Роберт Пен Уоррен

Невстревоженные острова

Виски – лучшее виски в Рассел Хилле – с расточительной небрежностью хлынул золотистой струей в третий и последний из стаканов, стоявших на лакированном подносе. Профессор Дарлимпл с благоговением – такой взгляд можно заметить у прорицателя или гадалки – наблюдал, как кружится жидкость в прозрачном стакане. Не то чтобы профессор Дарлимпл находил удовольствие в виски – даже в лучшем виски Рассел Хилла, которым потчевал гостей. Но всякий раз, когда он воскресным вечером заходил в теплую кладовую и, слушая уютное ворчание холодильника и гул голосов из дальней комнаты, брал графин, к нему приходило чувство свободы. То же чувство он испытывал, глядя порой на свои красивые, белые руки и вспоминая, как в один из приездов домой увидел руки брата, неподвижно лежащие на скатерти под абажуром: обгоревшие на солнце, иссеченные ветром, как старые кожаные перчатки, с навеки въевшейся черной пылью степей.

Виски торжественно наполнило стакан. Пузырьки воздуха ринулись вверх, лопаясь на поверхности.

Профессор Дарлимпл поставил оправленный в серебро сифон с сельтерской на поднос, где уже стояло серебряное ведерко со льдом, привычно расправил плечи – в последнее время он стал замечать, что непроизвольно сутулится – и, минуя гостиную, где тускло посверкивало в полумраке столовое серебро, пересек прихожую и вошел в комнату, где его ждали.

– Это вам, конечно, не Иппокрены огненной струя,[1] – продекламировал он, подходя к пылающему камину, возле которого они сидели, – но, пожалуй, сойдет.

– Еще как сойдет, доктор, – сказал Фил Алберт. – В этом стакане вдоволь веселья, солнца, зелени живой и пылкости юных провансальских дев, чтобы согреться даже в такой мерзкий, промозглый вечер. – Комната загудела от его мощного голоса, полного бесцельной жизненной энергии, от которой, казалось, жарче разгорелось пламя, и лампы под пергаментными абажурами вспыхнули ярче. – Едва я переступил ваш порог, как опять начался снег.

– И это все, что вы почерпнули из моих лекций, сэр? – спросил профессор.

– Не совсем, – смех его был под стать голосу.

– Что ж, Фил, если вам не удалось узнать больше, то никому не удалось. Держу пари.

– Не отвлекайся, Джордж, – приказала миссис Далримпл, в шутливом тоне промелькнули нотки легкого раздражения. – Комплименты мистеру Алберту могут подождать, а я свой коктейль ждать не желаю.

– Прошу прощения, Алиса, – сказал он и церемонно протянул ей поднос.

Ярослав Гашек

Она заглянула в свой стакан и приказала:

– Воды.

Удивительные похождения индийского селезня из городского парка

Ее муж поставил поднос на маленький столик и, возложив длинный, белый палец с бледным ногтем на рычаг сифона, нажал. Жидкость в стакане забурлила, бледнея, и поднялась до краев.



– Лед, – сказала она.



– В такой холод? – удивился Фил Алберт.

Индийского селезня из парка у Франтишкова вокзала не любила ни одна из птиц, с которыми он жил в одном домике на островке в центре пруда над искусственным водопадом.

– У нас дома, в Балтиморе, всегда пьют со льдом, – сказала она.

Слишком уж много воображал о себе этот селезень — ведь на голове у него красовался хохолок из блестящих фиолетовых перьев. Селезень бродил по дорожкам парка всегда один, жил подачками прохожих и больше всего на свете любил бублики.

Профессор Дарлимпл вручил жене стакан.

Насытившись ими, он важно возвращался в домик на острове к своим соплеменникам и забивался в угол, отвечая злобным кряканьем на замечания большой пекинской гусыни и старой лебеди.

– Мне безо льда, – сказал Фил Алберт, – и воды поменьше.

— Вы отвратительное существо! — восклицала пекинская гусыня. — Почему вы не гуляете с нами по траве вокруг пруда? Ведь мы это делаем ради публики, пусть она любуется всеми нами. Никакого вида, когда один ходит здесь, другой там. Что же о нас станут думать люди, если мы не будем держаться все вместе?

