В зал вернулась хозяйка с рюмками и бутылкой коньяка. Меркушин засуетился, стал помогать расставлять посуду на стол, сбегал на кухню, порезал лимон. Пока он отсутствовал, Наталья показывала мне пантомиму: крутила пальцем у виска, высунув язык, закатывала глаза к потолку, стучала себя согнутым пальцем по лбу. Я улыбался ей в ответ.

– Ну что, за знакомство! – поднял я первый тост.

Мы с Меркушиным выпили. Наташа чуть прикоснулась губами к рюмке и отставила ее в сторону. За первой рюмкой последовала вторая. Обстановка за столом разрядилась, беседа пошла веселее. Через некоторое время до Меркушина дошло, что темп и сущность моих вопросов – это не что иное, как замаскированный под дружескую беседу допрос.

– Андрей, – обескураженно спросил он, – а вы, часом, не в милиции работаете?

– С младых ногтей ношу погоны! – засмеялся я.

Меркушин поскучнел. Наверняка он в душе крупно пожалел, что соловьем заливался про романтику службы в уголовном розыске.

– Кем вы сейчас работаете? – осторожно спросил он.

– Нынче я – заместитель начальника ОУР Кировского РОВД, а до этого трудился в Верх-Иланске. Если вас, Леонид, в ближайшем месяце переведут в уголовный розыск, то мы будем коллегами. Пока только у нас в Кировском отделе некомплект.

– Буду рад трудиться с вами в одном коллективе, – подавленно произнес он.

– Я схожу принесу горячего чая, – Наталья вышла на кухню, чем-то там звякнула и бесшумно показалась в дверном проеме. Двумя пальцами она показала мне идущего человечка, потом прикоснулась указательным пальцем к запястью, выставила перед собой ладонь с четырьмя растопыренными пальцами, постучала себя по лбу и в заключение ткнула пальцем в пол. В переводе с языка жестов это означало: «Уходи. Через четыре часа вернешься назад».

Я взглянул на часы.

– Спасибо, хозяева, пора и честь знать! Давайте рюмочку на посошок, и я пошел.

Удерживать меня, даже для приличия, никто не стал. Я пошел обуваться в коридор, Наталья и Меркушин вышли провожать.

– Андрей, – после спиртного Леонид немного осмелел, – можно я задам вам личный вопрос? Почему вы разошлись с Мариной, она такая женщина интересная, домовитая.

– Не каждой женщине, Леня, дано быть женой сотрудника милиции. Цени Наталью Михайловну, она будет тебе крепким тылом!

Меркушин растроганно попрощался со мной, Наталья глазами показала: «Вернешься!»

Целых четыре часа я слонялся по городу. Сходил в кинотеатр на дневной сеанс. Обошел весь центр города, заглянул в книжный магазин, у киоска грамзаписи послушал современную музыку. В назначенное время я вернулся назад. Наталья встретила меня в домашнем халате, стол в зале был сдвинут в угол.

– Как ни парадоксально, но Леониду ты понравился, – сказала она.

– Мне бы тоже будущий начальник понравился, даже если бы он был полной свиньей, – парировал я. – Наташа, что-то я не представляю твоего ухажера в роли лихого опера. Инфантильный он какой-то, без живинки в глазах.

– Рассказывай дальше! – велела она.

– Жених твой похож на пресную булку. Всем он хорош, но нет в нем изюминки, горькой перчинки нет. Он как река Иланка: медленно-медленно течет по своему руслу, и не надо ждать от Иланки наводнения, она никогда не выйдет из своих берегов. Как муж, он будет всем хорош, а как у меня в коллективе приживется – я не знаю.

– Я надеюсь, ты не станешь над ним измываться? Ты поможешь ему на первых порах?

– Посмотрим. Наташа, я честно отработал свою роль и жажду получить компенсацию за пропавший выходной.

– Коньяк и чай в приличном обществе ты считаешь зря потраченным временем? – с наигранной обидой в голосе произнесла она. – И что же ты хочешь, позволь узнать?

– Любви и ласки, – серьезно ответил я.

– Даже думать об этом не смей! – отрезала Наталья. – Никакого разврата не будет.

