– Тут у нас есть один человек, который знает об этих тварях очень много… слишком много, – сказал нам начальник. – Он живет в глубине острова. Тут он сделал жест, который явно свидетельствовал о том, какого он низкого мнения о всех, кто живет «в глубине».



Коллега-ученый мог бы оказаться нам неизмеримо полезным, к тому же путь до него вряд ли был далек, ведь ширина острова составляла всего лишь восемь миль. В таких местах всякий обычно знает, где кто живет, а уж если речь идет о чужеземце – то и подавно. Но люди, к которым мы обращались, делали вид, что ничего не слышали о знатоке сколопендр. Одни говорили, что путь туда слишком далек, другие – что у них дел по горло, а третьи – что человек этот давно покинул остров.



Наконец Хосе согласился проводить нас до дома этого исследователя за изрядное вознаграждение.

Итак, я сместил Ерохимова с поста коменданта, и он отдал приказ Тверскому полку в полном боевом порядке выступить из Бугульмы и расположиться в ее окрестностях, а сам пришел попрощаться со мной.

– Они бояться, – сказал он, постучав кулаком по своей тощей груди. – Моя мачо, моя не бояться сколопендровый люди. Люди брехня собачий рассказывать.



На прощание я заверил его, что если он со своим полком попытается еще раз выкинуть какую-нибудь штуку, то Тверской полк будет разоружен, ему же придется познакомиться с Революционным Военным Трибуналом фронта. В конце концов играем в открытую.

Мы запаслись провизией на сутки, вооружились мачете и двуствольными шестизарядными пистолетами калибра 410. Я давно пришел к выводу, что это самое действенное оружие в том случае, если не ожидаешь встретить никого крупнее змеи или человека. В Малайе я однажды остановил одержимого амоком, выпалив ему в шею из обоих стволов с расстояния в десять футов.

Ерохимов, со своей стороны, не преминул с полной искренностью пообещать мне, что, как только Петроградский полк покинет город, я буду повешен на холме над Малой Бугульмой, откуда буду хорошо виден со всех сторон.

Немощеная улочка внезапно резко уткнулась в заросли сорняков, кустарника и первые деревья джунглей. Но джунгли эти совсем не походили на дождевые леса Южной Америки, поскольку были низкорослыми. То там, то здесь виднелись пальмы «сабаль», различные кустарники, кокосовые пальмы, банановые деревья, отдельные тиковые деревья. По тропинке было трудно Идти, и нам все время приходилось расчищать себе дорогу при помощи мачете.

Расстались мы лучшими друзьями.

Тем временем я пытался получить от нашего проводника хоть какие-нибудь сведения по поводу сколопендрового культа.

Теперь нужно было подумать, как поудобнее разместить петроградскую кавалерию, состоящую сплошь из добровольцев. Мне хотелось, чтобы петроградским молодцам понравилось в Бугульме.

– Кто такие эти «сколопендровые люди»?

Кого же послать убрать в казармах, вымыть там полы и вообще навести в них порядок? Разумеется, того, кто ничего не делает. Но из местных жителей каждый чем-то занят, где-то работает…

Хосе сплюнул.

Долго размышлял я, пока наконец не вспомнил, что в Бугульме есть большой женский монастырь Пресвятой богородицы, где монашенки томятся от безделья: только молятся да сплетничают друг про друга.

– Плохая люди… сильно сумасшедшая… молиться ебаный таракан.

Я составил следующее официальное предписание игуменье монастыря:

Я сразу же вспомнил о египетских скарабеях, богине-скорпионе и изображениях сколопендр, которые часто встречаются в майянских кодексах. В одном древнем майянском кодексе (подлинность его, впрочем, весьма сомнительна) изображен человек, привязанный к ложу, на которого собирается напасть гигантская сколопендра от шести до восьми футов длиной.

– У них бывают собрания?

«Военная комендатура г. Бугульмы.

Глаза Хосе сузились:, он явно что-то прикидывал.

№ 3896.

– Пожалуй.

Действующая армия.

Я решил временно прекратить расспросы.

Гражданке игуменье монастыря

Тропинка вилась вверх по склону горы, стояла удушливая жара. Но я почему-то устал от ходьбы гораздо больше, чем мне было обычно свойственно при подобных обстоятельствах. Казалось, словно какое-то тяжелое бремя неотступно и злобно гнетет каждого из нас. Несколько раз проводник сбивался с пути, и нам приходилось возвращаться назад, чтобы отыскать тропу. Впереди, все время громко тявкая, бежала собака, принадлежавшая Хосе, – помесь эрдельтерьера с какой-то другой породой.