– Я помню, – сказал профессор. – Безо льда. Это, полагаю, результат ваших визитов в Англию.

– Возможно, – сказал Фил Алберт и засмеялся энергичным, раскатистым смехом.

— Этот кривляка воображает, — хрипло откликалась лебедь, — будто он красивее всех.

– Не единственный результат, надеюсь, – сказал профессор и подошел к нему с подносом. Молодой человек положил сигарету на край пепельницы, поглядел на хозяина с вежливой, чуть снисходительной улыбкой и потянулся к сифону. – Благодарю, сэр.

Профессор разглядывал его голову, темные волосы, лежавшие ровными, блестящими волнами, как на греческой скульптуре. Пока вода с шипением лилась в стакан, перед лицом профессора, покачиваясь, поднимались хрупкие завитки дыма. Профессор не сводил глаз с сигареты. Странное дело, подумал он, на этой сигарете следы губной помады. Слова прозвучали у него в голове с такой отчетливой ясностью, что он вздрогнул, будто фраза была произнесена вслух неким незримым сторонним наблюдателем. Стаканы на подносе звякнули.

— Ну, не у всякого такая длинная шея, как у вас, — сердился индийский селезень. — Знаете, как говорят: шея долга, да разум короток. А сами небось воображаете, что вы — самая красивая? А что вы такое вытворяете, и понять невозможно! Прошлый раз я в себя не мог прийти, так вы меня изумили. Вы — сами белая, а лебедята у вас вывелись черные. Будьте так любезны, объясните-ка мне это. Такого позора не допустит ни одна из наших индийских уток. У нас с моей покойницей дети были такие разноцветные — сине-желто-зеленые. Такие же красавцы, как мы сами. А вы чем гордитесь? Может, тем, что вертите шеей? Да это просто комедия! Как только соберется побольше народу, вы сейчас же выплываете на самую середину пруда и вот вертитесь: и шею суете без всякой надобности в воду, и поворачиваетесь к публике, опять вертите шеей, а потом, на воде, на таком красивом фоне, начинаете всяких букашек искать на крыльях. А люди-то на вас дивятся!

– Спасибо. Благодарю вас, – говорил молодой человек.

Профессор Дарлимпл с усилием оторвал взгляд от сигареты и посмотрел на поднятое к нему лицо с крупными чертами, слегка искаженными дружелюбной гримасой. Черты были крупные и неожиданно простые: полные губы, ровные белые зубы, большой нос, широко поставленные карие глаза, в которых плавали золотые искорки, густые, кустистые брови.

— Этого она и хочет, — многозначительно говорила гусыня.

— Но вы торжествуете недолго, — продолжал индийский селезень. — Стоит вам выйти из воды, и вид у вас делается жалкий-прежалкий. Переваливаетесь с боку на бок. огромное брюхо еле волочите… А ваши короткие кривые ноги! И после этого вы еще так нахально в прошлый раз сказали бедному воробью, прилетевшему за крошками бублика: «Убирайся отсюда, наглец, не видишь разве, что я — красивейшая представительница водоплавающих?» Нечего сказать — представительница! Еле двигаетесь, брюхо толстое, шея длинная, вертите вы ею во все стороны, и она падает на землю. Я только диву даюсь и понять не могу, как вы ее до сих пор совсем не отвертели!

– На здоровье, – механически отозвался профессор Дарлимпл и вспыхнул, поняв, что сказал глупость. Повернувшись, он непонятно зачем сделал несколько шагов по голубому ковру – с таким чувством, будто все окружавшие его предметы: стол, стул, стул, голубой ковер, плед, лампа – совершенно ему незнакомы, и теперь впервые, если он того пожелает, можно увидеть некие прочные связи, удерживающие их именно в этом неповторимом сочетании. С особой осторожностью опустив поднос на столик, он задумчиво разглядывал неясный в полумраке узор на столешнице. Он медлил, как ученик, оттягивающий минуту, когда придется наконец отложить учебник и войти в экзаменационную комнату, или как будто повышенное внимание к деталям отсрочит необходимость смотреть на этих людей, чьи голоса доносились до него словно издалека.

— Я ущипну вас, — оскорбленно шипела лебедь.