– Какой еще разврат! – всплеснул я руками. – Сама посуди, в первый раз я не знал, что это первый раз. В последний раз я не знал, что это финал, ты вы-гнала меня так быстро, что я опомниться не успел. Наташа, давай доведем расставание до логического конца: последние объятия, последнее прости.

Я шагнул к ней, но Наталья отстранилась от меня вытянутыми руками.

– Не смей прикасаться ко мне! Между нами все кончено. Подумай, какими глазами я буду смотреть на Леню? Что это за начало семейной жизни?

– Да вы еще не начали, так что никакого особенного разврата не будет. Теперь серьезно. Наташа, я четыре часа слонялся по городу и проголодался как волк. Столовые все закрыты, в общаге у меня шаром покати. Твой долг – покормить меня. Отставим интим в сторону. Я есть хочу, пошли на кухню.

Она долго скептически рассматривала меня и наконец решилась: «Пошли покормлю».

Я покинул ее спустя три часа. Засиделся!

Глава 15. Семья Моисеенко

В Омск я прибыл ранним утром 9 мая. Городские улицы были пустынными. Без проблем и приключений я добрался до школы милиции, пришел на кафедру марксистско-ленинской философии и научного коммунизма. С конца прошлого года начальником кафедры был Владимир Павлович Моисеенко, в годы учебы – мой научный руководитель, старший товарищ и отец Марины[7].

Марина Моисеенко с детства была девочкой любопытной и раскрепощенной. В седьмом классе она впервые попробовала «запретный плод», и вкус его Марине понравился. В канун наступающего 1981 года Конституция Карловна, мать Марины, решила серьезно поговорить с шестнадцатилетней дочерью.

– Марина, – жестко, как привыкла разговаривать со своими студентами, сказала Конституция Карловна, – тебе не кажется, что к окончанию школы ты превратишься в обыкновенную шлюху? Я в твои годы о сущности половых отношений только догадывалась, а тебе впору практическое пособие на эту тему писать. Марина, так ты скатишься на самое дно и вместо института принесешь в подоле ляльку неизвестно от кого.

– В девках я рожать не собираюсь, за это можешь не беспокоиться, а насчет всего остального… Мама, ты посмотри вокруг, сейчас вся молодежь так живет.

– Ты для меня – не вся молодежь. Ты для меня – единственная дочь, которой я желаю только добра. Если ты считаешь себя взрослой, то, я думаю, адекватно отреагируешь на мое предложение. Мы найдем тебе парня, с которым ты сможешь поддерживать интимные отношения. Я даже соглашусь, чтобы вы встречались у нас дома.

– Я согласна, но этот парень должен быть красивым, умным и не бояться вас. Тебя, мамочка, он не должен бояться.

Выбор четы Моисеенко пал на меня. Особой красотой я никогда не отличался, а по остальным параметрам подходил. Под благовидным предлогом Владимир Павлович позвал меня, курсанта третьего курса, к себе домой. После работы с научно-методическим материалом я был приглашен за стол, где собралась вся семья.

С первого взгляда Марина не понравилась мне: невысокого роста, полноватая, с явно просматривающимися азиатскими чертами лица. После обеда я и Марина пошли прогуляться по городу.

– Продолжим знакомство поближе? – сказала она, доставая из кармана ключ от пустой квартиры своей знакомой.

– Хорошее предложение, – согласился я.

К концу третьего курса я догадался, в каком качестве приглашен в семью Моисеенко. Меня роль приходящего «друга» дочери вполне устраивала. До самого окончания школы милиции я был… Кем же я был в семье Моисеенко? Значит, так: я помогал Владимиру Павловичу в подготовке материалов для защиты докторской диссертации, иногда выпивал с ним, слушал его пространные рассуждения о научно-фантастической литературе и жизни. По указанию Конституции Карловны безропотно бегал в магазин за хлебом и молоком, помогал ей наклеивать обои. По выходным я оставался у Моисеенко на ночь и спал в одной кровати с Мариной. Я бы назвал свой статус в семье Моисеенко – приходящий любовник дочери и по совместительству друг семьи. По окончании школы милиции я трогательно простился с Мариной, попрощался с ее родителями и уехал в родной город.

После отъезда с Мариной я не переписывался и не перезванивался, а вот ее отцу иногда писал.