Пресвятой богородицы.

Казалось, что мы в пути уже давно, но, посмотрев на часы, я убедился, что не прошло еще и часа. Внезапно собака залаяла громче, и мы подумали, что она загнала на дерево какого-нибудь зверя. Но когда мы добрались до места, то увидели в земле нору, окруженную разбросанными пальмовыми ветвями, из которой доносился собачий визг, полный страдания. Заглянув в яму, которая была глубиной футов в шесть, я увидел на ее дне собаку, которая корчилась, пронзенная бамбуковыми кольями. Судя по всему, это была ловушка, оставшаяся здесь со времен восстания.



Немедленно направьте пятьдесят монастырских девиц в распоряжение Петроградского кавалерийского полка. Пошлите их прямо в казармы.

– Dios, – беззлобно выругался Хосе. – Pobrecito35. Лучше будет, если вы ее пристрелите, senor.

Я поднял свой 410-й калибр и прикончил собаку выстрелом в голову, затем перезарядил пистолет, и мы продолжили путь.

Проводника, судя по всему, смерть собаки оставила совершенно безучастным. Он открыл рот, положил туда палец и сделал вид, что жует его.

Главный комендант города Гашек».

– Ее жрать слишком много… жизнь здесь тяжелый.





К полудню мы достигли поляны, на которой стояла хижина на сваях.



Предписание было отослано. Не прошло и получаса, как из монастыря донесся необычайно гулкий, могучий трезвон. Гудели и рыдали все колокола монастыря Пресвятой богородицы, и им отвечали колокола городского храма.

– Aqui, senores36.

Вестовой доложил, что старший священник главного собора с местным духовенством просят принять их. Я согласился, и в канцелярию сразу ввалилось несколько бородатых попов. Их главный парламентер выступил вперед:

Какой-то человек медленно спустился к нам навстречу с помоста. Редко когда в жизни мне доводилось испытывать к кому-либо такую неприязнь с первого взгляда. Человек был довольно высокий, худой, с длинными редкими светло-рыжими волосами и засаленными свалявшимися усами. Он скорчил гримасу, которую, судя по всему, следовало считать улыбкой, показав ряд гнилых зубов и обдав меня потоком столь тлетворного дыхания, что я невольно отшатнулся. Я не мог заставить себя пожать ему руку, но, судя по всему, он от меня этого и не ожидал. Он просто стоял у меня на пути, закрывая дорогу к своему дому.

— Господин товарищ комендант, обращаюсь к вам не только от имени местного духовенства, но и от всей православной церкви. Не губите невинных дев — невест Христовых! Мы только что получили весть из монастыря, что вы требуете пятьдесят монахинь для Петроградского кавалерийского полка. Вспомните, что есть над нами господь!

Глаза его были мутно-серого цвета, словно их покрывали катаракты, и беспокойно метались в глазницах, стараясь избежать встречи с нашими взглядами, в то время как их владелец постоянно совершал какие-то неприятные и суетливые движения, словно его руки и ноги шевелились независимо от его собственной воли. Я представил по одному всех моих спутников, и каждый раз он только кивал в ответ, не произнеся ни слова.

– Мы из Музея Пибоди, прибыли сюда для изучения и отлова местных сколопендр.

— Над нами, между прочим, только потолок, — ответил я. — Что же касается монашенок, — приказ должен быть выполнен. В казармы нужно их пятьдесят. Если же окажется, что там хватит тридцати, остальных двадцать я отошлю обратно. Но если пятидесяти будет недостаточно, возьму из монастыря сто, двести, триста. Мне все равно.

При слове «сколопендры» человек вздрогнул, и кончики его усов зашевелились.

– Нам сказали, что вы можете нам помочь.

А вас, господа, ставлю в известность, что вы вмешиваетесь в служебные распоряжения, по сему случаю я должен наложить на вас взыскание. Каждый из присутствующих должен будет доставить сюда три фунта восковых свечей, дюжину яиц и фунт масла. Вас же, гражданин старший священник, уполномочиваю выяснить у игуменьи, когда она пришлет мне своих пятьдесят монашенок. Скажите ей, что они действительно очень нужны и что они вернутся обратно. Ни одна не пропадет.

