А между тем они в СССР были, их даже уже начинали строить. Но их можно было по пальцам пересчитать и были они столь малоподвижны и столь редки, что, начни их перегонять под Медное, туда собрался бы народ с соседних областей, и эта диковинная машина оставила бы в памяти людей след не меньше, чем Тунгусский метеорит. Ну и, конечно, все бы интересовались, а кого это там закапывают с помощью такой диковинной машины?
Вы помните фильм «Операция “Ы” и другие приключения Шурика»? Там Балбес предложил операцию назвать «Ы», чтобы никто не догадался. Та лапша «секретности», которую Токарев вешал на уши следователям и Елину, очень сильно напоминает операцию «Ы».
Я полагаю, что если бы НКВД потребовалось расстрелять поляков, то НКВД сделало бы это так. Был бы пущен слух в лагерях военнопленных, что СССР тайно от немцев договорился о передаче пленных поляков Аргентине, ЮАР — кому угодно. Официально бы было объявлено, что пленные офицеры переводятся в лагеря под Владивосток, порт, откуда действительно можно тайно уехать в Африку или Южную Америку. Вывозить лагеря начали бы по 2-3 вагона на восток. Где-нибудь в Центральной или Восточной Сибири пленным бы объявили, что впереди паводком затоплены пути и им придется дней десять простоять в квартирах в окрестных сёлах. Их бы выгрузили на каком-нибудь разъезде и повели по лесным дорогам якобы в села. Попутно могли ещё и руки связать, якобы потому, что конвоиров мало. И их могилы никто бы и никогда не нашёл. Окрестным жителям под благовидным предлогом (испытания химического оружия) запретили бы заходить в эти леса, а паровозным бригадам сказали бы, что в том лесу тайная пересылка заключённых и нужно держать язык за зубами.
Но проводить массовый расстрел в центре областного города, да ещё и в подвале административного здания, да хоронить возле дач НКВД с помощью экскаватора — это бред. Дураков в НКВД на работу не брали. Они по традиции шли работать в журналистику.
73. А теперь о собственно технологии расстрела, рассказанной Токаревым. Со слов Елина она выглядела так.
«…Из камер поляков поодиночке вели в красный уголок, то есть Ленинскую комнату, там сверяли данные. Фамилию, имя, год рождения…
…Надевали наручники, вели в приготовленную камеру — и били из пистолета в затылок…
…За месяц, работая почти каждую ночь, убили 6 000 человек…
…Первый раз из Осташкова привезли 300 человек, — вспоминает Токарев.
— Но оказалось слишком много, когда закончили расстреливать, уже солнце взошло. Ночи стали короче, а надо ведь было уложиться в сумеречное время. Стали возить по 200-250…
…Через вторую, заднюю, дверь трупы выносили из камеры и бросали в крытые грузовики. Затем 5-6 машин везли тела к месту захоронения в окрестностях села Медное…»
Прежде чем заняться обсуждением реальности этой технологии, скажем, что сама по себе казнь человека — дело достаточно опасное для тех, кто казнит. Когда человек поймёт, что смерть неизбежна, у него резко прибавляется сил и он становится способен одолеть многих. Правда, немцы уверяли по опыту массовых расстрелов евреев и гражданского населения, что у них, в плане покорности расстреливаемых, не было проблем, но это гражданское население, которое до самого конца не верило, что с ним могут так поступить, не имело опыта сопротивляться врагу и не способно было мобилизовать силы.
Другое дело, когда речь идёт о людях, которые знают или догадываются, что их могут убить, о военных, которые сами были подготовлены для убийства врага.
В материалах Нюрнбергского процесса приводилась объяснительная одного эсэсовца, занимавшегося расстрелами в Белоруссии. Он оправдывался своему начальству по такому поводу. Ему поручили расстрелять 5-6 инвалидов войны из лагеря для советских военнопленных. Он взял двух помощников и водителя и они на грузовиках подъехали к лагерю, но так, чтобы их не было видно и вид их формы не встревожил пленных. Инвалидов к ним привели жандармы, охранявшие лагерь. Погрузив пленных в кузов, эсэсовцы повезли их в пригородный лес, где они обычно расстреливали. Этот фюрер взял одного пленного из кузова и повёл к могиле. Пока он его устанавливал, целился и стрелял, сзади раздался шум. Обернувшись, он увидел, что водитель и оба его товарища уже убиты, а инвалиды целятся в него из захваченного оружия. Он сбежал. Начатый розыск и прочёсывание леса ничего не дали, инвалиды удачно скрылись.
По фильмам вам, наверное, приходилось видеть, что в тюрьмах осуждённого задолго до казни сажают в отдельную камеру, выводят его на казнь из камеры 3-4 человека, их численное преимущество не даёт осужденному нанести конвоирам серьёзных повреждений до того момента, пока его не свяжут.
А что мы видим в описании Токарева? В этой тюрьме точно не было 300 одиночных камер, следовательно, пленные находились в общих на 10-40 человек. Как, под каким предлогом их по одному можно оттуда брать, и ещё ночью, чтобы они ничего не заподозрили и не организовали сопротивления? А ведь камера — это не только изоляция заключенных от надзирателей, но и наоборот. Не забывайте, что это пленные, а не преступники, у них не было забитости заключённого и были командиры, при малейшем подозрении они отказались бы выходить и камеры надо было бы забрасывать гранатами и брать штурмом. Токарев, судя по всему, подробно рассказал, как в этой тюрьме расстреливали 1-2 заключённых за ночь, переложив это на 300. Следователи бездумно записали, не видя, что Токарев оставил себе возможность всё сказанное опровергнуть, как только он освободится от опеки полковников, скажем, на суде. И пригласить в эксперты специалистов по казням из тюрем, которые подтвердят, что таким образом расстрел провести невозможно.
74. А теперь немного посчитаем. Нам надо со станции привезти пленных и поместить в тюрьму. Чужих конвоиров здесь задействовать нельзя, вдруг какой-то сердобольный обронит невольное слово и мы получим бунт и побоище. Пусть на самой перевозке у нас будет занято по минимуму 3 человека, да человека 3-4 должно принять заключенных в тюрьме. Самих рейсов будет не менее 8-10, то есть — это работа на полную дневную смену и требует самое малое человек 7. Ночью нужен дежурный у камер, да хотя бы один между отделениями, где содержались пленные и где расстреливались. Хотя бы одного надо поставить снаружи тюрьмы. Пара человек должна выводить из камер и вести в красный уголок. Здесь ещё один должен заполнить анкету и пара помощников палача должна скрутить пленного, одеть наручники и вывести к палачу в камеру расстрелов. По идее, чтобы заполнить анкету, нужен и переводчик, но, допустим, как-то обходились. Но и без этого мы видим: с палачом по минимуму 9 человек. Положим, что подручные палача будут вытаскивать трупы из подвала, и на улице им будут помогать грузить трупы в машины свободные от рейсов шофёры. Их ещё 6 человек, по показанию Токарева.
У могилы, края которой забросаны землей, надо будет снимать с машин трупы, подтаскивать к могиле и укладывать там. Положим, что в этой операции будут участвовать экскаваторщики и шофёры, да ещё пара человек нужна для охраны самого кладбища — отгонять любопытных. То есть, и на кладбище надо ещё 4 человека.
Получается, что свидетелей, которых нужно «замарать кровью», нужно не 10, а по самому минимуму — 26 человек. Сама же эта работа физически становится чрезвычайно трудной. Поэтому немцы массовые расстрелы вели сразу у могил. В Катыни 2-3 грузовика с пленными и вероятнее всего уже связанными подъезжали прямо к могиле, там встречало тридцать солдат с тремя офицерами да плюс и солдаты усиления, которые придавались этой айнзацкоманде. По показаниям свидетелей, расстрел, судя по всему, вели сразу два немецких ефрейтора, и немцам на всю операцию требовалось времени в пределах часа.
И здесь мы видим, что описанная Токаревым технология предназначена для обычных, по суду, казней, но никак не для массовых расстрелов.
75. Но предположим, что команда у Токарева была 30 человек, а лишних (сверх 10) свидетелей расстреляли. (Поскольку архивы Калинина в целости, то Третецкий с Анмсимовым найдут их фамилии и даты смерти). Могли ли они развить такую производительность?
Пока в камере расстрела не раздастся выстрел, нового приговорённого вводить в отделение, где идут расстрелы, нельзя. Но вот он раздался, выводные должны открыть дверь между отделениями, закрыть её, пройти к камере, открыть и закрыть дверь, разбудить приговорённого, дать ему время одеться, обуться и оправиться, вывести из камеры, прости сквозь открываемые и закрываемые двери, провести пленного в красный уголок, там на слух понять с польского, какая у него фамилия, имя, отчество, где родился и год рождения, записать это, надеть наручники, отдать подручным палача, те отведут в камеру расстрелов, удержат в удобном для палача положении. Сколько это займёт времени? Такие вещи определит следственный эксперимент, и он покажет это время не меньше, чем 10 минут.
Будут и технологические паузы. Камера расстрелов в подвале, а значит ниже уровня канализационных стоков. После выстрела человек будет умирать 2-3 минуты, на затылке сосредоточены основные кровеносные сосуды головы. Травматологи утверждают, что от такого ранения крови вытекает 300-500 мл. То есть, после ста расстрелянных на позу камеры уже будет 3-5 ведер крови. Её надо будет убирать, то есть делать полчаса общий перерыв.
Время между заходом и восходом солнца в апреле примерно 10 часов без сумерек и рассвета. Отбросив час на уборку камеры расстрелов, получим 9 часов чистого времени. Если бригада работала без отдыха и перерыва, то могла расстрелять 54 человека. A Toкарев утверждает, что расстреливали в пять раз больше: 250-300 человек.