9 мая Владимир Павлович пришел на работу к восьми утра. Заметив незнакомого человека, слоняющегося в коридоре, он строго спросил:

– Товарищ, вы с заочного отделения, пересдавать пришли? Все вопросы только после праздников.

– Владимир Павлович, это я!

Мы обнялись, как давно не видевшиеся друзья. С момента нашей последней встречи Владимир Павлович совсем полысел, стал носить очки с толстыми линзами.

– Заматерел ты, Андрюша, – сказал Моисеенко, осмотрев меня и так, и этак. – Какими судьбами в Омск? Ты где остановился?

В своем кабинете Владимир Павлович угостил меня кофе и, как настоящий ученый-социолог, стал расспрашивать не о житье-бытье, а об учении старика Кусакина. Я вкратце поведал об основных положениях учения о «синусоидальном развитии жизни» и роли учения Кусакина в познании процессов, происходящих в обществе.

– Особенно прельщает меня в учении старика Кусакина пассаж о движении души человека после его смерти. Суть его очень проста: если ты умер на подъеме движения личной синусоиды, то твоя душа летит в космос, в бесконечное путешествие к звездам. Если помер на спаде, то тебя ждет забвение и вечная пустота. На мой взгляд, вечное путешествие к звездам и другим мирам более привлекательно, чем христианский рай, о котором ничего не известно.

– Насчет рая ты отчасти прав, – согласился Моисеенко. – Прописав страдания грешников в аду, отцы-основатели христианской церкви обошли вниманием рай. Я лично нигде не мог найти внятного разъяснения, что ждет христианина в раю.

В дверь к нам заглянула приятная девушка – секретарь-машинистка кафедры философии. В выходной день ей, вольнонаемной, делать на работе нечего. Увидев незнакомого человека, она смутилась, не зная, что сказать. Моисеенко соображал быстрее: он дал девушке незначительное задание и отпустил после его выполнения домой.

– Должен признать, Андрей, что из твоих писем я не все понял об учении старика Кусакина. Вживую ты разъясняешь интереснее и понятнее. Я бы посоветовал тебе написать об этом учении доклад для выступления на научно-практической конференции МВД. Доклад я бы назвал так: «Современные антинаучные религиозные учения как тормоз в развитии перестройки». Если тебе будет нужен вызов на конференцию, только скажи – я через Москву организую. Сейчас пойдем к нам, пообедаем. Прошу тебя, при Конституции Карловне ни слова об учении старика Кусакина. Еще прошу – не вступай с ней в полемику о перестройке. О чем угодно говори, только не о Горбачеве.

Дождавшись возвращения курсантов в школу с праздничных мероприятий, мы с Владимиром Павловичем пошли на остановку. По пути он зашел в магазин, а ко мне, откуда-то со стороны сквера, подскочили цыганки, человек десять.

– Ай, молодой и красивый, ты не с наших краев! – заворковала-защебетала цыганка лет сорока, одетая в традиционные яркие одежды. – Дай ручку, я тебе погадаю, всю правду расскажу и кое-что покажу, а денег не попрошу.

Цыганки обступили меня, зашумели, сбивая с толку, стали сзади дергать за рукав:

– Дай рубль ребеночку на хлебушек. Дай закурить, золотой мой, у тебя же есть сигареты, вон пачка торчит.

Прохожие, завидев толпу цыганок, спешили побыстрее пройти мимо нас или вовсе перейти на другую сторону улицы.

– Стоп! – резко и громко скомандовал я. – Вы же люли? Разве люли гадают?

При слове «стоп» цыганки игриво улыбались, при упоминании люли помрачнели.

– Какой же ты ублюдок! – заявила цыганка, собиравшаяся погадать мне.

– С виду на русского похож, а на самом деле – чмо, каких свет не видывал, – добавила мамаша, просившая денег на хлеб.

Как по команде цыганки развернулись и ушли в сквер.

– Андрей, я видел диво! – восхитился вернувшийся из магазина Моисеенко. – Ты что им сказал? Ты представляешь, они иногда даже нам, преподавателям в форме, проходу не дают. Как идешь, то денег попросят, то закурить, а от тебя они как сиганули, только пятки засверкали.

– Я сказал цыганкам, что они похожи на люли. Цыганки оскорбились.

– Кто такие «люли»? – заинтересованно спросил Моисеенко. В нем, судя по тону, проснулся ученый-социолог.