Жидкость была холодной и сладковатой. Он опустил стакан и, сделав это, с некоторым удивлением обнаружил, что мускулы щек у него вздернуты кверху в предупредительной улыбке. Видно, он увидел себя мельком в зеркале, именно увидел, а не почувствовал, как подняты края узких, длинных, нервных губ под аккуратной черной щеточкой холеных усов. С эдакой ухмылочкой я выгляжу полным дураком, подумал он.

— Попробуйте, но вы еле шевелитесь, да и я не какой-то там воробей! И не вращайте так глазами, а не то они у вас совсем вылезут.

Алиса Дарлимпл говорила:

В ссору вмешивалась пекинская утка:

– Наверное, господин директор всю ночь глаз бы не сомкнул на своей раскладушке, узнай он, что мы спаиваем одного из его подопечных.

— Поверьте, сударь, мы очень сожалеем, что когда-то познакомились с вами. Я в жизни не видела такого задаваку! У других критикуете походку, а сами ковыляете — глядеть тошно.

Профессор Дарлимпл, не переставая улыбаться, негромко откашлялся.

— Мне еще никто не говорил, что я ковыляю, вы, ублюдок!

– Знаете, Фил, мы ведь не вправе следовать законам гостеприимства. Предлагать спиртное студентам у нас, если можно так выразиться, табу. Но мне… нам думается, что мы вольны так поступать в тех случаях, когда это более свободомыслящий, более зрелый студент, если он, если можно так выразиться, человек светский.

— Кто ублюдок?

— Вы, моя дорогая! Вы считаете себя пекинской гусыней. Я не сомневаюсь, что вы — гусыня, но едва ли пекинская. Я знавал вашу матушку, она была из Садской, а ваш муж — пекинский гусак-гибрид, его мать была дикой гусыней. Вот и вся ваша родословная. А я из Индии.

Слова четко, без запинки слетали с губ, и по завершении речи он осознал, что края их до сих пор вздернуты в улыбке. Ему показалось, что когда-то давно он произносил уже эти слова, ибо в легкости, с какой они родились, в самой интонации чувствовалась некая отрепетированность. Но сказав «человек светский», он не испытал того чувства надежности и удовлетворения, которое ему обычно в таких случаях сопутствовало.

— Будто уж вы из Индии — вы из Нератовиц! Это однажды сказал сторож посетителям, когда его спросили, откуда такой экземпляр, как вы.

Фил Алберт сидел, развалясь в ленивой, элегантной позе, во всем его облике сквозило легкое пренебрежение. Когда он заговорил, в словах его послышалась такая же отрепетированность.

— Что-о?! Это я — экземпляр?

– Должен сказать, я уже достаточно созрел, чтобы по достоинству оценить подобное гостеприимство, – изрек он и многозначительно тронул стакан.

— Ну конечно, самый обычный экземпляр! Вас даже и не мать высидела, а вывели в инкубаторе! Да вы еще так нахально, попав к нам сюда впервые, кричали, что прилетели прямо из Индии.

Светский человек, подумал профессор Дарлимпл. Он перекатывал в уме эту фразу, как ребенок – конфету во рту, но слова были твердыми и безвкусными, как стеклянные шарики. Внезапно до него дошло, что молодой человек, который сидит напротив и одобрительно кивает в ответ на реплику красивой женщины, воображает себя светским человеком. Оттого что он богат, подумал профессор, оттого что живет в Нью-Йорке, и носит сшитые на заказ костюмы, и ездит в Европу, и пьет виски, и даже поцеловал Алису Боган Дарлимпл в моем собственном доме, он вообразил себя светским человеком. А я родился в Небраске, в доме на пустыре, где вокруг не росло ни единого деревца. И вместе с неясным чувством обреченности в сердце вернулось теплое чувство к Филу Алберту, немного видоизмененное, но ещё достаточно сильное. Вопреки всему, оно вернулось.

Алиса Дарлимпл смотрела в огонь, где картинно плясало пламя, уходя в черное жерло дымохода. Мерцали латунные собачки, камин недавно чистили, и языки огня тянулись вверх, как цветы на ухоженной клумбе. Она так повернула голову, отметил про себя профессор Дарлимпл, потому что в профиль особенно хороша и знает об этом. В последнее время она похудела, у неё утомленный вид. Алиса Дарлимпл повернулась к молодому человеку правой щекой, точеным, хрупким профилем, в нем чувствовалась ухоженная красота нервной женщины. Молодой человек тоже глядел на огонь.