У юристов это звучит так — следственный эксперимент не подтвердил показаний свидетеля.
76. Но следственная бригада Главной военной прокуратуры вынудила Токарева дать и такое показание: «…от постоянной стрельбы наши табельные „ТТ“ быстро выходили из строя. Блохин привёз целый чемодан „вальтеров“, сам выдавал их, а потом забирал и запирал… — и несколько далее снова о „вальтерах“ — …Комендант Рубанов сошёл с ума и застрелился, Блохин спился и тоже застрелился, мой заместитель Павлов — тоже, хотя он сам и не убивал. Шофёр Сухарев застрелился из того самого „вальтера“, из которого бил поляков».
(Попутно заметим, что, судя по тексту, шофёр Сухарев застрелился не во время расстрела в камере, тогда вопрос — как он мог это сделать «из того самого секретного “Вальтера”», если Блохин их держал закрытыми в чемодане? Бился головой о чемодан, пока «вальтер» не выстрелил?)
На российском телевидении есть рыженький корреспондент, сейчас он ведёт репортажи из Англии. Так тот мог показать телезрителям пустую гильзу и объявить, что это «пуля от нагана Макарова». При тщательном подборе в послеперестроечную прессу исключительно безграмотных балбесов такие заявления не в диковинку. Неудивительно, что и Елин гордо записал процитированную выше чушь, ему можно. А вот Анисимов, тогда полковник, а ныне уже генерал-майор, в «Известиях» от 24.06.94 г. тоже непреклонно пишет: «А расстреливали поляков чекисты всё из тех же „Вальтеров“, как из более надежных».
После войны пистолет «ТТ» (Тульский Токарева) был снят с производства в СССР и заменён пистолетом Макарова с 9-мм пулей большей останавливающей силы. Не малую роль в этом сыграло и то, что одновременно пистолет-пулемёты ППШ и ППС, патроны от которых используются для стрельбы из пистолета «ТТ», тоже были сняты с производства и заменены автоматом Калашникова. Но сам «ТТ» ещё долго оставался на вооружении, а в других странах, например Югославии, и производился.
У российской и затем советской армии был пунктик — они требовали от оружейников оружия исключительной надёжности. К примеру, даже во время войны от Грабина требовали, чтобы его 76 мм дивизионная пушка имела гарантию не менее 10 тысяч выстрелов без замены деталей, хотя в реальной войне редкая пушка успевала сделать более 3 тысяч. Такая вот была «придурь». Американцы любят, чтобы их пистолеты по калибру напоминали пушку, а мы требовали, чтобы наше оружие было настолько надёжным, чтобы стрелять в руках любого расхлябанного дурака и в любых условиях.
Пистолет «ТТ» был исключительно надёжен. Сейчас, когда на чёрном рынке можно купить любое оружие, пистолет «ТТ», несмотря на дефицит патронов к нему, стоит существенно дороже пистолета Макарова. И, без сомнения, он сделает без задержек и 1 000 и 10 000 выстрелов подряд.
Дело в другом. Пистолет «ТТ» не мог быть использован для расстрела людей таким способом, да ещё в закрытом помещении. Он исключительно мощный. Начальная скорость его пули (420 м/сек) намного превосходит не только скорость пуль немецких аналогов, но и скорость пули немецкого автомата, который у нас называется «шмайссер».
При выстреле с близкого расстояния в голову пуля пистолета «ТТ» не только пробьёт её навылет, но и разнесёт полголовы вдребезги, это проверено. После пары обойм твёрдооболочечные пули «ТТ» разнесут в клочья кошму и пули начнут рекошетировать от стен, нанося раны самим палачам.
Из компетентных источников известно, что в наших тюрьмах при расстрелах предпочитают спортивный пистолет Марголина с безоболочечной пулей калибра всего 5,6 мм. В те времена НКВД могло использовать удачный карманный пистолет «ТК» (Тульский Коровина), имевший калибр 6,35 мм.
Это по поводу того, что у Токарева при расстреле выходили из строя пистолеты «ТТ».
77. Теперь по поводу надёжности. То, что женщины называют просто пистолетами, в СССР имеет две градации — собственно автоматические пистолеты и револьверы. Револьверы по всем боевым параметрам уступают пистолетам, поэтому во всех армиях мира они заменены на пистолеты. Но револьверы продолжают выпускаться и ими продолжает вооружаться полиция целого ряда стран только по единственной, заложенной в конструкции, причине — револьвер всегда более надёжен, чем пистолет.
Немцы вообще не имели револьверов, немецкая оружейная фирма «Геншов и К
О», чьими патронами были расстреляны поляки в Катыни, выпускала копии револьверов американских фирм «Кольт» и «Смит-Вессон».
А в СССР до и после войны выпускался и стоял на вооружении револьвер бельгийского конструктора Нагана, получивший собственное имя — наган. И было наганов больше чем достаточно. На 1 января 1937 года численность Красной Армии была 1 млн. 433 тысячи человек, а только в 1918-1922 годах было произведено промышленностью 1,7 миллиона штук револьверов Нагана и их производство не прекращалось и после войны.
Сказать, что «для надёжности» НКВД вместо наганов предпочло пистолеты фирмы «Вальтер», — это безграмотная глупость и доказательство того, что и через 50 лет бригада Геббельса не в состоянии придумать объяснения, почему польские офицеры были убиты немецким оружием.
78. Кроме этого, юридически безграмотно сообщить суду, что поляки убиты из «Вальтеров». Фирма Карла Вальтера до второй мировой войны разработала 18 типов пистолетов, 12 типов из них выпускались и имели собственные названия: «модель 1…9», «ПП», «ППК» и «П-38». Калибр их был: две модели — 9 мм; четыре модели — 7,65 мм и шесть моделей — 6,35 мм. Третецкому и Анисимову следовало бы выяснить ответ на вопрос — какую именно модель «Вальтеров» «хранил» так бережно в чемодане Блохин? Сказать просто «Вальтеры» — это всё равно, что капитану ГАИ доложить, что он задержал транспортное средство, а вот какое — самосвал или мотоцикл — он не разбирается, просто транспортное средство и всё. Генеральские погоны должны давить на плечи, а не на голову.
79. Читатели могут сделать замечание автору — пусть вы в разных бригадах — Геббельса и Сталина, — но зачем же так грубо поносить оппонентнов в этом споре? Может, Третецкий и Анисимов добросовестно заблуждаются, может, их ввели в заблуждение эти выжившие из ума старички, которые из-за склероза уже не помнят, о чём говорят?
Нет! Все эти третецкие и анисимовы отлично понимали, что они делают, и, затем, они отлично знают, что фальсифицируют результаты следствия, извращают его и этим совершают в угоду Горбачёву преступление.
Честный человек не может иметь никаких нечестных прав на своего начальника. Понимаете, он может иметь заслуги и может просить за них вознаграждения или ещё чего, но только в пределах того и так, как это предусмотрено законом.
Но если он ради начальника пошёл на преступление и начальник это знает, и это преступление скомпрометирует начальника, то тогда подчинённый вправе заставить начальника также преступить закон, может потребовать от начальника незаконных услуг. Хочет начальник этого или не хочет, но вступает в действие закон «рука руку моет».
В дальнейшем нам будет требоваться 1-й выпуск журнала «Военные архивы России». В этом журнале много интересного о катынском деле, и в этом числе одно интересное письмо на бланке Главной военной прокуратуры за № 3-6818-90 от 3 сентября 1991 года от юстиции полковников Анисимова и Третецкого, вкупе с подполковниками Радевичем, Яблоковым, Граненовым и майором Шаламаевым, короче — от всей следственной бригады Главной военной прокуратуры по катынскому делу — Президенту СССР Горбачёву.
Письмо длинное, вкратце его содержание таково. У этой катынской бригады было два начальника: генерал-лейтенант юстиции Заика и генерал-майор Фролов, которые в курсе всех дел и сильно помогали бригаде найти не какие-нибудь, а именно нужные результаты. Очень хорошие эти генералы — и посол польский их благодарил, и бискуп полевой руку жал, и римский Папа своё удовлетворение передал. Но есть в Главной военной прокуратуре и нехорошие генералы, и эти нехорошие генералы решили под видом реорганизации хороших генералов с должностей под зад коленкой, не исключено, что и именно за катынское дело. Правда, бригада пишет не так откровенно, но именно это по сути, и, соответственно, жалуется: «…мы просим Вас, уважаемый Михаил Сергеевич, с пониманием и взвешенностью отнестись к выполнению функциональных обязанностей руководством Главной военной прокуратурой и не допустить неправильной оценки деятельности т.т. Заики Л. М. и Фролова B. C. на занимаемых должностях».
Я понимаю, что не все читатели понимают всю замечательную наглость и самого письма, и содержащихся в нем требований. Поскольку это военная прокуратура, все её работники — это военнослужащие, и на них распространяется действие Дисциплинарного Устава ВС, то для примера можно сказать, что это аналогично, если бы группа рядовых написала генералу письмо, что их ротный командир решил заменить им сержанта и они просят генерала сержанта оставить, а в отношении командира роты, неспособного принять «взвешенное решение», в свою очередь, принять меры.
А если ещё короче, открытым текстом, то они пишут: «Мишка! Заика и Фрол с нами в деле, выгонят — и они начнут болтать лишнее!»
Здесь нагло попирается Дисциплинарный Устав, его 110-я статья запрещает обращаться военнослужащим куда-либо мимо своих прямых командиров, в данном случае — мимо Генерального прокурора, а статья 115 запрещает писать групповые жалобы либо ходатайствовать за кого-либо: каждый обязан обращаться только от своего имени.