– Владимир Павлович! – словно в отчаянье, взмахнул я руками. – Вы учение старика Кусакина считаете антинаучным, а от люли вам дурно станет. Вы не поверите, что в конце ХХ века в советском государстве могут быть кочевые племена, живущие по законам Средневековья. Вы же сами видели, цыганки морщатся от одного упоминания о люли.

– Рассказывай, – велел Моисеенко. – Я не цыганка, я марксист, меня грязью в современном обществе не испугаешь.

Дома Владимира Павловича ждал праздничный обед. Мое появление Конституция Карловна восприняла спокойно: пришел так пришел. Она, честно признаться, всегда недолюбливала меня. За столом разговор быстро перешел от бытовых тем к перестройке. На моих глазах в словесных баталиях схлестнулись два противоположных лагеря: сторонника и противников курса на обновление советского общества. Минут через двадцать ожесточенного диспута Конституция Карловна вспомнила обо мне.

– Андрей, что ты скажешь о курсе, провозглашенном на последнем съезде КПСС? Как, ты не читал материала съезда и не знаешь, что произошла катастрофа вселенского масштаба? Володя, это твой ученик, инфантильный ко всему на свете. Андрей, неужели ты не знаешь, что Горбачев и его камарилья предали нас и весь советский народ? Господи, куда мы катимся? – Конституция Карловна картинно схватилась за голову. – Да будет тебе известно, что на последнем съезде партии Горбачев отменил курс на построение коммунизма и призвал нас всех развивать социализм. Ты представляешь, что он заявил? Он предал идеалы революции и всего коммунистического движения в целом.

– Комбайнер, что с него взять, – сказал я в шутку.

– Он не комбайнер, – взвизгнула Конституция Карловна, – он – изменник Родины! Его место на скамье подсудимых. По нему плачет Колыма. Ты только вдумайся, с момента революции наш народ уверенно шел к построению бесклассового общества, и вот он, проходимец, заявляет, что мы шли не туда и нам надо остановиться и постоять на месте. Но любому человеку, знакомому с основами диалектики и марксизма, понятно, что если общество не движется вперед, то оно неизбежно пойдет назад! Коммунизм – это общественно-экономическая формация, а социализм – нет. Социализм сам по себе развивать нельзя, как нельзя развивать отдельно третий месяц беременности. За третьим месяцем вынашивания ребенка будет либо четвертый месяц, либо выкидыш. Годами третий месяц существовать не может. Вот так, спиралеобразно, идет развитие общества вверх, и оно не может остановиться в какой-то точке.

Помахав руками, Конституция Карловна на мгновенье выдохлась и замолчала. Владимир Павлович, воспользовавшись затишьем, разлил по рюмкам коньяк. Я, сам не зная почему, решил подбавить огоньку в спор.

– Если общество не пойдет по спирали вверх, – заметил я, – то оно пойдет вниз, и это будет спад синусоиды, только и всего.

При упоминании об антинаучной синусоиде в глазах Владимира Павловича появился ужас, но его жена не знала об учении старика Кусакина и на мою эскападу внимания не обратила.

– Ты зря все так драматизируешь, – сказал Моисеенко жене.

– Я не сгущаю краски, я смотрю на вещи реально, – набираясь сил для нового всплеска энергии, ответила Конституция Карловна. – Запомни, если слухи о кооперативном движении не пустопорожняя болтовня, то это путь к капитализму. Кооператив – это частная собственность на средства производства, это путевка в мир чистогана, это капитализм. С появлением первого кооператива, выпускающего любую продукцию, все, за что боролись наши деды и отцы, будет окончательно предано. Нельзя в одном обществе существовать двум укладам, двум разным экономическим моделям развития производства. Как только развращающий душок капитализма начнет смердеть, так в нашем народе разовьется такая тяга к личному обогащению, что ее никакими увещеваниями не уймешь. Ты лично при капитализме что будешь делать? Закон божий вместо научного атеизма преподавать?

– Не утрируй, – вяло отмахнулся Владимир Павлович.

– Капитализм, как сказал Маркс, это мракобесие замшелого клерикализма. Вспомни царскую Россию, там что в школах крестьянским детям преподавали?

Я заулыбался. Хозяйка недовольно посмотрела на меня.