— Хватит вам вечно ссориться, — меланхолично замечал аист, — лучше скажите мне честно: когда-нибудь вырастут мои подрезанные крылья, чтобы я мог улететь? Ведь просто невыносимо слушать всегда одно и то же.

– Значит, вы едете во вторник? – спросила она.

— Так же, как слушать ваши беспрестанные вздохи, — возражала лебедь. — Вы каждый день нам сообщаете, что вы из-под Шестовиц, с лугов у Метуи, что там много лягушек и что вы не привыкли к такой мучной пище, как бублики.

– Во вторник, – сказал Фил Алберт с томным видом человека, разморенного теплом камина и хорошим виски. – Во вторник, и до дому доберусь к вечеру следующего дня, ещё успею вывесить чулок для Санта Клауса.

— Мы должны ко всему привыкнуть, — отзывался индийский селезень. — Вот когда я был в Индии…

– А утром, – сказал профессор Дарлимпл, – найти под елкой новый трехколесный велосипедик.

— Видали такого, снова врать принялся! — прикрикнула на него пекинская гусыня, угрожающе зашипев.

– Не велосипедик найти, а принять таблетки от морской болезни. Видите ли, чулок-то мне придется вывешивать над умывальником в каюте судна, держащего курс на Бермуды. Мамочка тащит меня на острова.

— Милая моя, — сказал однажды селезень, медленно вставая, — поверьте, находиться под одной крышей с вами невозможно. Вы просто ничтожество!

– И старина Клаус спустится по трубе горячего водоснабжения и набьет его одноразовыми кусками мыла «Палмолайв» и зубными щетками «Доктор Уэст». – Миссис Дарлимпл засмеялась журчащим смехом. – Вместо золы и розог.[2]

После этого он заковылял к выходу и поплыл по пруду в ночной темноте к кустам.

– Да пусть хоть кнутами, в первое утро мне будет не до того. Моряк-то из меня никудышный.

— Я из-под Шестовиц, с лугов у Метуи… — продолжал бормотать аист, засыпая.

– Хорошему мальчику кнут ни к чему, – отозвался профессор Дарлимпл и совершенно неожиданно тоже рассмеялся.

Пекинская гусыня прошипела еще какое-то ругательство вслед чванливому индийскому селезню, а лебедь спрятала голову и шею в нежный пух под крылом. Потом еще где-то пискнула водяная крыса, и в домике воцарились тишина и мир.

– А я собиралась на восток, – с легким разочарованием сказала миссис Дарлимпл. – В Балтимор.

А бездомный индийский селезень храбро ковылял по пустынным дорожкам, иногда в волнении заметая за собой хвостом мелкий песок.

– Домой? – спросил Фил Алберт.

— Но это же наглость, — шипел он про себя, — выгнать меня ночью!

Домой, подумал профессор Дарлимпл, миссис Джордж Дарлимпл живет в Рассел Хилл, штат Иллинойс. Он мысленно увидел её адрес на конверте. Миссис Джордж Дарлимпл, Поплар стрит, 429, Рассел Хилл, Иллинойс, США.

В темноте все казалось ему очень странным. Никто не подходил полюбоваться им и покрошить ему бубликов, которые он всегда поспешно поедал, чтобы и остальным ребятам удалось покормить его. А как было приятно, когда воспитательница как-то объяснила своим питомцам, что он — фазан.

– Джордж не может ехать, – сказала она, – так что я буду паинькой и останусь здесь, с ним.

Но сейчас повсюду стояла печальная тишина. Только какой-то кот прошел мимо, алчно сверкая глазами. Но напасть он на селезня не посмел, потому что тот храбро закрякал и продолжал ковылять, гордый и взволнованный. Кот долго глядел ему вслед, а потом принялся бродить вокруг ловушки для кошек.

– Ты просто обязана съездить, Алиса, – сказал профессор. А про себя подумал: Она не может поехать, потому что не может купить билет на поезд до Балтимора. Потому что она замужем за нищим.