– Я ничего не знаю, – грубо отрезал усатый. – Я изучаю бабочек. По-моему, сколопендры водятся совсем в другой части острова… на западе.

В скорбном молчании покидало православное духовенство мою канцелярию. В дверях старший, с самыми длинными усами и бородой, обернулся ко мне:

– Ах, вот как! В таком случае не посмеем более отнимать ваше время, – сказал я, одновременно живо представляя себе при этом, как выглядело бы его лицо, если всадить в него заряд картечи шестого номера. У меня почему-то было ощущение, что вместо крови в этом случае из его головы хлынет поток отвратительной белой жидкости.

Мы повернулись и пошли прочь от хижины.

— Памятуйте: есть над нами господь!

– Muymalo recibido37, – прокомментировал произошедшее Хосе.

— Пардон, — ответил я, — вы принесете не три, а пять фунтов свечей.



Остров Эсмеральдас надолго запал в голову Холлу. Несколько ночей он не мог покинуть его, пока как-то утром не проснулся, увидев сон о Пространстве Мертвых Дорог:

Мы плывем по широкой реке, и с каждым днем она становится все шире и шире, берега превращаются в далекую зеленую полоску или вообще исчезают в утреннем тумане. Наша лодка – это аутригер с двумя закрытыми сверху крышками долблеными каноэ, которые используются в качестве поплавков с бамбуковым настилом между ними.

Был ясный октябрьский день. Ударил крепкий морозец и сковал проклятую бугульминскую грязь. Улицы начали заполняться людьми, которые спешили к храму. Торжественно и величаво звонили колокола в городе и в монастыре. Это был уже не набат, как незадолго перед тем, сейчас они созывали православную Бугульму на крестный ход.

Две мачты, на которых мы поднимаем на заре паруса, чтобы поймать утренний бриз, днем служат также креплениями для навеса, защищающего нас от солнца и дождя. А по ночам мы привязываем края навеса к палубе.

Лишь в самые тяжкие времена устраивался в Бугульме крестный ход: когда город осаждали татары, когда свирепствовали чума и черная оспа, когда разразилась война, когда застрелили царя, и… вот теперь.

Проводник отыскивает быстрое течение ближе к середине реки, а затем возвращается обратно к берегу при помощи возвратных течений, точно так же, как водители съезжают с автострады на боковое ответвление. Время от времени мы проплываем мимо ферм: недостроенные дома, уже пришедшие в упадок, маленькие поля, расчищенные под бананы и юкку – корнеплод, который неизменно присутствует в жестяной обеденной миске любого жителя Амазонии.

Постепенно проток сужается, и мы набираем скорость. Проводник теперь все время настороже, он переходит из одного течения в другое, словно серфингист, а деревья и песчаные берега проносятся мимо.

– Приближаемся к проходу!

Колокола звонят жалобно, как будто собираются расплакаться.

Вот открываются монастырские врата. В них появляется процессия с иконами и хоругвями. Четыре старейшие монахини во главе с игуменьей несут большую тяжелую икону, с которой испуганно взирает пресвятая богородица. За иконой — череда монашенок, старых и молодых, все в черном. Звучит скорбное песнопение.

Беззвучный поток воды проносит нас через узкий пролив. Неферти видит под водой траву, очевидно, сушу здесь затопило совсем недавно. Впереди – неприступная зеленая стена растительности, но они проносятся через узкую протоку и оказываются на глади большого озера. Какое-то время их все еще несет быстрым течением, и вскоре они теряют землю из вида.



…И повели его, чтобы распять его…
Там распяли его и с ним двух других
по ту и по другую сторону…



Внезапно течение исчезает, и они начинают медленно дрейфовать в безбрежном спокойствии, пока окончательно не останавливаются.

«Корабль наш спит, как в нарисованной воде, рисованный стоит»38.

Тут из храма выходит бугульминское духовенство в ризах, расшитых золотом; за ним с иконами православный люд.

Вода чистая и прозрачная – такая же, как воздух над ней. Они могу рассмотреть верхушки огромных валунов, лежащих на глубине в сотню футов, которые постепенно уходят в чернильную темноту, раскинувшуюся под ними, словно бархатное покрывало, чуть-чуть колышущееся, когда что-то шевелится в пучине под ним. В прозрачной воде возле поверхности не видно ни одной рыбы, их присутствие выдает себя лишь едва различимыми глазом шевелением и складками темноты.

Оба шествия сливаются воедино, раздаются возгласы: «Христос живет! Христос царствует! Христос побеждает!»