– Я не юродствую, Конституция Карловна, – оправдывая свое поведение, сказал я. – Мне тут пришло на ум, что если мы не строим коммунизм, то надо гимн СССР переделывать. Там же есть строка «Партия Ленина, сила народная, нас к торжеству коммунизма ведет».

– Раньше в гимне были другие слова: «Партия Ленина, партия Сталина», а не какая-то эфемерная «сила народная», – отозвалась хозяйка. – Что такое – некая «сила народная»? Этого никто не знает. Раньше, при Сталине, был четко выверенный курс, но пришел реформатор Хрущев и навел смуту: гимн изменил, Сталина из него выбросил и зачем-то обозначил сроки построения коммунизма. Он, Хрущев, предтеча Горбачева, такой же горлопан и пустобрех. Но Хрущев не покушался на основы нашего строя, а этот комбайнер посмел. Он бы вспомнил историю, к чему ведет рост религиозного самосознания. Как только в наших городах зазвонят церковные колокола, так на смену советской дружбе народов придет религиозная нетерпимость и начнутся межнациональные войны. Для Советского Союза воинствующий клерикализм – это путь к гражданской войне.

Конституция Карловна, никого не приглашая, налила себе рюмку коньяка, выпила, зажевала крохотным бутербродиком с красной рыбой.

– Андрей, – прожевав, сказала она, – ты всегда смотрел не в ту сторону. Скажи мне, сейчас ты доволен переменами в обществе?

– А какие, собственно говоря, перемены наступили? Ввели «сухой закон»? Я никогда не был трезвенником и не могу приветствовать попрание права человека выпить стопку водки после тяжелого трудового дня. В остальном я перемен в обществе не вижу. У нас в области все тузы сидят на своих местах, с высоких трибун те же речи говорят.

– Они еще не поняли, что произошло. Все привыкли, как ты, относиться к материалам съезда как к пустой формальности. Собрались делегаты в Кремле, помахали мандатами и разъехались. Ничего подобного! Эра спокойствия и благополучия закончилась, на пороге – смута, невиданная со времен Гражданской войны.

Я разлил остатки коньяка, следуя примеру хозяйки, никого не приглашая, выпил. Закусил. Владимир Павлович, поколебавшись, последовал моему примеру.

– Андрей, – вновь вспомнила обо мне Конституция Карловна, – как ты лично видишь, что нас ожидает? Мне интересен твой свежий взгляд.

– Я могу судить только о двух институтах общества: профсоюзах и комсомоле. В партийные дела я никогда не лез и давать оценки внутрипартийной жизни не могу. О профсоюзах я скажу так: это организация, занимающаяся обслуживанием самой себя. Мне довелось близко общаться с профсоюзными деятелями, но даже они не смогли объяснить, чем занимаются профсоюзы при социализме. При капитализме понятно – профсоюзы отстаивают права трудящихся перед собственниками производства, а у нас? Перед кем и какие права они должны отстаивать? Если у нас общенародная собственность на средства производства и нет класса эксплуататоров, то любая борьба против собственника производства есть борьба против государства.

– С профсоюзами все понятно, – отмахнулась Конституция Карловна. – Я давно поняла, что проф-союзы – это не школа коммунизма, а пережиток капиталистического строя.

– Тогда поговорим о комсомоле. Комсомол делится на две части: низ, куда принимают всех молодых людей по достижении определенного возраста, и верх – это комсомольские вожаки всех мастей. О низах говорить не стоит. В комсомоле состоят миллионы юношей и девушек, но все они числятся в этой организации исключительно формально. Скажу больше: я ни разу в жизни не встречал ни одного комсомольца, который бы серьезно верил в построение коммунистического общества. Что такое коммунизм, по большому счету, не знает никто. Коммунизм и христианский рай – это два понятия, о которых все говорят, но истинной сущности которых никто не знает.

Конституция Карловна устало усмехнулась:

– Поедешь назад, я подарю тебе учебник научного коммунизма, почитаешь на досуге.

– Я Андрею пятерку по научному коммунизму поставил, – сказал Владимир Павлович.

– Ты поставил ему «отлично» не за знания, а за пересказ учебной программы, – возразила хозяйка. – В душе наш Андрюша всегда был фрондером, он, помнится, как-то назвал научный коммунизм «сказковедением».