Индийский селезень вышел из парка и отправился по Садовому проспекту, мимо будки, где дремал сборщик налога на продовольствие, которое проносили в Прагу. На углу Садового проспекта, когда селезень свернул к Жижкову, к нему кто-то подошел.

– Джордж, видите ли, хочет закончить какое-то научное исследование, пока каникулы. Во время учебного года ему совершенно некогда.

— Что ты здесь делаешь, индийский селезень? — услышал селезень чей-то голос, странный и неуверенный. — Не узнаешь Малину? Заблудился, видно, бедняга, — продолжал тот же голос, — заблудился и меня уже забыл. Так ведь я Малина. Тот самый, который приносил тебе вместе с барышней Отилкой бублики… Постой, не уходи, — попросил тот же голос, — больше я не буду угощать тебя бубликами. Она теперь кормит уток с другим. Иди-ка ко мне, дружок.

– Что же это за труд, доктор?



– Да так, небольшая заметка о Чосере, – ответил профессор и подумал, что сможет наконец закончить статью. Жизнь снова стала осмысленной, и пока он нес к губам стакан, грустные мысли покинули его.



– Так что я останусь с ним, страдать за великое и благородное дело литературы.



– Я бы сказал, это вполне выносимые мучения – сидеть у камелька, грея ноги на каминной решетке, – сказал молодой человек.

Иллюстрация Г. Ковенчука.



– Когда-то мы чудно справляли Рождество в Балтиморе, правда? – миссис Дарлимпл обратила на мужа взгляд, полный задушевности, и он заметил, как у неё обозначились морщины, идущие от крыльев носа к губам. – Папа бесподобно готовил гоголь-моголь с ромом, я вкуснее в жизни не пробовала. На Рождество отведать его приходил весь город. Все без исключения. Может, пошлешь к черту свое исследование хотя бы в такой праздник, а, Джордж…

Растроганный Малина подошел к селезню, который его не узнал, поскольку тот выглядел несколько странно. Он был без шляпы и с расстегнутым воротом.

– И в самом деле, – сказал её муж. Он слушал отзвук давно позабытых голосов, забытого смеха, будто шепот моря в пустотелой раковине. «Джентльмены, джентльмены», – шелестел далекий голос старого мистера Богана. А голос старой миссис Боган, некогда пронзительный, совсем растворился во времени. Оболочки голосов, беззвучные оболочки.

Взяв селезня на колени, человек расплакался.

– … а вместо этого проторчим все Рождество здесь.

— Она кормит уток с другим, — повторял он жалобно, — и теперь ходит в Стромовку…

Яйца. Дюжины яиц. Корзины с яйцами. Виски, сладковатый и золотистый. Окорока. Надменные индюшки. Вино. Дымящиеся кушанья, щедро подкладываемые и подливаемые: все брошено на алтарь желания Люсиль Боган и Алисы Боган найти мужчину, который будет делить ложе дочери и оплачивать счета. Дымящийся, парной алтарь, над которым витает дым двадцатипятицентовых сигар. Ах, подумал он, и перед его мысленным взором возникла традиционная белая манишка старого мистера Богана, накрахмаленная до хруста, со сверкающими запонками. Ах, сколько денег потрачено, и лучшее, что им удалось заполучить, это я. Но тогда Алиса Боган ещё писала стишки в дамский журнал и показывала своего профессора литературы подружкам. Потом заключил – безжизненно, как часы, у которых кончился завод: Теперь-то она все поняла.

Потом человек успокоился.

– Что ж, – сказал Фил Алберт, – посидеть дома – в этом есть своя прелесть. Я и сам намереваюсь в каникулы проводить много времени за письменным столом. Беру с собой свой школьный ранец.

— Знаешь что? — сказал он, ухватив индийского селезня за ногу. — Я верну тебя туда, откуда ты пришел.

– На Бермуды, – сказал профессор Дарлимпл, надеясь, что прозвучало это холодно, и вдруг понял, что ненавидит Фила Алберта, причем не потому, что на сигарете в пепельнице следы губной помады, а потому, что Фил Алберт произнес именно эти слова, в которых слышится покой и довольство.

Он встал и, не обращая внимания на жалобное кряканье селезня, сунул его под мышку и скрылся с ним во мраке Садового проспекта. У будки его остановил сборщик, который только что очнулся от дремоты.