Озеро раскинулось во все стороны до самого горизонта, огромное круглое синее зеркало с красным пятном в том месте, где солнечный диск касается воды. Легкая волна, поднявшаяся из глубин, мягко покачивает лодку, указывая на то, что под ней только что проплыло какое-то крупное животное.

И все это множество людей затягивает псалом:

Проводник сверяется со своей картой, которая раскладывается, словно аккордеон. Карта ярко раскрашена, и на ней изображены диковинные твари. Некоторые из них словно растут в землю кверху ногами: отростки от их нижних конечностей болтаются в воздухе.



В день скорби моей взываю к тебе…



– До ближайшего течения триста миль, – сообщает он, небрежно роняя слова. – Мы можем взяться за весла.

Крестный ход огибает храм и направляется к комендатуре, где я подготовил уже приличествующую случаю встречу. Перед домом поставлен накрытый белой скатертью стол, на нем каравай хлеба и солонка с солью; в правом углу икона с горящей перед нею свечой.

– Мы можем взяться за весла? – переспрашивает Неферти, показывая пальцем на солнечный диск, который не сдвинулся ни на йоту за последнюю минуту.

Уилсон, проводник, потерявший лицензию Белого Охотника за то, что подстрелил носорога из базуки, поворачивает к Неферти свои холодные голубые глаза, взгляд которых заставляет подумать о том, что они всю жизнь смотрели только в прицел ружья.

Когда голова процессии приближается к комендатуре, я важно выхожу навстречу и прошу игуменью принять хлеб-соль в знак того, что не питаю никаких враждебных умыслов. Предлагаю православному духовенству также отведать хлеба-соли. Подходят один за другим и прикладываются к иконе.

– Все что нам нужно, это чтобы кто-нибудь нас подтолкнул. В этой воде полностью отсутствует трение.

Он быстро проводит рукою в воде. Черная тень кидается следом, и острые зубы смыкаются в нескольких миллиметрах от его пальцев.

— Православные, — произношу торжественно, — благодарю вас за прекрасный и необычайно занимательный крестный ход. Мне пришлось видеть его впервые в жизни, и он произвел на меня незабываемое впечатление. Я вижу здесь поющую массу монахинь, это напоминает шествия первых христиан во времена императора Нерона. Может быть, кто-нибудь из вас читал роман Сенкевича «Quo vadis?»[1].

– Видите, сколько нам удалось бы продержаться, очутись мы в этой чертовой воде. Трение полностью отсутствует… рыба-обскура может плавать с невероятной скоростью.

Не хочу долго злоупотреблять вашим терпением. Я просил всего пятьдесят монашенок, но уж если здесь собрался весь монастырь, дело пойдет гораздо быстрее. Прошу барышень-монашенок отправиться со мною в казармы.

– Тогда почему бы нам попросту не начать вместе выдувать губами воздух, повернувшись в сторону кормы?

Люди стоят передо мной с обнаженными головами и поют:

– Это ничего не даст. В этом чертовом воздухе силы трения тоже отсутствуют. Толчок, который нам необходим, не может исходить ни от воды, ни от воздуха. Гм… – тут глаза его внезапно вспыхнули, словно серные спички. – Мы в Итоне часто соревновались между собой в дрочке… на скорость и на расстояние. Надо сказать, что все, кто обычно выигрывал состязание на скорость, впоследствии тяготели к пистолетам и ружьям, в то время как победители соревнований на дальность – к дальнобойной винтовке, из которой можно убить человека на расстоянии шестисот ярдов. Так что, возможно, если мы оба встанем на корме и выстрелим, то… судя по всему, со скоростью у вас все в порядке, верно?



Небеса проповедуют славу божию,
и о делах рук его вещает твердь…



– Верно. Когда я настроен на соответствующий лад, мне хватает двадцати секунд.

Выступает вперед игуменья — старенькая, подбородок у нее трясется — и спрашивает:

– Что ж, советую вам немедленно настроиться на этот самый лад, черт побери. Метаболизм наших организмов полностью застопорится в течение часа… Уже осталось только пятьдесят минут, так что нам нужно поторапливаться. Дифференциальное давление должно сдвинуть нас из точки неподвижных координат…

— Во имя господа бога, что мы там будем делать? Не губи душу свою!