– Я и сейчас так считаю, – твердо заявил я. – Нельзя изучать на научной основе то, чего нет. Но давайте вернемся к комсомолу. В основе своей это организация, членам которой наплевать на Устав ВЛКСМ и на всю комсомольскую жизнь как таковую. Есть в обществе требование быть комсомольцем – молодежь вступает в ВЛКСМ. Отменят такое требование – в комсомоле никого не останется, взносов на зарплату первому секретарю ЦК ВЛКСМ не хватит.

Я встал, прошелся по гостиной. У балкона была дверь в бывшую комнату Марины. Заглядывать туда я не стал, хотя меня распирало от любопытства: что же там сейчас?

– Андрей, – обратился ко мне Владимир Павлович голосом человека, уставшего от бесконечных споров, – ты иногда рассуждаешь как мой ровесник, но тебе же не сорок лет.

– Владимир Павлович, это не я рассуждаю, как сорокалетний мужчина, это слишком много развелось мужиков, которые глаголят, как щенки. Я рассуждаю в соответствии со своим жизненным опытом и своими жизненными устоями. Вам, как никому другому, известно, что я, еще учась в школе милиции, выдвинул теорию социальной мимикрии, а от нее к познанию синусоиды – один шаг.

– К познанию чего Андрей сделал шаг? – обращаясь к мужу, спросила Конституция Карловна.

– Потом расскажу. Андрей где-то нахватался антинаучных теорий и теперь пытается встроить их в окружающую действительность.

– Вернемся к комсомолу, – предложил я. – У комсомола, кроме низов, есть актив и есть органы управления – те комсомольцы, которые решили использовать членство в ВЛКСМ как трамплин для продвижения наверх. Честно скажу вам, я бо́льших проституток, чем современные комсомольские вожаки, не встречал. Стоит такой молодежный деятель за трибуной, и во взгляде его видно неприкрытое презрение ко всем собравшимся в зале комсомольцам. Собрали как-то нас, молодых офицеров милиции с комсомольскими билетами в кармане, на конференцию. Вышел лощеный хлыщ из горкома ВЛКСМ и начал нас учить, как преступления раскрывать и как надо советскую Родину крепко любить. Он говорил с нами, как с неразумными детьми: то есть он знает, в чем правда жизни, а мы, недоумки – нет. Мы, по его мнению, не достигли еще того уровня умственного развития, когда человек сам определяет, что хорошо, а что плохо. Глядя на этого «товарища» на трибуне, я понял, почему произошла революция в 1917 году. Вышел такой же хрен на трибуну, стал матросам объяснять, как морские узлы вязать, они его, недолго думая, на штыки подняли, а там отступать уже некуда – надо Зимний дворец брать. Не хочу быть пророком, но помяните мое слово: если придут к власти нынешние комсомольские вожаки, они нам таких лекарств пропишут, что не все больные доживут до выздоровления. Комсомольские прорабы перестройки безнравственны по своей сущности. Им по фигу, кому служить: хоть светлой идее, хоть Мамоне. Если наступит капитализм, они уверенно поведут нас в светлое завтра, которое было вчера, и с тем же энтузиазмом, что сейчас вещают о перестройке, они будут воспевать систему Тейлора и капитализм. Лично я надеюсь, что этого никогда не будет. Я, может быть, скептик и фрондер, но не революционер.

Хозяйка закурила папиросу. Видать, моя речь проняла ее – курила Конституция Карловна очень редко и даже шутила, что смерть от табака ей не грозит. Владимир Павлович помрачнел. Спрашивается: чего обижаться? Он что, сам не понимает, что верить в идею и говорить о ней – это разные вещи?

– Андрей, – выпустив в потолок густую струю дыма, сказала хозяйка, – в твоем городе живет один подонок, мерзкий отвратительный тип по фамилии Погудин. Он опубликовал в журнале «Коммунист» статью «Наш ответ ретроградам». Более гнусного пасквиля на саму идею бесклассового общества трудно представить. Этот человек – зарвавшийся хам, и ему надо дать отпор. Ни один журнал мой письменный ответ публиковать не станет. Я напишу ему личное письмо, а ты передашь из рук в руки.

– У вас есть его адрес? – усомнился я.

