Ярослав Гашек

Даровитый мальчик







Все, как один, считали Вилема очень образованным и толковым мальчиком. Его дедушка, коммерции советник Загел, передавая Вилема на мое попечение, торжественно произнес:

— Вилем — это хрупкий стебелек, но из него вырастет сильный и крепкий побег нашего дома и прославит семейство Загелов. Малый весьма остроумен. Постарайтесь же, прошу вас, чтобы такой талантливый мальчик, как Вилем, занял первое место во всех отраслях человеческого знания.

Этот хрупкий, невинный стебелек Вилем, дубина пятнадцати лет, раскачивался на стуле, ковырял в носу и зевал, скучливо поглядывая по сторонам.

Его мать, надворная советница, в этот торжественный миг уставилась на мои ботинки.

Там была еще тетка Вилема, утиравшая слезы. Она гладила Вилема по голове и совала ему в рот конфеты, доставая их из ридикюля.

Коммерции советник ухватил меня за полу сюртука и добавил:

— К несчастью, у Вилема нет общепринятых понятий, хотя, уверяю вас, он очень способен и остроумен. Прогуляйтесь с ним, и вы увидите, сколько талантов в нем дремлет.

— Пойдемте, Вилем, — сказал я серьезным тоном.

Дубина Вилем нехотя поднялся с места и вышел со мной.

К нам присоединилась его тетка.

Когда мы пришли в парк, Вилем неожиданно спросил, покосившись на меня:

— Господин учитель, скажите, пожалуйста, где Африка — в Азии или в Австралии?

Как можно мягче я объяснил ему, сколько существует частей света, что такое Африка, и наконец попросил:

— А теперь. Вилем, повторите, сколько существует частей света и как они называются?

Ни секунды не задумываясь, он перечислил:

— Частей света двенадцать: Америка, Европа, Чехия, Австрия, Моравия, Азия, Силезия, Африка, Кршивоклат, Венгрия, Турция, Слапы, Франция.

Тетя сказала:

— Хорошо, Вилем. — И, обращаясь ко мне, похвалилась: — Вот видите, какой способный, талантливый мальчик и как у него в голове все хорошо улеглось. Можете как угодно проверить, он все знает.

Меня кинуло в жар.

— Знаете, Вилем, вы правильно назвали части света, но Чехия, Моравия, Австрия, Силезия, Кршивоклат, Венгрия, Турция, Слапы, Франция — это не части света. Что такое Чехия?

— Чехия — это маркграфство.

Тетя кивнула.

— Вы почти угадали, Вилем. Но Чехия пока что королевство, а что считается маркграфством?

— Венгрия.

— Венгрия — тоже королевство, Вилем. Маркграфство — это Моравия. Что же такое Силезия?

— Бургграфство, — быстро ответил даровитый мальчик.

— Очень хорошо, — сказала тетя.

— Герцогство, Вилем. Знаете бы в Австрии еще какое-нибудь герцогство?

— Кршивоклат.

Произнес он все это с совершенно невинным видом.

— А почему, если вы это так хорошо знаете?

— Потому что там есть бургграф.

— А что, если Кршивоклат — это просто старинный замок, Вилем?.

Он смутился:

— Кршивоклат, извините, вовсе не замок.

— А что же?

— Кирпичный завод.

Совсем взбешенный, я поглядел на даровитого отпрыска Загелей.

— Недалеко от Кршивоклата находится кирпичный завод, — сказала тетя. — Он принадлежит моему зятю.

— Дана, — тихо произнесла она.

Мы сели на скамейку в парке. И вовремя: я почувствовал, что, того и гляди, упаду.

— Вы меня помните?

Когда мы сели, неутомимая тетя сказала:

— Расскажи господину учителю что-нибудь из истории, хотя бы об этом индейце Волчье Сердце.

— Конечно.

— Не хочу, — ответил Вилем, — сейчас мне хочется узнать, заикаются ли птицы?

Я постарался замять этот щекотливый вопрос, спросив:

— Каких птиц вы знаете, Вилем?

— Мы встречались лишь однажды, в День благодарения, много лет назад. Неужто у вас такая хорошая память, Элизабет? — Женщина глядела на нее и молчала. — Мне было бы лестно считать, что вы запомнили меня с того единственного вечера, но думаю, что обе мы знаем — это не так.