– На Бермуды, – согласился Фил Алберт и беззастенчиво рассмеялся.

— Что вы несете?

— Я нашел индийского селезня, который сбежал из парка.

Миссис Дарлимпл засмеялась в ответ все тем же журчащим смехом. Супруг с непроницаемым лицом наблюдал за её весельем: Настолько себя не уважать, чтобы смеяться после таких его слов. Смеясь, она специально задирает голову, чтобы на шее не собирались морщины. Вытягивает шею, будто сигареты рекламирует. Он виновато взглянул на пепельницу рядом с Филом, словно почувствовал необходимость убедиться, что окурок все ещё там.

— Откуда идете?

– Однако сейчас мне засиживаться некогда, – сказал молодой человек. – Пора, надо ещё немного поработать перед сном. Я зашел только попрощаться. – Он стоял перед его стулом, невысокий, но статный, широкие плечи кажутся ещё шире благодаря покрою пиджака, волосы мягко блестят на свету, застегнутый двубортный пиджак сидит на бедрах и талии без единой складки.

— Из Жижкова.

Профессор поднялся.

— Значит, платите пошлину.

– Итак, в путь? – спросила миссис Дарлимпл и тоже встала.

— Но ведь я несу птицу в парк!

– В путь, – сказал он.

— Так это уже в пределах Праги!

– К далеким счастливым островам, – весело сказал профессор Дарлимпл. И добавил: – Я и сам подумываю о путешествии. Не съездить ли, думаю, на Рождество домой. – Он не без удовольствия отметил недоуменное выражение на лице жены – или раздраженное?

— Я считаю, — возразил Малина, привалясь к будке сборщика, — что делаю хорошее дело.

– Отлично, – сказал Фил Алберт.

— Ничем не могу вам помочь, — сказал ледяным тоном сборщик пошлины. — Это живая домашняя птица, а за нее полагается платить налог. В противном случае вам нельзя войти в Прагу.

– Да-а, – продолжал профессор, – давненько я не бывал дома. Девять лет. Я ведь родился и вырос в Небраске.

Малина сказал что-то об охране порядка, пригрозил пойти в полицию. И снова отправился по темному Садовому проспекту. Он услышал шаги полицейского патруля и даже мог уже сказать:

– Наверное, на ранчо, – сказал молодой человек.

— Разрешите, господа…

– Нет. На пыльной ферме, как её называли. Неподалеку от местечка с названием Станция Развилка. Там элеватор, железнодорожная ветка, и больше ничего. Не слыхали?

Патруль остановился. Один из полицейских оглядел подошедшего. Этот человек с живым селезнем под мышкой не внушал доверия в такой поздний ночной час.

Фил Алберт бросил быстрый взгляд на миссис Дарлимпл, то ли недоуменный, то ли взывающий о помощи. Потом выдавил улыбку.

— Откуда у вас эта птица? — коротко спросил полицейский помоложе.

– Боюсь, что нет, – сказал он.

— Нашел. Он из парка.

– Я и не ожидал, что слыхали. Мой брат все ещё держит там ферму, если её ещё не отняли кредиторы.

— Хорошенькое дельце! Значит, вы по ночам уносите животных из парка? — сказал старший, многозначительно хмурясь. — Очень красиво с вашей стороны! Пойдете в участок. И несите это животное по-человечески.

– Последнее время фермерам приходится туго, – сказал Фил Алберт с некоторым почтением.

Малина попытался было объяснить как можно понятнее свою встречу с селезнем.

– Надо думать, – туманно произнес профессор Дарлимпл, и в первое мгновение сам не понял, что он хотел этим сказать. Он покорно ждал, пока его гость, с беспокойством и досадой в карих глазах, медлил, не решаясь приступить к церемонии прощания. Наконец Фил Алберт и миссис Дарлимпл сказали друг другу до свидания. До свидания и веселого Рождества.

Сделать это ему не удалось. Он плел что-то невразумительное. О какой-то барышне Отилии, которая с другим кормит уток, клялся, что он Малина, и умолял поверить ему в этом, болтая о пошлине селезня, которого он хотел пронести в Прагу, и о бубликах. Словом, ничего нельзя было понять.