– Ты же в милиции работаешь, Андрюша. Узнаешь, где он живет, по своим каналам. Ты когда уезжаешь? Завтра? Зайди к нам перед отъездом, я дам тебе письмо. За ночь напишу.

– Как Марину увидеть? – спросил я.

– Позвони, – Владимир Павлович указал на телефон.

Я набрал номер. Марина заверещала от радости, услышав меня, и потребовала немедленно приехать к ней. Я попрощался с хозяевами до завтра и поехал проведать подругу юности.

Марина с мужем жила в центре города, в прошлом году у них родился ребенок. Муж Марины, судя по фотографии, был намного старшее ее, работал инженером на военном заводе, неплохо зарабатывал. 9 мая он был в командировке в Красноярске.

С первых минут нашей встречи Марина болтала без умолку. Она рассказала о себе, о муже, о родителях и обо всех наших общих знакомых.

– Ты у меня останешься? – спросила она в конце длинного монолога.

– Если муж не приедет. Здесь пятый этаж, с балкона не выпрыгнешь.

– Я с мужем утром разговаривала, он еще неделю будет в отъезде. Кстати, Андрей, а ты еще не женился? Не спеши. Хомут на шею всегда надеть успеешь. Ты не представляешь, что такое семейная жизнь! Я уже год не могу нормального любовника найти. Все какие-то одноразовые типы попадаются.

– На кой черт тебе любовник, если муж еще не старый?

– У каждой нормальной женщины должен быть любовник. На одном муже замыкаться нельзя. Муж – это добытчик, это квартира, машина, зарплата, а любовник – это отдушина в мир чувств и любви. Хороший муж и любовь – понятия несовместимые.

– Ты не пробовала выйти замуж по любви?

– Даже не думала. Что я стану делать с мужем, у которого зарплата сотни три? А жить где? В общаге? Нет уж, увольте.

– А если муж догадается, что у него голова не от перхоти чешется?

– Как он догадается? Я сюда никого не привожу. У меня от родительской квартиры ключи есть.

Утром я проснулся от яростного стука в дверь. «Открывай! – кричал мужчина. – Открывай, или я дверь вынесу!»

Я вскочил с кровати, стал искать по комнате джинсы и носки. Маринка лениво потянулась, села на кровати.

– Дай ему мусорное ведро, – предложил я. – Пока он сходит на улицу, я успею собраться.

Марина накинула халат, открыла входную дверь, обругала раннего гостя и вернулась в спальню.

– Раздевайся. Это сосед спьяну этажом ошибся.

Вечером на вокзале меня провожал Владимир Павлович. От него я получил конверт с письмом к Погудину. Точно по расписанию подошел мой поезд. Я попрощался с Моисеенко и поехал домой.

Глава 16. Сюрприз

Опять стук вагонных колес, опять споры о перестройке. Я лежал на верхней полке и дремал. Вступать в диспут у меня не было никакого желания. Изменится общественно-политический строй в стране или не изменится – моя профессия всегда будет востребована. И при социализме, и при капитализме кто-то должен будет ловить воров. Профессия сыщика вечна.

«Как там без меня на работе? – думал я, засыпая. – Как Меркушин, очнулся от чар или Наталью ждет развод? А мне что делать, если он окончательно с катушек съедет? Как не вовремя появились эти люли! Наталье скоро рожать, а у нее муж в цыганку влюбился. Вот так сюрприз для Наташи! Не все ей подарки делать».

О сюрпризе для меня Наталья заговорила еще в сентябре, за месяц до своей свадьбы. Вначале я думал, что она готовит мне подарок на день рождения, но 9 октября Наталья даже не позвонила и не поздравила. «Наверное, передумала, – решил я. – У нее теперь других забот полно».

Регистрация брака Натальи и Меркушина должна была состояться в субботу 26 октября. Я решил не ходить на свадьбу. Чего мне там делать, лицемерно улыбаться и тосты за счастливую жизнь новобрачных поднимать?

В пятницу, накануне торжества, я приехал домой пораньше. Приготовил скромный ужин, достал бутылку водки, выпить рюмку-другую под невеселые размышления. В восемь вечера раздался стук в дверь. Я открыл. Вошла Наталья с объемистой спортивной сумкой.

– Сюрприз принесла? – спросил я, кивая на сумку.

– Иди в ванную и выйдешь, когда я тебя позову, – велела она.