Ну и что же главнокомандующий Горбачёв? Посрывал погоны с наглецов? Нет, наоборот — полковник Анисимов стал генерал-майором, покорился наглецам и Генеральный прокурор. 28 ноября 1991 года его старший помощник сквозь зубы ответил аппарату Президента СССР: «Действительно, возможная реорганизация органов военной прокуратуры может потребовать решения некоторых кадровых вопросов, в том числе и в отношении руководителей Главной военной прокуратуры. В этом случае указанные заявителем доводы будут, безусловно, учтены при оценки деятельности т.т. Заики и Фролова на занимаемых должностях.»
Вот так! Рука руку должна мыть, Горбачёв это сообразил. Эти письма показывают, что и следователи, и Горбачёв знали, что делали, не могли не знать, хорошо понимали, что то, что они делают — преступно, и что они в одной банде.
После таких больших людей как-то неудобно опускаться до автора статьи Льва Елина, но необходимо, чтобы ещё раз подтвердить, что название «бригада Геббельса» выбрано не случайно. Прочтите такой пассаж, подсказанный свидетелю Токареву: «Я туда несколько раз заходил, но старался побыстрее уйти. Только одного мальчишку спросил: „Сколько тебе лет?“ — „Восемнадцать“. Совсем молоденький (в этом месте видеокамера фиксировала, как лицо Токарева приобрело то улыбчато-доброе выражение, с которым старики говорят о детях, — правда, обычно это бывает не перед тем, как детей расстреливают)».
Вспомните то, что уже прочли в этой книге. У кого вы ещё слышали про 17-18-летних офицеров?
Правильно! Это Геббельс учил своих журналистов: «Вообще нам нужно чаще говорить о 17-18-летних прапорщиках, которые перед расстрелом ещё просили разрешить послать домой письмо и т.д., т.к. это действует потрясающе».
Если бы доктор Геббельс не отравился в мае 1945, он бы сейчас Елиным гордился — толковый ученики. Правда, вы скажете, что у Льва Елина какое-то еврейское имя и фамилия, а Геббельс вроде к евреям относился не очень и даже наоборот. Не страшно! В тогдашней Германии не всех евреев истребляли, некоторым давали почётное звание «полезный еврей». Лев, если он действительно еврей, этого звания достоин, конечно, он не такой полезный, как упомянутый Д. Толандом Мерин, но всё-таки мама может им гордиться не меньше Геббельса.
Так что же мы имеем от этих свидетелей? Два очень старых беспомощных человека дали известным нам специалистам показания, которые невозможно подтвердить ни фактами, ни следственным экспериментом, ни элементарной логикой. Я понимаю, что у некоторых читателей всё-таки сохраняется неуверенность — а вдруг? Давайте поэтому для снятия сомнений перейдём к тому, кто «осудил» поляков на смерть — к Особому совещанию при НКВД.
Особое совещание при НКВД
По первоначальной версии бригады Геббельса, начиная с декабря 1939 года НКВД готовит новые — следственные — дела для рассмотрения на Особом совещании НКВД. К марту эта работа заканчивается, где-то в это время Особое совещание выносят полякам смертный приговор и их из лагерей военнопленных вывозят в тюрьмы НКВД, где и расстреливают. До момента «выносит полякам смертный приговор» эта версия совпадает с версией подручных Сталина.
80. Действительно, 31 декабря 1939 года Берия даёт приказ Сопруненко «принять необходимые меры к перестройке работы следственной группы с таким расчётом, чтобы в течение января закончить оформление следственных дел на всех заключённых военнопленных-полицейских…» Как видите, речь идёт пока об отправке на суд Особого совещания только полицейских, но 20 февраля с целью «разгрузки Старобельского и Козельского лагеря» Сопруненко предлагает наряду с освобождением из лагерей и отправкой домой больных, инвалидов, представителей трудовой интеллигенции из числа армейских офицеров, дополнительно оформить дела для Особого совещания и на офицеров пограничной охраны, II отдела польского Главштаба, судейско-прокурорских работников и активных членов антисоветских партий.
81. В это время в лагерях идёт активная работа следователей: параллельно с папочками учётных дел заводятся папочки следственных дел, следователи жалуются, что из-за плохого знания польского оформление одного дела на одного человека занимает до 4 часов, тем не менее, например, по Осташковскому лагерю к 30 декабря 1939 года было оформлено уже 2 000 дел, из которых 500 отправлено на Особое совещание.
82. По-видимому, зимой принимается решение пропустить через Особое совещание всех офицеров. Чтобы членов Особого совещания освободить от большого объёма канцелярской работы, 16 марта 1940 года заместитель наркома НКВД Кабулова приказывает администрации лагерей готовить на военнопленных «Справку по личному делу». В этих справках кроме фамилии, имени и отчества указывались год и место рождения, имущественное и общественное положение, время взятия в плен, лагерь, где содержится, чин. И пустое место для решения Особого совещания.
83. Оформленные дела и Справки отправлялись в 1 спецотдел НКВД, который, видимо, и готовил дела и материалы до стадии, когда членам Особого совещания оставалось только расписаться. В том отделе действительно дела на пленных рассматривались, так, из числа прошедших через Особое совещание 395 офицерам, «продавшимся москалям», немцам по национальности, предполагаемым агентам и другим, был оставлен статус военнопленного, то есть Особое совещание их не осудило.
84. Часть поляков арестовывали в лагерях, они отправлялись в тюрьмы, там велось следствие, какой-то суд определял им сроки наказания и они, как обычные зэки, отправлялись в ГУЛАГ, где и сохранили себе жизнь. Но в отношении тех, кто оставался в лагерях, ни о каком другом суде, скажем — трибунале или чрезвычайной тройке — речи не идёт — только об Особом совещании.
Даже в 1941 году Сопруненко снова просил Берию «оформить заключения для рассмотрения на Особом совещании» дел тех офицеров и полицейских, что достались СССР вместе с присоединёнными прибалтийскими странами. И в 1941 году Сопруненко ни о каком другом суде не слыхал. (Напоминаю, мы рассматриваем факты только бригады Геббельса).
85. Следственная бригада Анисимова-Третецкого так же давила на «свидетелей» с целью подтвердить, что это Особое совещание приговорило поляков к расстрелу.
Елин пишет: «Впрочем, в распоряжении следствия есть и документы, составленные Сопруненко задолго до командировки. В ноябре 1939 года он дал указание передать 6005 дел поляков на Особое совещание… А предложение Сопруненко наркому Берии о разгрузке лагерей, датированное 20 февраля (где Сопруненко предлагает отпустить по домам 800 человек офицеров и отправить на Особое совещание 400 человек — Ю.М.) …можно считать началом конвейера смерти».
«Токарева удивляют вопросы следователя: зачитывали ли полякам постановление Особого совещания? Присутствовал ли прокурор?
— Нет! Кабулов сказал: никаких живых (и не замаранных кровью — Л.Е.) свидетелей быть не должно»
и т.д.
86. Результатом работы всех этих анисимовых, третецких и зорей явился апофеоз маразма государственной власти в СССР — письмо Генерального прокурора СССР Н. С. Трубина Президенту СССР М. С. Горбачёву № 1-5-63-91 от 17.05.91 г. Трубин, опираясь на «показания» свидетелей Сопруненко и Токарева, пишет:
«Собранные материалы позволяют сделать предварительный вывод о том, что польские военнопленные могли быть расстреляны на основании решения Особого совещания при НКВД…»
Итак, работа бригады Геббельса завершилась признанием на самом высоком уровне, что пленные расстреляны по решению Особого совещания. Остались так, какие-то формальные мелочи для подтверждения этого вывода, и Трубин далее пишет: «В связи с этим прошу Вашего поручения общему отделу ЦК КПСС проверить наличие архивных материалов (возможно совместных решений ЦК ВКП(б) и СНК СССР) по указанному вопросу и копии их передать в Прокуратуру СССР».
Горбачёв, заявивший ещё в 1990 году, что поляков убило НКВД, разумеется, был крайне заинтересован «проверить наличие» и наверняка такую команду дал.
Проверили.
Нашли.
Прочли.
И бригада Геббельса незаметно для публики, но быстро и красиво, погрузилась в большую яму с дерьмом.
87. В те годы у СССР была, даже по западным критериям, самая демократическая Конституция. Согласно её основополагающим принципам никто в СССР не мог быть посажен в тюрьму или расстрелян иначе, чем по постановлению суда. Судов хватало — были, так же как и сегодня, народные, областные, республиканские, Верховные. Были военные трибуналы. Короче, для того, чтобы расстрелять кого-либо, судов хватало.
Но у этих судов было органическое свойство — они рассматривали дела с участием адвокатов и прокуроров, перебирали все мелочи и длились достаточно долго. Обстановка была напряжённой, и в СССР Верховным Советом, то есть от имени народа, а не одной партии, абсолютно законно была создана внесудная система правосудия, уголовные дела (а политические, контрреволюционные дела были также уголовными) рассматривались «особым порядком».
Этот порядок предусматривал суды, но суды скорые, такие, какими в царской России были чрезвычайные суды. На заседаниях этих судов не было обвинителя и не было адвоката, спорить было некому. Дела они решали закрыто и очень быстро. Эти суды назывались чрезвычайными тройками и состояли не из случайных людей, а из трёх должностей. Один судья был партийным руководителем области (если тройка областная) или республики, второй — начальником УНКВД или наркомом внутренних дел, третий — прокурором области или республики. Они действительно рассматривали дела чрезвычайно быстро — есть много свидетельств, что в считанные минуты. Не будем обсуждать справедливость их приговоров, отметим то, что нам потребуется в этом деле.
Они были законны.