В прихожей, держа пальто Фила Алберта, он чувствовал себя очень глупо. У двери он пылко, как человек, желающий загладить вину, жал протянутую ему руку, стараясь не смотреть в лицо уходящего гостя из страха увидеть на нем усмешку, и раз за разом повторял: «До свидания».

В полиции все в конце концов прояснилось. Он показал свои документы, протрезвел и заговорил более связно. Его отпустили, а полицейский патруль отнес индийского селезня в парк.

После того, как Фил Алберт сбежал по ступеням, он остался стоять в открытых дверях; на улице дул холодный ветер, мимо пролетали редкие снежинки, а он все смотрел, как юноша подходит к машине, влезает в салон. Он ещё раз крикнул: «Веселого Рождества», но понял, что голос его потонул в уверенном, наглом реве мотора.

С той поры индийский селезень молча сидит в домике на островке в центре пруда, тихий, задумчивый, и не отвечает на самые грубые дерзости пекинской гусыни и старухи лебеди.

Резкий ветер трепал две декоративные елки у входа, они напоминали старух в черных изодранных платьях, просящих милостыню у дверей. Он расправил плечи и снова ощутил, хотя и слабее, привычную радость, оттого что впереди воскресный вечер. Потом жена крикнула:

Только в прошлый раз он сказал со вздохом аисту, который сентиментально повторял, что на свете не осталось больше ни одной лягушки:

– Закрой дверь!

— Эх, милый мой, на свете происходят дела и похуже…

---

Он точно знал, в каком положении застанет её, когда войдет. Она будет стоять перед камином, неподвижно, словно возбуждение вечера истощило её силы; черное шифоновое платье в сочетании с бледной кожей и светлыми волосами на её хрупкой фигуре кажется странно невесомым, словно с чужого плеча, однажды он даже заподозрил, что оно взято напрокат; и грудь её, заметная, но не слишком большая, будет вздыматься и опадать, выпуская возмущенные, отрывистые вздохи.



Он прикрыл тяжелую дверь, в три шага пересек прихожую и вошел в комнату.

Jaroslav Hašek. Podivuhodné dobrodružství indického kačera v městském parku, 1915

Именно так она и стояла.

Сб. \"Фиолетовый гром\", М.: Детская литература, 1974 г.

– Я думаю, Алиса, – провозгласил он, предварительно откашлявшись, – я думаю, что должен довести статью до конца. Предмет ранее не рассматривался с этой точки зрения…

Перевод В. Чешихиной

Она посмотрела на него долгим, пристальным взглядом, сказала: «Какой предмет?.. Ах, это…» – и снова умолкла. Театрально отставленная сигарета, которую она сжимала в тонких, нервных пальцах, испускала завитки дыма.

Первая публикация: «Světozor», 29 января 1915 г.

Пока он шел к ней по ковру, – с опаской, будто ступая по ненадежной поверхности, где немудрено поскользнуться и потерять ненароком чувство собственного достоинства, – его охватило желание, смешанное с раздражением, но сильное.

– Алиса, – сказал он, не очень понимая, что говорить дальше.

Она снова посмотрела на него.

– Ты был очень груб с Филом, – сказала она.

– Груб? – повторил он.

– Почему ты грубил ему? – сказала она таким тоном, будто задавала вопросы из катехизиса.

Он чуть было не ответил: «При сложившихся обстоятельствах я имел право быть грубым», но промолчал. Подумал: она сердится, потому что я сказал этому балбесу то, что должен был сказать. Она не верит, что я и вправду поеду домой. А я поеду.

– Почему ты грубил? – терпеливо допытывалась она.

Он почувствовал глубоко в груди крохотное ядро слепого, безотчетного гнева. Оно ширилось, росло внутри него безмолвно и слепо.

– Раньше ты никогда себе такого не позволял.

– Если я был груб с мистером Албертом, то мне очень жаль, – он осторожно взвешивал каждое слово. – Уверяю, у меня были самые добрые намерения.

Желание вернулось, глубокое и опасное, но как бы действующее против его воли. Нечто подобное чувствует человек, которому хочется сковырнуть болячку: то же любопытство, то же стремление посмотреть, что же под ней, испытать боль.

– Алиса, – сказал он, слыша себя как будто издалека, и обнял её за плечи. Поцелуй не достиг её губ; щеточка усов прижалась к её мягкой щеке.