— Прежде всего я знаю утконоса и нетопыря. Нетопырь поет, а утконос не летает. Нетопыря можно есть, а утконоса — нельзя: у него ядовитое мясо; а если вам вздумается его поймать, то он ужалит. Величиной он с ужа.

Адамс опустила взгляд к серьге на шее Даны и бессознательно потрогала себя за ухо.

— Не говори о таких гадких существах, — одернула его тетя.

— Утконос совсем ее гадкая птица, — заметил даровитый мальчик. — У него голова как у петуха, глаза черные, птичий клюв, а перья как у страуса. Яйца он откладывает раз в десять лет, но зато очень много. Питается бананами.

— Я нашла ее в доме брата под его кроватью, — понизив голос, сказала Дана. — А остальное рассказал мне Уильям Уэллес. Потом его убили.

Я вытер пот на лбу.

Дана следила, как воспримет все это Адамс — гибель Джеймса, знакомство Даны с Уильямом Уэллесом, то, что одна из ее серег очутилась у Даны. Полной неожиданностью для нее это быть не могло — то, что смерть Джеймса Хилла не случайна, Адамс должна была, по меньшей мере, заподозрить. Однако непонимающий ее взгляд доказывал, что она либо не догадывалась о такой возможности, либо отгоняла ее от себя.

— Вы знаете, что такое бананы, Вилем?

— Банан — это бесхвостая мышь, так что утконос может легко ее проглотить.

— Господи, — еле слышно шепнула она.

Тетя закрыла лицо ладонями:

— Вот ты где.

— Ах, это ужасно, каких только зверей нет на свете!

Голова Адамс дернулась, как на шарнире. Возле жены стоял Роберт Мейерс.

— За это я не отвечаю, тетушка, — сказал Вилем. — Я знаю еще и других животных, например акулу обжорливую. Она живет в море и глотает корабли. А вообще-то она безвредна, не правда ли, пан учитель?

— Кто вам об этом сказал?

51

— Мой прежний домашний учитель.

Я представил себе этого доброго человека. Увидев, что с этим мальчишкой невозможно ни на шаг продвинуться вперед, учитель поплыл по течению, рассказывал Вилему всякие небылицы, потому что разумно говорить с ним о чем-либо было невозможно.

Такси высадило ее возле главного входа в Коламбия-сентер — черный небоскреб, очертания которого прорезали панораму Сиэтла, как в трех тысячах миль от него на Восточном побережье панораму прорезает памятник Вашингтону. Дана прошла через просторный мраморный вестибюль с многочисленными лифтами и лестницами, как сетью опутывавшими все восемьдесят этажей здания, и поднялась на лифте на самый верхний этаж. Выйдя, она очутилась в частном клубе, в правлении которого состоял ее брат.

Недурная была идейка! Во всяком случае, учителя ничего не терзало, а когда комедия ему надоела, он ушел.

Я тут же решил последовать примеру своего предшественника. Зачем мне из-за этого болвана портить себе кровь бесполезными поучениями?

Черный мраморный пол и стены освещал мягкий голубоватый свет, к которому Дане надо было привыкнуть. Трое чернокожих мужчин, подсвеченные желтыми прожекторами, бережно сжимали в объятиях инструменты, как обнимают возлюбленных перед долгой разлукой. Саксофонист играл сентиментальное соло, и две хорошо одетые пары, приникнув друг к другу, раскачивались под музыку на крошечном танцевальном пятачке. На расставленных по кругу столиках горели свечи, а из каждого обзорного окна открывался широкий вид сверху на Сиэтл и залив Пьюджет, протянувшийся от Маячного мыса на севере до протоки Дьюуомиш на юге.





Он стоял возле барной стойки со стаканом в руке. Выражение его лица, когда он увидел ее, выражение крайнего облегчения, сказало ей о том, что он волновался и глаз не спускал с двери. Майкл Логан глубоко вздохнул, потом улыбнулся — улыбка эта показалась ей застенчивой — и сделал несколько шагов навстречу ей, ступив на танцевальную площадку. Они неловко помедлили, как парочка, решающая, танцевать или нет. Логан подвел ее к незанятому столику возле западной стены, пододвинул ей стул и сел напротив спиной к открывавшемуся из окна виду. Появилась официантка. Логан вопросительно взглянул на Дану.