Они не состояли из персональных лиц, скажем, Иванова, Петрова, Сидорова, а из должностей, на должностях люди могли меняться — на силу приговора это не влияло. Автор обращает на это внимание, чтобы читатель понял, что в СССР, как и в любой другой стране, никому не давалось личного права судить, это право автоматически предоставлялось законом тому, кто занимал должность, которая имела по закону право судить.
Итак, у правительства СССР были неограниченные законные возможности при необходимости расстрелять, причём быстро, — в каждой республике и в каждой области были чрезвычайные тройки, способные немедленно оформить любую необходимую для расстрела бумагу. Повторяем — законную бумагу.
Но были и другие случаи, когда человека требовалось посадить в тюрьму или изолировать в исправительно-трудовом лагере. Это случаи, когда человек ничего не совершил, но опасен тем, что может совершить.
К примеру, с момента вступления США во вторую мировую войну были арестованы и посажены в концлагеря все американские граждане, кто имел хотя бы 1/16 японской крови. Правительство США сочло их опасными, хотя они ничего конкретного против США не сделали. Мне неизвестно, кто в США непосредственно занимался отправкой американцев в лагеря, кто изучал их родственников.
В СССР для этих целей был создан законный орган — Особое совещание при НКВД. Оно существовало довольно давно, но 8 апреля 1937 года ему утвердили Положение, предоставив больше прав и возможностей. Из положения нетрудно узнать, что такое Особое совещание и что оно могло.
ПОЛОЖЕНИЕ
Об Особом совещании при народном комиссариате внутренних дел.
1. Предоставить Наркомвнуделу в отношении лиц, признаваемых общественно опасными, ссылать на срок до 5 лет под гласный надзор в местности, список которых устанавливается НКВД; высылать на срок до 5 лет под гласный надзор с запрещением проживания в столицах, крупных городах и промышленных центрах СССР; заключать в исправительно-трудовые лагеря и в изоляционные помещения при лагерях на срок до 5 лет, а также высылать за пределы СССР иностранных подданных, являющихся общественно опасными.
2. Предоставить Наркомвнуделу право в отношении лиц, подозреваемых в шпионаже, вредительстве, диверсиях и террористической деятельности, заключать в тюрьму на срок от 5 до 8 лет.
3. Для осуществления указанного в п.п. 1 и 2 при Народном комиссариате внутренних дел под его председательством действует Особое совещание в составе:
а) заместителя народного комиссара внутренних дел;
б) уполномоченного НКВД по РСФСР;
в) начальника Главного управления Рабоче-крестьянской милиции;
г) народного комиссара союзной республики, на территории которой возникло действие.
4. В заседаниях Особого совещания обязательно участвует прокурор или его заместитель, который в случае несогласия как с самим решением, так и с направлением дела на рассмотрение Особого совещания, имеет право протеста в Президиум ЦИК Союза ССР.
В этих случаях решение Особого совещания приостанавливается впредь до постановления по данному вопросу Президиума ЦИК СССР.
5. Постановление Особого совещания о ссылке и заключении в исправительно-трудовой лагерь или тюрьму каждого отдельного лица должно сопровождаться указанием причины применения этих мер, района ссылки и срока.
Это Положение опубликовано «Военно-историческим журналом» в сентябре 1993 года и посему — это документ подручных Сталина, то есть, нам нельзя им пользоваться. Но, право, бригада Геббельса нам так настойчиво о нём твердила, не объясняя по собственной глупости, что это такое, что нам не грех и самим взглянуть на этот ужасный орган сталинских репрессий.
Надеюсь, читатели поняли комизм ситуации, в которую попали придурки бригады Геббельса, — Особому совещанию не было дано право расстреливать. Три года они старательно доказывали, что все поляки прошли через Особое совещание и поэтому убиты, а оказалось, что они три года, тасуя документы и запугивая свидетелей, сами того не ведая, доказывали, что НКВД поляков не расстреливало! Это же до какой степени маразма нужно было выродиться чиновникам государственной власти СССР, от президента до архивариуса, чтобы ещё в 1990 году официально объявить миру, что польские офицеры убиты НКВД, руководствуясь при этом только воплями кретинов прессы и не удосужившись лично хотя бы взглянуть на подлинные документы? Что там какие-то анисимовы и третецкие, если даже Генеральному прокурору СССР лень было выяснить, что такое Особое совещание, перед докладом Президенту!
У автора нет никаких данных, но, по-видимому, дело развивалось так. Получив запрос от Трубина на проверку архивов, ЦК Горбачёв такую команду дал. Но когда его люди увидели, что в протоколах Политбюро о расстреле ничего нет, а есть что-то типа: «дела на военнопленных польской армии рассмотреть Особому совещанию при НКВД с применением ссылки в исправительно-трудовые лагеря сроком на 5 лет и лишением права переписки», то перед ними встал вопрос — что делать дальше? Мы не будем говорить о том, что честные люди в этом случае объявили бы о своей ошибке миру и народу. Где же это мы в Кремле видали таких людей? Они, видимо, решили «по политическим соображениям» идти до конца, то есть — если нет настоящего нужного протокола Политбюро, то нужно сделать фальшивку.
Протоколы геббельсовских мудрецов и тройка с бубенцами
Эти документы появились в октябре 1992 года. У подручных Геббельса, надо думать, было около года для их фабрикации. Почему так долго — не понятно. Вполне возможно, что не было толкового исполнителя как с технической стороны, так и со стороны самого текста. Одно дело с трибуны бумажки читать, другое дело — конкретную работу сделать. Автор уверен, что со временем мы безусловно будем знать все подробности этого дела.
Но, думаю, будущее следствие откроет, что Главная военная прокуратура здесь не причём. Читатели уже заметили, что автор не очень сильно уважает её доблестных работников, так здорово отличившихся в катынском деле и так бесстрашно прыгнувших вместе с ним в дерьмо. Но не уважает за беспринципность — сегодня они мучают стариков, чтобы те признались, что поляков убил Сталин, а завтра посадят в камеру с гомосексуалистами польского посла и тот через день признается им, что польских офицеров убил римский Папа. Но они государственные чиновники. Они, правда, не заняты управлением какого-либо дела, но ведут по ним следствия и, кроме этого, они сами находятся в системе управления, а, значит, понимают, что такое приказ, документ, распоряжение, протокол, как они должны выглядеть, какие на них должны быть пометки, кто, когда и в каких случаях их подписывает — в общем, всё то, что составляет специфику чиновничьей службы, понимают то, по чему определяется — действительно человек профессионал или выдаёт себя за такого. В любом деле есть много вещей, присущих только этому делу и не видных постороннему. Скажем, если человек в тельняшке и фуражке с «крабом» говорит: «Мы приплыли в Марсель» — не верьте, что он моряк. Моряк скажет: «Мы пришли в Марсель».
Работники Генеральной прокуратуры — это чиновники-профессионалы. Я не верю, чтобы они могли, даже ленясь и не думая о том, что они делают, так глупо и бездарно изготовить фальшивки. Я говорю не о технике подделки подписей, а о содержании документов и их атрибутике.
Эти документы фабриковал свободный художник — либо журналист, либо историк, либо какая-то уж такая безответственная аппаратная крыса, которая кроме болтовни ничему не научилась.
Прежде чем конкретно заняться этими документами, зададим себе вопрос — а можно ли было в принципе сфальсифицировать документы похожими на подлинные после того, что бригада Геббельса уже успела так много всего опубликовать? Думаю, что можно было. Если бы за них взялся человек, который работает не за доллары. Не за страх, а за совесть. Который бы так болел за это дело, что понял его.
Видите ли, во всех документах есть строчки, которые подручным Сталина невозможно опротестовать, — пленные были направлены в распоряжение УНКВД областей. Сейчас мы понимаем, что после назначения им срока эти УНКВД обязаны были переквалифицировать их в заключённых и отгородить от мира. Но ведь в каждой области была чрезвычайная тройка. Особое совещание не могло расстрелять, но она-то могла!
Поэтому фальсификатор должен был вооружиться такой идеей — в марте Политбюро изменило решение: оно отменило своё прежнее согласие о направлении дел пленных на рассмотрение Особому совещанию и приняло новое — направить их на рассмотрение чрезвычайными тройками Смоленской, Харьковской и Калининской областей. Всё бы сошлось — пленные направлялись в лапы убийц. Но ума на это не хватило. Вообще, его хватило не на многое.
88. Это понимала и бригада Геббельса. Поэтому в октябре 1992 года придурки прессы стали радостно кричать, что найден протокол Политбюро, но нигде не то что не было опубликовано ни единой фотографии его, никто никогда и не цитировал его. На что Волкогонов прожжённый тип, которому, казалось бы, и терять нечего, но и он в декабре 1994 года в телепередаче только помахал несколькими листиками перед телезрителями и не прочёл, а просто сказал, что в этой бумаге Политбюро решило убить польских офицеров. Было очевидно, что сама бригада Геббельса боится этих фальшивок.
Вы уже поняли, что автор этой книги несколько интересуется катынским делом, но и он с 1992 года нигде не мог найти этих документов, пока в начале 1995 года ему не передали уже упоминавшийся сборник «Военные архивы России». В этом сборнике, в первом выпуске (возможно, и последнем) были опубликованы эти фальшивки в гуще других, безусловно подлинных документов. О самом же сборнике автору поведали следующую историю, за достоверность которой автор не ручается. Тираж его был отпечатан (кстати, неизвестно где, — против всех правил не указана типография), но не пущен в продажу, лишь примерно 600 экземпляров были разосланы в библиотеки Запада.
Это надо понимать так: когда фальшивки уже сфабриковали и Ельцин передал их полякам, то сразу и поняли, что лучше бы этого не делать, да поздно было.
