег.

И не дожидаясь ответа, стал говорить:

– Большевики отрицают роль личности, но не отрицают величия Ленина и Сталина – и в этом состоит их признание двойственности природы вещей, ее инь и янь.

Ее Фрейда и Маркса, если угодно, уживающихся в одном сосуде.

– Фрейда? – переспросил Берия, оживившись.

– Да, Фрейда, – кивнул Олег, – обратите внимание, два мудрых еврея открыли законы, объясняющие механизмы работы и развития общества. Беда наших и западных социологов, экономистов и обществоведов только в том, что они либо абсолютизировали учение этих людей, либо полностью отрицали их значение. Вот хотя бы с Марксом – он четко сформулировал, что корнем всей борьбы является социалоьная зависть бедных к богатым, и первопричиной этой зависти, которую большевики стыдливо назвали классовой борьбой, Маркс четко определил собственность на средства производства, то есть попросту – кому принадлежит фирма, офис, фабрика, завод, Юкос, Сибнефть, Промбанк… – прекрасная теория, объясняющая природу зависти, двигающую социальные процессы, большевики пришивали его ко всем проявлениям общественной жизни, надо или не надо.

Берия согласно кивал, слушая Олега.

– А Фрейд? – спросил он.

– А Фрейд, которого большевики отрицали, этот объяснил корни иного мотива неудовлетворенности личности. Если одна неудовлетворенность, вызываемая завистью рабочего к владельцу Юкоса или Сибнефти, толкает его на баррикады делать революцию, дабы отнять средства производства и поделить с товарищами по партии, то другая неудовлетворенность – сексуальная, порождается завистью к средствам производства, а к красивой сисястой жонке этого буржуя, к тому, что он – негодяй трахает эту красивую бабу денно и нощно, а рабочему приходится спать с худосочной старой и некрасивой изможденной работой старухой, и надо бы отнять…

– И поделить с товарищами по партии, – хмыкнул Берия.

– Э, нет, – возразил Олег, – есть вещи, которые дележу не подлежат.

– Да бросьте, вы, Снегирев, – махнул рукою Берия, – заводы с фабриками, что отняли у буржуев тоже делили только по закону волчьей стаи, и только временно, покуда не созреет сила, чтобы владеть потом этим всем единолично, как…

– Договаривайте, Лаврентий, договаривайте, – приободрил Берию Олег, – вы же знаете, я никому не скажу.

– Как он, – сказал Берия, – неужели вы не понимаете?

Они помолчали, глядя, как ветер колышет верхушки ольхи, поворачивая листья то зеленой наружной, то серебряной внутреннюю стороною, пуская по листве этакие волны из зеленого и серебряного.

– Есть личности, которые являются этакими пупками на теле общества, этакими важнейшими точками исторического процесса, – сказал Одег.

– Что она история? – задумчиво произнес Берия, – волна, гонимая ветром этих ваших законов вечной зависти одних к другому, отнять завод или этот ваш Юкос, отнять бабенку…

– Но есть все же личности, – возразил Олег.

– А знаете, почему большевики отрицают роль личности в истории? – спросил Берия.

– Почему?

– Потому что любую личность можно убить, нет человека, и нет проблемы, как говорит один мой знакомый, а законы развития общества – эти ваши Фрейд с Марксом, их убить нельзя.