— Виски и воду. Виски со льдом, — сказала она.

Иллюстрация Г. Ковенчука.



Логан кивнул.

С тех пор мы выкладывали друг другу всевозможный вздор.

Всякий камень у Вилема был кремнем.

— Два виски.

Было просто невозможно объяснить ему разницу между минералами. Я ему рассказывал об извести, о кварце, о полевом шпате, о граните и гнейсах.

Из растений с первого взгляда он узнавал только розу. Этот милый талантливый отрок моментально отличал розу от злаков.

С минуту они не нарушали молчания, предпочитая лишь глядеть на мерцающий огонек на разделявшем их пространстве стола. Затем Логан спросил:

Само собой разумеется, в злаках он не разбирался. Ему было все едино, как что называется: ячмень он называл ромашкой, обычный дуб — можжевельником, тополь и сосна были для него одно и то же.

Не был он силен и в арифметике.

— Ну, как ты себя чувствуешь?

Например, я дал ему сложить: 1, 2, 3, 4, 5, 6 и 6, 7, 8, 9, 0, и он, не подумав ни минуты, взял карандаш и написал: 921345678 9010111221314, — как ему взбрело в голову. А когда я сказал:

Дана улыбнулась. Из всех вопросов, которые ей мог задать детектив Логан — удалось ли ей поговорить с Элизабет Адамс, признала ли та серьгу, — из всего, что было так важно, Логан спросил самое важное: как она себя чувствует.

— Разделите сто двадцать на пять.

Он ответил:

— Прекрасно. Спасибо, что спросил.

— Мы должны умножить один на два, это будет семь, и отнять пять — получится тринадцать.

Логан откинулся в кресле, внимательно, пристально глядя на нее, словно на портрет, выставленный в музее, или на статуэтку в витрине.

Что мне оставалось делать? Я сказал ему:

— Что случилось? — спросила она, смущенно догадываясь о причине такого внимания.

— Хорошо, Вилем.

— Не знаю. Ничего, наверное. Просто… ты очень красивая, если позволишь сказать тебе такое.

И оставил его почивать на лаврах, поскольку я окончательно убедился, что ему никогда не удастся вычислить, несмотря на всю свою одаренность, расстояние от Сатурна до Сириуса.

— Позволю. — Она улыбнулась. — И еще раз спасибо.

Из истории Вилем знал только индейцев и турок. Он считал, что индейцы и турки беспрерывно воюют между собой. Чтобы пополнить его оригинальные познания в истории, я рассказал ему о войнах турок и немцев с эскимосами и о том, как однажды эскимосы захватили Баварию.

Само собой понятно, что этот способный мальчик помещал Баварию на берегу моря. Для него это был остров где-то в Азии.

— Так как же все прошло?

По физике он лучше всего знал, как бросать камни.

Она глубоко вздохнула:

Что касается грамматики, он склонял, например, слово «дети» так: именительный — «дети», родительный — «дедка», дательный — «дедушка».

— Как у Золушки на балу.

Жандармы, по его мнению, вращали земной шар.

— Ты говорила с ней?

— Очень коротко.

Я выдерживал все это два месяца, а затем сбежал от даровитого мальчика…

— И…

Сейчас Вилем, мой бывший ученик, — австро-венгерский посол в Берлине.

Взгляд Даны был устремлен вниз, к огонькам паромов, движущихся по заливу Элиот в направлении Бремертона и Вэшн-Айленд. Потом она поглядела на него.

---



— Она вспомнила меня. Несмотря на необычность обстановки и то, что я была так наряжена и напомажена, она меня узнала. И не думаю, что этим я обязана одному-единственному ужину двадцать лет назад в День благодарения.



Jaroslav Hašek. Zázračné dítě. (Jak se vyrábějí talenty), 1909

— Что она сказала?

Сб. \"Фиолетовый гром\", М.: Детская литература, 1974 г.

Перевод В. Чешихиной

— Ей не пришлось говорить. Я все прочитала в ее глазах. И позже вечером я ее нашла.

Первая публикация в журнале «Karikatury», 10 сентября 1909 г.

— Ты ее спросила о серьге?

Дана кивнула.

— Она признала и серьгу, и то, что ей известна фамилия Уэллеса. Кажется, она разволновалась.

— Почему ты так думаешь?