89. Бригада Геббельса «обнаружила» в архивах три документа: «письмо Берии Сталину»; «выписка из протокола Политбюро № 13 от 5.03.1940 г.»; «письмо Шелепина Хрущёву от 3 марта 1959 г.».
Давайте сначала посмотрим на них, не читая, глазами чиновника.
Любой документ государственного или хозяйственного учреждения несколько отличается от частного письма «на деревню дедушке». Во-первых, эти документы всегда исполняются на бланке. Бланк — это первая страница письма, приказа или распоряжения, на которой типографским способом или пишущей машинкой отпечатано название учреждения и место для заполнения собственного имени самого документа — его номера и даты. После того, как документ будет подписан и приобретёт силу, его будут называть этим именем, к примеру «письмо Трубина Горбачеву № 1-5-63-91 от 17.05.91 г.» или «приказ по КГБ № 500 от 1961 года о секретном делопроизводстве». Без этих атрибутов это не документ, а бумажка. Недопустимо писать личные письма на бланке своего учреждения и вести на бланках переписку внутри учреждения, но и немыслимо, чтобы из учреждения, особенно от его главы, вышло письмо в другое учреждение не на фирменном бланке и без собственного имени. Это невозможно, это всё равно, что Берии подняться на трибуну Мавзолея на празднование 1 мая без брюк, в одних трусах.
Номер письма и дата не дают возможности подделать письмо. Допустим, вы написали фальшивое письмо, поставили на нём номер и дату. Оно будет немедленно разоблачено, так как в том учреждении, от имени которого вы послали письмо, под этим номером в журнале регистрации будет зарегистрировано совершенно другое письмо, причём, возможно, в другой адрес, от другого руководителя этого учреждения. Более того, в архиве этого учреждения может быть сохранена и копия подлинного письма с этим номером и датой, но даже если копии не будет, то обязательно будет указано, от кого это письмо и кому. Номер на письме — это как номер на банкноте, две банкноты с одинаковыми номерами немедленно подскажут даже неспециалисту, что одна из них подделана. А письмо без номера — это как банкнота без номера, даже если внешне она очень похожа на настоящую и на ней есть подпись председателя казначейства или национального банка.
А письмо наркома внутренних дел СССР и письмо Председателя КГБ СССР написаны на простой бумаге и не имеют номеров, письмо Берии не имеет и даты. Их можно уже и не читать.
90. В любом большом учреждении есть человек, который заведует хозяйственной частью, он отвечает за то, чтобы все работники учреждения не испытывали неудобств в работе. И в первую очередь, разумеется, самый большой начальник. Он обеспечивает учреждение столами, стульями, пишущими машинками, бумагой, копиркой и лентой к ним, он заказывает в типографии бланки этого учреждения. Работа не бог весть какая, но если работать в Кремле, то это престижно, такой работой будут дорожить и делать её будут очень тщательно.
Третий документ — «выписка протокола Политбюро» — напечатана на бланке предыдущего десятилетия. Это невозможно. Немыслимо, чтобы завхоз допустил, а технические работники Политбюро пользовались третий месяц, 13 заседаний Политбюро, бланками, на которых они должны делать исправления рукой (что само по себе немыслимо на документах такого уровня), и, кроме этого, бланками, на которых легко сделать ошибку. На этом бланке есть место для собственного имени, оно полузаполнено: «Выписка из протокола № 13 заседания Политбюро ЦК от … 193… г.». То есть, номера и даты, там где им полагается, нет, но выше отпечатано: «№ П13/144 от 5 марта 1930 г.» Вы видите, как легко ошибиться, — здесь либо фальсификатор, либо наборщик типографии, вместо 1940 года впечатали 1930.
По внешним, чисто канцелярским признакам, все три документа — безусловная подделка. Немыслимо, чтобы Берия явился на демонстрацию в трусах, но чтобы вместе с ним и Сталин явился в трусах, а через 19 лет и Шелепин?!!
91. Далее. Все три документа имеют гриф «Совершенно секретно», но не имеют необходимых для такого рода документов записей того, кто их отпечатал, — его фамилию, сколько экземпляров он отпечатал, что сделал с черновиком, копиркой и лентой пишущей машинки.
92. Что здесь наиболее вероятно. Фальсификаторы нашли в архивах ЦК чистый бланк решений Политбюро тридцатых годов, но чистых бланков НКВД и КГБ 40-х и 50-х годов им найти не удалось, что естественно, учитывая профессиональную осторожность этих организаций.
Заказать в типографии новые невозможно, так как надо заказать и изготовление шрифта тех годов, причём со всеми его мельчайшими особенностями и дефектами.
Кроме этого, на фальшивых письмах невозможно было поставить номера, эти номера зафиксированы в книгах учёта исходящих документов НКВД и КГБ и под ними будут числиться совершенно другие письма. А номер решения Политбюро чрезвычайно странен (возможно, здесь автор чего-то недопонимает). Согласно этому номеру 5 марта 1940 года Политбюро на своём заседании рассмотрело 144 вопроса! Если на обсуждение каждого отпустить хотя бы 10 минут, то получится, что 5 марта Политбюро непрерывно, без обеда и отдыха, заседало 24 часа!
Надо думать, что сам протокол Политбюро и повестку дня этого заседания фальсификаторы уничтожили, руководствуясь замечательным принципом доказательств бригады Геббельса — если чего-то нет, то, значит, польских офицеров убили Сталин и НКВД.
Отсутствие внешних обязательных атрибутов на «найденных» документах всё-таки вызвано техническими причинами, сделать подделки более качественно подручным Геббельса не позволили объективные обстоятельства.
Но в этих «документах» заложено столько смысловых глупостей, что объяснить их отсутствием хорошего гравёра нельзя — причина в органическом кретинизме тех людей, кому бригада Геббельса доверила подделку.
93. Первый документ — письмо Берии Сталину без номера и даты адресовано «ЦК ВКП(б) товарищу Сталину». Его текст:
«В лагерях для военнопленных НКВД СССР и в тюрьмах западных областей Украины и Белоруссии в настоящее время содержится большое количество бывших офицеров польской армии, бывших работников польской полиции и разведывательных органов, членов польских националистических к-р партий, участников вскрытых к-р повстанческих организаций, перебежчиков и др. Они являются заклятыми врагами советской власти, преисполненными ненависти к советскому строю.
Военнопленные офицеры и полицейские, находясь в лагерях, пытаются продолжать к-р работу, ведут антисоветскую агитацию. Каждый из них только и ждёт освобождения, чтобы иметь возможность активно включиться в борьбу против советской власти.
Органами НКВД в западных областях Украины и Белоруссии вскрыт ряд к-р повстанческих организаций. Во всех этих к-р организациях активную руководящую роль играли бывшие офицеры бывшей польской армии, бывшие полицейские и жандармы.
Среди задержанных перебежчиков и нарушителей госграницы также выявлено значительное количество лиц, которые являются участниками к-р шпионских и повстанческих организаций.
В лагерях для военнопленных содержится всего (не считая солдат и унтер-офицерского состава) — 14.736 бывших офицеров, осадников и разведчиков — по национальности свыше 97 проц. поляки.
Из них:
Генералов, полковников и подполковников — 295
Майоров и капитанов — 2.080
Поручиков, подпоручиков и хорунжих — 6.049
Офицеров и младших командиров полиции, пограничной охраны и жандармерии — 1.030
Рядовых полицейских, жандармов, тюремщиков и разведчиков — 5.138
Чиновников, помещиков, ксендзов и осадников — 144
В тюрьмах западных областей Украины и Белоруссии всего содержится 18.632 арестованных (из них 10.685 поляки), в том числе:
Бывших полицейских разведчиков и жандармов — 5.141
Бывших офицеров — 1.207
Шпионов и диверсантов — 347
Бывших помещиков, фабрикантов и чиновников — 465
Членов различных к-р и повстанческих организаций и разного к-р элемента — 5.345
Перебежчиков — 6.127
Исходя из того, что все они являются закоренелыми, неисправимыми врагами советской власти, НКВД СССР считает необходимым:
I. Предложить НКВД СССР:
1) Дела о находящихся в лагерях для военнопленных 14.700 человек бывших польских офицеров, чиновников, помещиков, полицейских, жандармов, осадников и тюремщиков,
2) а также дела об арестованных и находящихся в тюрьмах западных областей Украины и Белоруссии в количестве 11.000 человек членов различных к-р шпионских и диверсионных организаций, бывших помещиков, фабрикантов, бывших польских офицеров, чиновников и перебежчиков — рассмотреть в особом порядке, с применением к ним высшей меры наказания — расстрела.
II. Рассмотрение дел провести без вызова арестованных и без предъявления обвинения, постановления об окончании следствия и обвинительного заключения — в следующем порядке:
а) на лиц, находящихся в лагерях военнопленных — по справкам, представляемым Управлением по делам военнопленных НКВД СССР,
б) на лиц, арестованных — по справкам из дел, представляемым НКВД УССР и НКВД БССР.
III. Рассмотрение дел и вынесение решения возложить на тройку т.т. МЕРКУЛОВА, КОБУЛОВА, БАШТАКОВА (начальник 1-го спецотдела НКВД СССР).
Народный Комиссар Внутренних Дел Союза ССР
Составители сборника привели факсимильное изображение подписи Берии под письмом и от себя сделали примечание о том, что ещё они видели (или им об этом рассказали) на этом письме.
«На первой странице документа подписи И. В. Сталина, К. Е. Ворошилова, В. М. Молотова, А. И. Микояна. М. И. Калинин и Л. Н. Каганович на заседании отсутствовали, но высказались «за».
В пункте III фамилия Берии вычеркнута, вписана чернилами фамилия Кобулова».