Неферти кивает в знак согласия, скидывает с себя набедренную повязку и швыряет ее куда-то назад с таким видом, словно расстается с ней навсегда. Его узкие желто-зеленые змеиные глаза сужаются еще больше, он становится похожим на змею, застывшую в молчаливой сосредоточенности, почуяв близость добычи. Его соски, уши и нос вспыхивают ярким, сочным багрянцем.

— Православные! — кричу я в толпу. — Там нужно вымыть полы и привести все в порядок, чтобы можно было разместить Петроградский кавалерийский полк! Идемте!

Уилсон стоит неподвижно, как статуя, и только его пульсирующий фаллос и глаза, оглядывающие далекий горизонт в поисках цели, выдают в нем живое существо. Вот оно… взгляд его застывает… яички сжимаются. Он сильнее сжимает спусковой крючок. Все начинается с его длинных, приспособленных для хватания пальцев ног. Его тощее тело блестит, словно рыбья чешуя. Затем все собирается в узел возле Главной Точки Неферти, которая расположена на два дюйма выше того места, где находился бы его пупок, если бы у него он имелся. Рычащая, бешеная тварь – олене-козлокот – рвется из него наружу. Неферти кричит от невыносимой боли, в то время как рога пробивают изнутри его череп, а фонтан крови брызжет из носа.

Крестный ход поворачивает за мной, и к вечеру — при таком-то количестве старательных рук! — казармы блистали образцовой чистотой.

Вечером молодая монашенка принесла мне маленькую иконку и письмо от старушки игуменьи с одной лишь простой фразой: «Молюсь за вас».

Уилсон выжимает остатки. Мишень исчезает из его поля зрения. Лодка начинает двигаться – сначала медленно, а затем все быстрее и быстрее.

Теперь я сплю спокойно, потому что знаю, что еще и сейчас под старыми дубовыми лесами Бугульмы стоит монастырь Пресвятой богородицы, где живет старушка игуменья, которая молится за меня, грешного.

– Вперед! – вопит Уилсон.

Ухватившись за скамейки, они с трудом удерживают лодку, которая мотает кормой, словно попавшийся на крючок марлин. Вскоре они попадают в течение со скоростью двадцать миль в час.



Уилсон показывает пальцем:



Пер. публ.: Газета «Трибуна», № 31, 6.II.1921 г.



– Остров Пендра.

Уже на расстоянии пятидесяти ярдов они начинают ощущать черную насекомую вонь, которая впитывается в волосы и одежду. Такое ощущение, словно сколопендры ползают прямо по тебе.

– Не пори горячку, герой. Сначала надо с ними со всеми разобраться.



Когда они сходят на сложенную из известняка пристань, кучка чиновников в заношенных мундирах с ржавыми пистолетами в полусгнивших кобурах окружает их, протягивая к ним руки, словно попрошайки.

– Documentes, senores. Рог favor… passaportes, – скулят они.

Уилсон отстраняет их одним взмахом руки, и они валятся на спины и барахтаются, пытаясь встать на ноги, словно перевернутые жуки.

– Мы направляемся в «Клуб исследователей». Там подают приличные стейки и холодное пиво.



Темные улицы освещены только тусклым светом керосиновых фонарей, которые горят там и тут в окошечках лавок. Никто не покупает выставленный в них товар: старые открытки и журналы, заплесневелые мясные пирожки в целлофановой упаковке, заветренные шоколадные батончики. Никто даже не останавливается посмотреть.

Вокруг повисло молчание, плотная толпа полуобнаженных людей с потухшими глазами; видно, что они умирают от истощения.

– Приходится пошевеливаться, понимаешь. Этим беднягам негде спать. А если они остановятся, то упадут, и тогда им конец. Ну, вот мы и пришли.

Здание выглядит так, словно его перенесли с площади Сент-Джеймс39 прямиком в это место, полное незастроенных участков, мусорных куч и открытых сточных канав. Идеально правильная каменная кладка уже затянулась мхом и каким-то вьющимся растением, густо усеянным желто-зелеными цветами, издающими отвратительный запах – смесь запаха свежих экскрементов и дешевых духов, какими пользуются шлюхи. Внутри дома зловеще мерцает тусклый желтоватый свет.

– Опять электричества нет, – объясняет им Уилсон, не поворачиваясь.

Портье э допотопной ливрее, по которой ползают слизни, выходит из-за своей конторки и встает у них на пути.

– Вы – член клуба, сэр? – властно вопрошает он.

Уилсон толкает портье одним пальцем, и тот валится на пол, слабо дрыгает ногами в воздухе и резко выгибает спину.