Никаких других надписей составители сборника не обнаружили, в связи с этим к ним естественный вопрос — как они узнали, что Калинин и Каганович не присутствовали, но высказались «за»? Как они увидели это из данного текста или кто им об этом сказал?
Второе. Подпись ставят под собственным изделием — письмом, приказом, резолюцией. На чужом документе — это роспись. Ни о каких резолюциях Сталина, Ворошилова и других не упоминается, следовательно, на этом документе подпись Берии и роспись членов Политбюро. Это тонкость, но сейчас она становится очень важной.
Дело в том, что подчинённый (в данном случае — Берия) обращается к начальнику (Политбюро) за помощью, либо за согласованием своих действий. Есть и другие случаи, но нас сейчас интересуют только эти два, так как простая роспись или подпись под резолюцией на этих двух видах обращений имеют прямо противоположное значение. Получив от подчинённого документ, начальник не имеет права на нём не расписаться, так как будет неясно, видел ли он его вообще, и важна не его роспись сама по себе, а случай, по которому он её ставит.
Первый случай. Подчинённый имеет полное право делать то, что он думает, но его действие может задеть всю систему управления, в которой он всего лишь часть, и он не отвечает за возможные последствия для всей организации. Он просит начальника согласовать своё действие. В этом случае самому начальнику делать ничего не нужно, распоряжений не требуется, ему нужно только согласиться. И тогда на просьбе подчинённого согласовать его действие он ставит просто роспись и она означает его согласие. Если же он не согласен, то будет и резолюция — «запрещаю», «отложить» и т.д. И адресуются эти росписи и резолюции тому, кто обратился за согласованием.
Но если подчинённый просит самого начальника произвести действие — дать приказ, распоряжение, обратиться в вышестоящий орган, то тогда надписи на письме подчинённого адресуются не ему, а своему аппарату для подготовки решения. При согласии будет резолюция или команда — «согласен», «подготовить письмо», «в приказ» и т.д. По этим резолюциям можно понять, что начальник полностью согласен. Если он вызывает кого-то из аппарата, например — «т. Меркулову. Переговорите со мной» или «Зайдите», то, значит, он ещё сомневается. Но если он просто расписывается, то он «против» — это заменяет резолюцию: «Просьбу подчинённого оставить без последствий, ничего не делать». Аппаратный работник, получив бумагу без резолюции, с одной росписью, видит, что начальник бумагу видел, но никаких распоряжений не дал, а значит бумагу можно отправлять в архив, содержащиеся в ней предложения не устраивают начальника.
Я понимаю, что эти тонкости непонятны и, может быть, неинтересны подавляющему числу читателей, но разобрать их надо, так как их не понимал и тот, кто подделывал письма.
Нам нужно из «письма Берии» уяснить — просил ли он Сталина поработать или согласовать его собственное действие. Вы уже видели — максимум, что разрешалось НКВД, да и то под контролем Генерального прокурора, — это сослать человека сроком до 5 лет или посадить в тюрьму до 8 лет. А Берия «просит» права расстрела, да ещё и огромного числа людей. Чтобы предоставить это право, Политбюро обязано было обратиться в Верховный Совет за соответствующим Указом, разработать положение об этой «тройке». Чтобы аппарат Политбюро мог это сделать, члены Политбюро обязаны были на «письме Берии» оставить резолюции, свои команды аппарату.
Ещё пример, чтобы было понятно, о чём речь. Вот 6 мая 1927 года нарком по военным и морским делам и председатель РВС Ворошилов просит Политбюро выделить валюту для отправки в Чехословакию, в Карлсбад, жены героя первой мировой войны генерала Брусилова и её сестры. (Брусилов умер в 1926 году). Пустячная просьба, но она на бланке наркома, имеет дату и № 010375. И Сталин не просто расписывается, на письме стоит пометка: «Сталин — за». По этой резолюции аппарат включает вопрос тридцатым пунктом в повестку дня заседания № 101 от 9 мая, а 12 мая рассылает выписки из этого протокола, в которых указывается решение — женщинам разрешить выезд на курорт и обеспечить их валютой.
А на «письме Берии» стоят простые росписи, там нет резолюций «за», «согласен» и т.д. И эти простые росписи означают, что Политбюро Берии в его просьбе отказало.
94. Но это недосмотр, непонимание дела фальсификатором. На самом деле и Берия был не тот человек, чтобы нарываться на отказ Политбюро, да и какой-нибудь член Политбюро не удержался бы и что-нибудь написал, типа «нет» или «пошёл ты…».
Эти росписи действительно означали согласие, но вот на каком письме? Нет сомнений, что Берия мог не согласовать свои действия с Политбюро в случае с пленными. Он обязательно их согласовал.
Когда мне передали текст этого письма, то передали и слух, идущий от работников архивов, о том, как именно письмо подделано. Они считают, что в этом письме на двух страницах оставлена первая страница с росписями Политбюро и подменена вторая. Но думаю, что это не так. Это и сложно, и принципиально фальсификаторам не подходило. В этом случае остался бы бланк НКВД, номер и дата письма. Проще простого подделать простые росписи.
Но фальсификатор (и это правильно) старался в подлинном письме Берии сделать как можно меньше исправлений, чтобы сохранить слог Берии. Но, сохранив стиль, он не смог сохранить смысл, и простые росписи согласия членов Политбюро на первой странице приобрели прямо противоположное значение — они стали запрещающими.
Ведь посмотрите на дурацкую фразу в «письме Берии», которая отделяет констатирующую часть письма от просьбы: «…НКВД СССР считает необходимым: 1. Предложить НКВД СССР…». Как это понять? Берия считает необходимым предложить Берии?
Нет сомнений, что в подлиннике эта фраза звучала так: «НКВД СССР считает необходимым: 1. Предложить Особому совещанию при НКВД СССР…». Тогда всё логично. Берия — начальник, и он счёл необходимым предложить (приказать) своёму подчиненному — Особому совещанию. Фальсификатор, вычеркнув из фразы подлинного письма Берии три слова «Особому совещанию при» превратил фразу в идиотскую.
Далее I раздел имеет, видимо, подлинный текст, кроме приказной части. Вместо фальшивого — «рассмотреть в особом порядке, с применением к ним высшей меры наказания — расстрела» было — «рассмотреть в особом порядке, с применением к ним ссылки в ИТЛ сроком на 5 лет и лишением права переписки».
Раздел II, может быть, подлинный, а раздела III, вероятнее всего, не было вообще и вместо него стояла необходимая этому письму фраза: «Прошу Политбюро согласовать мои действия с политической точки зрения».
Свободный художник, подделывавший письмо, недоучёл, что начальник — это не любовница, ему по своей инициативе писем без слов «прошу» не пишут.
Фальсификатору казалось, что, проделав с подлинным письмом Берии столь незначительные операции, он исполнит его очень похожим на настоящее. А получилось по Черномырдину — «думали как лучше, а получилось как всегда».
Таким образом, в подлинном письме Берии было всё логично. Он имеет законное право решением Особого совещания сослать в ИТЛ кого угодно и в любом количестве. Ни у кого разрешения на это ему спрашивать не требуется, никаких приказов и никому по этому поводу его начальникам давать не надо. И члены Политбюро сказали своё «за», согласовав предложение Берии простой росписью.
95. У чиновника в крови уважение к цифрам, он ими отчитывается, это основа его наказания и благодарности. Он никогда без очень сильных оснований цифру не округлит. Журналист, писатель, историк — эти пожалуйста, эти могут 4,5 тысячи арестованных офицеров Красной Армии без труда округлить «в примерно 50 тысяч убитых». Чиновник так не сделает и особенно в таком случае. Смотрите: Берия «пишет», что у него в лагерях военнопленных 14 736 офицеров и прочих, а расстрелять предлагает только 14 700; в тюрьмах у него 18 632 врага, а расстрелять он предлагает всего 11 000. Принести такое письмо Сталину — это немедленно нарваться на вопрос: «Лаврентий! А что ты собираешься делать с оставшимися 36 офицерами и 7 632 врагами? Солить? За свой счёт их содержать?» А как Берия объяснит и администрациям лагерей и тюрем, кого именно надо отбирать для рассмотрения дел на «тройке»?
Чиновник точно повторил бы эти цифры, если кого-то требовалось оставить в живых, их оставила бы «тройка». И к нему ни у кого не было бы вопросов.
96. И теперь о «тройке». Эта мысль фальсификатора настолько дурацкая, что его «тройку» можно назвать «тройкой с бубенцами» от его дурацкого колпака.
Прежде всего потому, что эта «тройка с бубенцами» состоит из конкретных персон. Представьте, что пока выписка из протокола уйдёт во ВЦИК СССР, пока там её оформят Указом, пройдёт время. Покажут Указ члену «тройки» майору Баштакову, и он с перепугу умрёт. Что останется от «тройки с бубенцами»? Правильно — пара гнедых. Но этой паре судить поляков не дозволено… Что делать? Берия должен новое письмо писать, Политбюро должно новое решение принимать. Фальшивку готовил дурак, абсолютно не представляющий ни что такое государство, ни как оно функционирует. Дурак, который об истории СССР знает исключительно то, что писал ранний Солженицын и поздний Волкогонов, — кумиры дебильных деток бывших партаппаратчиков.
97. Если сохранить «тройку с бубенцами» в тайне, то тогда её приговоры ни для кого не будут обязательными. Любой начальник тюрьмы не исполнит приказа неизвестно откуда взявшейся тройки. Что он — самоубийца? А показать всем «решение Политбюро» — это оповестить весь мир. Кроме того, где вероятность, что все выполнят «решение Политбюро»? Ведь Политбюро — не государственная власть, а приказ «убить» может поступить только от законного органа, назначенного Верховным Советом СССР.
Никогда, даже в тяжёлые минуты, в СССР законная форма проведения суда над людьми не нарушалась. Не было в этом необходимости. К примеру. В 1941 году возникла угроза, что немцы захватят в орловской тюрьме лидеров партии эсэров. Эсэры в тюрьме были расстреляны. Но не по приказу Сталина или Политбюро. По приговору Верховного Суда СССР, который для этой цели быстро собрался, вернул дело на новое рассмотрение, рассмотрел и вынес новый приговор. А любая чрезвычайная тройка, скажем, Орловской области, могла сделать это ещё быстрее.
При наличии в СССР чрезвычайных троек в областях и республиках можно было, в абсолютно законном порядке, тайно (чрезвычайная тройка обычна и никому не бросается в глаза) расстрелять кого угодно и в любом количестве. Эта «тройка с бубенцами» в составе Кабулова, Меркулова и примкнувшего к ним майора Баштакова — шедевр кретинизма бригады Геббельса. Доктор Геббельс их за это бы не похвалил, нет, не похвалил. Таких идиотов и он у себя не держал.
98. Но на «тройке с бубенцами» идиотизм не закончился. Читаем следующий «документ». Он исполнен на стандартном бланке выписок из протокола Политбюро, которые рассылаются для знакомства с решением Политбюро тех, кому это решение предстоит исполнять. То есть, это не сам протокол, протокол бригада Геббельса до сих пор «ищет».
Вверху бланка предостерегающая надпись: «Подлежит возврату в течении 24 часов во 2-ю часть Особого Сектора ЦК (Пост. ПБ ЦК от 5.V.27 пр. 100 п.5)» и гриф «Совершенно секретно Из О.П.».
Выписка имеет примерно такой вид:
ВСЕСОЮЗНАЯ КОММУНИСТИЧЕСКАЯ ПАРТИЯ (большевиков)
Центральный комитет
———————————————————
———————————————————
№ П13/144
5 марта 1930 г.
тов. Берия
Выписка из протокола N 13 заседания Политбюро ЦК
От _______193__г .
———————————————————
Решение от 5.III.40 г.
144. — Вопрос НКВД СССР
I. Предложить НКВД СССР:
1) Дела о находящихся в лагерях для военнопленных 14.700 человек бывших польских офицеров, чиновников, помещиков, полицейских, разведчиков, жандармов, осадников и тюремщиков,
2) а также дела об арестованных и находящихся в тюрьмах западных областей Украины и Белоруссии в количестве 11.000 человек различных к-р шпионских и диверсионных организаций, бывших помещиков, фабрикантов, бывших польских офицеров, чиновников и перебежчиков — рассмотреть в особом порядке, с применением к ним высшей меры наказания — расстрела.
II. Рассмотрение дел провести без вызова арестованных и без предъявления обвинения, постановления об окончании следствия и обвинительного заключения — в следующем порядке:
а) на лиц, находящихся в лагерях военнопленных — по справкам, представляемым Управлением по делам военнопленных НКВД СССР,
б) на лиц, арестованных — по справкам из дел, представляемым НКВД УССР и НКВД БСС.
III. Рассмотрение дел и вынесение решения возложить на тройку, в составе т.т. Меркулова, Кабулова и Баштакова (начальник 1-го Спецотдела НКВД СССР).
Секретарь ЦК
ОСОБАЯ ПАПКА
Совершенно секретно
Товарищу Хрущеву Н. С.
В Комитете государственной безопасности при Совете Министров СССР с 1940 года хранятся учётные дела и другие материалы на расстрелянных в том же году пленных и интернированных офицеров, жандармов, полицейских, осадников, помещиков и т.п. лиц бывшей буржуазной Польши. Всего по решениям специальной тройки НКВД СССР было расстреляно 21.857 человек, из них: в Катынском лесу (Смоленская область) 4.421 человек, в Старобельском лагере близ Харькова 3.820 человек, в Осташковском лагере (Калининская область) 6.311 человек и 7.3305 человек были расстреляны в других лагерях и тюрьмах Западной Украины и Западной Белоруссии.
Вся операция по ликвидации указанных лиц проводилась на основании Постановления ЦК КПСС от 5-го марта 1940 года. Все они были осуждены к высшей мере наказания по учётным делам, заведённым на них как на военнопленных и интернированных в 1939 году.
С момента проведения названной операции, т.е. с 1940 года никаких справок по этим делам никому не выдавалось и все дела в количестве 21.957 хранятся в опечатанном помещении.
Для Советских органов все эти дела не представляют ни оперативного интереса, ни исторической ценности. Вряд ли они могут представлять действительный интерес для наших польских друзей. Наоборот, какая-либо непредвиденная случайность может привести к расконспирации проведённой операции, со всеми нежелательными для нашего государства последствиями. Тем более, что в отношении расстрелянных в Катынском лесу существует официальная версия, подтверждённая произведённым по инициативе Советских органов власти в 1944 году расследованием Комиссии, именовавшейся: «Специальная комиссия по установлению и расследованию расстрела немецко-фашистскими захватчиками в Катынском лесу военнопленных польских офицеров».
Согласно выводам этой комиссии все ликвидированные там поляки считаются уничтоженными немецкими оккупантами. Материалы расследования в тот период широко освещались в Советской и зарубежной печати. Выводы комиссии прочно укрепились в международном общественном мнении.
Исходя из изложенного представляется целесообразным уничтожить все учетные дела на лиц, расстрелянных в 1940 году по названной выше операции.
Для исполнения могущих быть запросов по линии ЦК КПСС или Советского правительства можно оставить протоколы заседаний тройки НКВД СССР, которая осудила указанных лиц к расстрелу, и акты о приведении в исполнение решений троек.
По объёму эти документы незначительны и хранить их можно в особой папке.
Проект постановления ЦК КПСС прилагается.
Председатель Комитета государственной безопасности при Совета Министров СССР
А. Шелепин
3 марта 1959 года
Проект постановления таков:
Совершенно секретно
Постановление Президиума ЦК КПСС
от____________________1959 года
Разрешить Комитету Государственной Безопасности при Совете Министров СССР ликвидировать все дела по операции, проведённой в соответствии с Постановлением ЦК КПСС от 5 марта 1940 года, кроме протоколов заседаний тройки НКВД СССР.
(И здесь составители сборника сделали замечание по чьей-то подсказке:
«Постановления Президиума ЦК КПСС по этому вопросу в „Особой папке“ не обнаружено».
И опять нам непонятно, как составители сборника об этом узнали).
103. К документам высших руководителей страны и министерств всегда чрезвычайно высокое требование. В них не должно быть помарок и ошибок, каждая цифра тщательно вычитывается и сравнивается с другими.
А вы посмотрите, что в этом шедевре. В первом абзаце написано, что «было расстреляно 21 857 человек», а в третьем — «все дела в количестве 21 957» хранятся. Разница в 100 дел прямо бросается в глаза, её бы и Шелепин заметил, а уж какой-то полковник КГБ, который по идее должен был готовить это «письмо», не допустил бы этой описки никогда.
104. Чтобы сослаться на решение партийного органа, на дату, он обязан был иметь перед собой выписку, или протокол, или письмо — любой документ, где указано, что это за решение. Этот гипотетический полковник КГБ скрупулезно перенёс бы название решения — «решение Политбюро ЦК ВКП(б) № 13 от 5 марта 1940 года» — в письмо Шелепина. А он пишет «КПСС», которой в те годы и близко не было, он пишет «Постановление ЦК», то есть даёт основание полагать, что Сталин обсуждал этот вопрос с сотней членов тогдашнего ЦК и что 5 марта 1940 года проходило не заурядное заседание Политбюро в составе четырёх человек при двух отсутствовавших, а Пленум Центрального Комитета. То есть, в убогом представлении фальсификатора КПСС взяла власть в октябре 1917 года, между её Политбюро и ЦК никакой разницы нет — это один и тот же орган. Но Шелепин-то знал всё это. Как бы он подписал эту чушь — КПСС в 40-м году? Он — член ЦК партии, переименованной в КПСС лишь в 1952 году!
105. Но главное в другом. Отличие военнопленных и интернированных в том, что они находились в лагерях для военнопленных и интернированных. Только в лагерях на них заводились учётные дела на военнопленных. А те, кто был арестован и посажен в тюрьмы, имели следственные или уголовные дела, но никак не учётные на военнопленных. Откуда же тогда у Шелепина появилось 7 305 учётных дел на военнопленных, если эти люди сидели в тюрьмах и не являлись военнопленными?
106. Но и это ещё не так смешно. В «письме» написано, что в КГБ в 1959 году хранилось 3 820 учётных дел на военнопленных Старобельского лагеря, а мы на странице 117 перепечатали Акт из этого лагеря, безусловно подлинный, где указано, что 4 031 «учётное дело на военнопленных» было сожжено на основании распоряжения «капитана Госбезопасности тов. Сопруненко» «1940 года, октября месяца, 25 дня». Фальсификатору не хватило ума об этом вспомнить, он своей фальшивкой восстановил из пепла и перенёс в 1959 год учётные дела, уничтоженные в 1940 году.
107. И уж как-то неинтересно напоминать, что на этом письме из КГБ без номера составители сборника не воспроизвели факсимильное изображение подписи Шелепина и не сообщили о её наличии.
Но это письмо полезно тем, что своей явной смысловой фальшью оно перечёркивает все случайные совпадения, которые могли быть, чтобы первые два «документа» можно было хотя бы условно считать подлинными.
Вообще эти фальшивки в духе Геббельса и Гитлера, которые учили, что брехать надо нагло, простой народ так не врёт, он врёт только по мелочам и не верит, что брехать можно настолько подло. Поэтому в наглой брехне его легче убедить. Правда, Гитлер и Геббельс, кажется, считали, что и к брехне придурков подпускать не стоит, и брехать должны люди поумнее.
108. По сути мы провели смысловую экспертизу этих фальшивок и выявили неустранимые противоречия, подтверждающие, что данные документы ни в каком случае не могут быть подлинными. Суммируем главное:
— росписи на «письме Берии» противоречат смыслу, они отказывают Берии в просьбе;
— указанная в письме «тройка» не имеет смысла, поскольку расстрел можно было произвести на основе законных чрезвычайных троек;
— приговоры этой «тройки» никто не исполнит, так как она создана не Указом ЦИК СССР, и о том, что Политбюро пыталось этот Указ получить, даже не упоминается;
— членов «тройки» никто не оповещал, что они замешаны в этом деле;
— сама «тройка» противоречит и документам, и показаниям свидетелей, которые Анисимов и Третецкий добыли до появления этих фальшивок; — «тройка» персональна, чего в принципе быть не могло;
— письмо Шелепина особенно безграмотно, оно путает элементарные вещи: решение Политбюро и Постановление ЦК, КПСС и ВКП(б), справки на военнопленных и справки УНКВД, уголовные дела в нём спутаны с учётными делами на военнопленных, этих дел больше, чем вообще могло быть;
— в фальшивках упоминаются как целые в 1952 году учётные дела на военнопленных Старобельского лагеря, сожженные в 1940 году;
— и прочее, о чём написано выше.
109. Справедливости ради надо сказать, что ложность «документов» понимает и сама бригада Геббельса. С чего иначе журналисту Н. Ермоловичу в «Известиях» от 24 июня 1994 года по своей инициативе поднимать эту тему в интервью с Анисимовым?
«Но, может быть, это ложные документы, фальсифицированные? — вопрошает журналист. — Нет, — отвечает генерал-майор юстиции Николай Леонидович Анисимов, начальник Управления надзора за исполнением законов о федеральной безопасности Главной военной прокуратуры. Полученные из архива ЦК КПСС документы, как, впрочем, и все остальные, привлекаемые по катынскому делу, в обязательном порядке подвергаются самой тщательной экспертизе. Она установила, что они, вне всякого сомнения, подлинные».
Хороший прокурор. Наш — как оценивает подобных прокуроров новый хозяин — Ельцин.
По нему и «показания» свидетелей (которые он лично добыл у стариков) о том, что пленные расстреляны по решению Особого совещания при НКВД, — «подлинные», и «тройка с бубенцами» в «решении Политбюро» — «вне всякого сомнения».
И «письмо Шелепина» с предложением сжечь в 1959 году учетные дела Старобельского лагеря — «подлинное», и Акт администрации Старобельского лагеря о том, что эти дела сожжены в 1940 году — «вне всякого сомнения». Надо сказать, что и сам журналист Николай Ермолович не упустил случая напомнить нам, что в послеперестроечной прессе умные журналисты в диковинку, и заявил подзаголовком без тени юмора: «Прокуратура ручается за достоверность».
Что в итоге мы должны для себя понять? Что такое подлое и беспринципное поведение бригады Геббельса — это не просто очередное доказательство правоты версии Сталина, это её итоговое косвенное доказательство. Нет уже ничего у подручных Геббельса и они не стесняясь пошли фабриковать «доказательства», грубо, тупо, но подобострастно.
Мы начали расследование с того, что поставили его в угоду подручным Геббельса с ног на голову — вместо того, чтобы сразу заняться прямыми доказательствами убийства, мы всю книгу рылись в помоях, которые за 50 лет бригада Геббельса успела выплеснуть в это дело. Но зато перерыли всё и 109 эпизодов тому свидетельство. Теперь займёмся прямыми доказательствами.
Прямые доказательства
Их три. Два вещественных, оставленных убийцами на трупах офицеров и возле них, и третье — время совершения убийства.
110. О времени совершения убийства нам обязан сказать судмедэксперт, тем более, что для него это не очень трудно. Тело мёртвого человека разлагается, степень разложения зависит от времени и от условий. Зимой медленнее, летом быстрее. В 1943 году, когда немцы эксгумировали останки в первый раз, определить время убийства было особенно легко — если оно было в мае 1940 года, то от этой даты прошло три лета, три тёплых сезона, когда останки разлагаются особенно быстро. Если убийство произошло осенью 1941 года, то тогда прошло лишь одно лето, один тёплый сезон. Разница по времени практически тройная. Поэтому дадим слово чешскому профессору судебной медицины Франтишеку Гаеку, который был взят немцами в международную комиссию судмедэкспертов в 1943 году, но который в своей книге «Катынские доказательства» отверг акт этой комиссии ещё в 1945 году, когда «коммунистического режима» в Чехословакии ещё и близко не было. И отверг он геббельсовский акт по следующим профессиональным соображениям:
«Кроме этого я занимался вопросом, сколько времени прошло с момента уложения трупов в раскопанные могилы в Катынском лесу и на основании таких наблюдений и вскрытия нескольких трупов установил, что трупы безусловно не могли лежать там 3 года, как это утверждали гитлеровцы, а только очень короткий срок, максимально немногим более одного года.
Показания свидетелей, допрошенных самими гитлеровцами, использованные для изданного ими тогда отчёта, были неопределенны, противоречивы, потому что ни один из них не был непосредственным очевидцем. Мы же не имели возможности изучить их показания или убедиться в том, говорят ли они правду.
Решающими поэтому были иные обстоятельства и прежде всего степень разложения трупов. Трупы очень хорошо сохранились, лишь в некоторых случаях отсутствовали мягкие покровы в области темени, но суставы не были отделены, сохранились нос, губы, пальцы, даже кожа на теле. Если мы сравним то, что мы нашли здесь, с тем, что было найдено в общих могилах на пути так называемого похода смерти от западных границ Чехии к Терезину, особенно тем, что было найдено в общей могиле вблизи Богосудова, где от трупов, несмотря на то, что они лежали в земле лишь 6-8 месяцев, оставались одни скелеты, — мы неизбежно придём к заключению, что трупы в Катынском лесу не могли быть погребены за три года до этого, но были погребены только за год, самое большее за полтора года до нашего прибытия (апрель 1943 г. — Ю.М.).
Об этом свидетельствует также установленное экспертизой начало адипоцирации трупов в могиле № 5, куда проникала вода. Адипоцирация — это превращение мягких частей тела в особую серо-белую клейкую массу, которая, как показывает опыт, образуется приблизительно через год на коже и в подкожной соединительной ткани, через два года — в мягких частях на поверхности тела и приблизительно через три года — во внутренних органах, грудной и брюшной полости. Если бы трупы лежали в могиле № 5 три года, этот процесс захватил бы и внутренние органы, но этого не было.
Форменная одежда польских офицеров совершенно сохранилась, её отдельные части можно было снять с тела без повреждений, расстегнуть пуговицы, ткань не истлела и не расползлась. Металлические части, как например, сапожные гвозди или пряжки, несколько заржавели, но кое-где сохранили свой блеск. Табак в портсигарах был жёлтый, не испорченный, хотя за три года пребывания в земле и табак, и ткань должны были сильно пострадать от сырости».
Как видите, у специалистов есть свои приёмы определения сроков убийства, и не мудрено, что впоследствии ни один из 12 судмедэкспертов, «приглашённых» немцами в 1943 году, не подтвердил время убийства 1940 год. Их бы после этого перестали считать судмедэкспертами, в глазах коллег они были бы людьми, не имеющими элементарных понятий об азах своей работы.
Это прямое доказательство того, что польские офицеры были убиты осенью 1941 года, под Смоленском тогда были немцы, следовательно, они и убийцы.
111. Вторым прямым доказательством, указывающим на убийцу, являются пули и стрелянные гильзы. Они были калибра 7,65 и 6,35. Гильзы имели маркировку немецкой патронной фабрики «Геншов и К
О», сокращенно «Геко».
Бригаде Геббельса это обстоятельство так не нравится, что она просто решила не считать его доказательством, — вот не доказательство это, и всё тут!
Известные нам четыре польских профессора выкручиваются так: «Лишь два вопроса, связанные с катынским делом, вызывали растерянность гитлеровских пропагандистов: число жертв (не нашло подтверждение в ходе эксгумациоиных работ называемое ими число в 10-12 тысяч), а также факт использования при казнях патронов немецкого производства, что позднее было объяснено массовым экспортом этих патронов в СССР (до 1932 года), а также в Польшу и прибалтийские страны».
Как видите, четыре профессора патроны считают не доказательством, а лишь «слабым местом» их гитлеровской пропаганды. Оказывается, им кто-то объяснил, что до 1932 года был «массовый экспорт» в СССР. Надо было у того, кто им объяснил, заодно и спросить — а кому они были нужны в СССР?
Кому нужен в СССР патрон 7,65 мм, если в наганах использовался оригинальный (русский) патрон 7,62 мм, а в «ТТ» патрон конструкции Маузера, но тоже калибра 7,62 мм. И пистолеты Маузера были единственными закупаемыми в Германии до появления пистолета «ТТ». Их в самой Германии называли «Боло-маузер» — большевистский маузер. Но они имели также свой оригинальный патрон бутылочной формы и калибра 7,63 мм, а не 7,65. Пистолету Коровина требовался свой, русский, усиленный патрон 6,35.
Юстиции генерал-майор Анисимов идиотизм польских профессоров повторить не решился, что делает ему много чести и вселяет в души русских патриотов типа Елиных и Ермоловичей немного гордости — всё же наш ихних поумнее будет!