Я подчинился. Посидел на краешке ванной, выкурил сигарету.

– Выходи! – позвала Наталья.

Я вышел и замер, не веря глазам своим: на столе – бутылка шампанского, коробка шоколадных конфет, два фужера. Но не это сбило меня с толку. Наталья была в свадебном наряде, в том самом роскошном белом платье, в котором должна была сочетаться браком со мной.

– Как я выгляжу? – игриво спросила она.

– Обалденно! Если сейчас ко мне нагрянет твой жених, то кого-то из нас он убьет.

– Для жениха я на прощальном девичнике. Он у меня парень покладистый, приступами ревности не страдает. Прошу к столу! Открывай шампанское, отметим последний день моей свободной жизни. Дальше я буду примерной домашней девочкой.

Я раскрыл бутылку, разлил шампанское, поднял свой фужер.

– Что мне пожелать? – спросил я.

– Ничего не надо. Давай выпьем за нашу дружбу. Я надеюсь, что ты и впредь будешь для меня верным товарищем, а не бывшим женихом. У нас не сложилось, но это не повод для ненависти. За нас, Андрей!

Под шампанское и конфеты время пролетело быстро, за окном наступила ранняя осенняя темнота. Наталья встала из-за стола, расправила складки на юбке.

– Иди ко мне, – позвала она.

– Будем танцевать? – серьезно спросил я.

– Нет, Андрюша, ты будешь меня любить. В последний раз или не в последний, но сегодня я хочу выжать из тебя все.

– Я не могу так сразу, – запротестовал я. – Давай хоть платье снимем.

– Сможешь, – заверила она. – Ты сделаешь все так, как я хочу. Иди ко мне поближе, не бойся этого платья, оно не кусается.

– Свет будем выключать? – спросил я.

– Не надо. Я хочу видеть тебя, а ты должен видеть меня в этом свадебном платье. Я в платье – это и есть мой сюрприз.

Угомонились мы около двух ночи. Наталья стала собираться домой.

– Платье оставляю тебе на память, – сказала она, посматривая на часы.

– Ты как до дому доберешься? Давай я тебя провожу до остановки, там частника поймаем.

– За мной сейчас машина придет.

– Наташа, ты завтра на свадьбе не будешь сонной выглядеть? – заботливо спросил я.

– До утра еще времени много, успею выспаться. Ты на регистрацию брака придешь?

– Нет, конечно, что мне там делать?

– Я тоже думаю, что тебе не стоит появляться на свадьбе. Невеста с воспаленными глазами – это девушка, которая проплакала всю ночь, прощаясь с беззаботной молодостью. Невеста и гость с одинаковыми лицами – это повод для размышлений.

– За тобой кто приедет?

– Друг, просто друг. Не любовник, а так себе, знакомый.

Во Дворце бракосочетаний Наталья выкинула номер, которого от нее никто не ждал. Она не захотела принимать фамилию мужа и осталась Антоновой. Меркушин безропотно проглотил это унижение. Я бы на его месте взбесился, а он сделал вид, что ничего не произошло и что он заранее знал о ее решении. После свадьбы Наталья забеременела. Как говорил Меркушин, рожать ей предстояло в конце июля.

Глава 17. Вход закрыт! Ключа нет

В понедельник утром, перед совещанием у начальника РОВД, я успел повидаться с Айдаром.

– Как Меркушин? Отошел от цыганки? – спросил я.

– Он ждет встречи с ней. Ты знаешь, что вчера вечером люли заехали к нам на свалку?

– Знаю. По Меркушину видно, что он не в себе?

– Смею тебя заверить, с крышей у него все в порядке. Он просто влюбился, как мальчишка.

– Любовь и идиотизм иногда стоят так близко, что не понять, где влюбленный, а где дурак. Умный человек не станет млеть от цыганки, которую видел один раз в жизни. Айдар, передай Ивану: Меркушина ни под каким предлогом на свалку одного не отпускать. Сам готовься на выезд. Чую, сегодня нас ждет познавательный день.

В девять утра Малышев собрал совещание руководящего состава милиции Кировского района.

– Коллеги, – спокойным размеренным тоном начал он, – вчера на полигоне твердых бытовых отходов встали табором цыгане-люли. Если кто-то еще не знает об этом племени, поинтересуйтесь у офицеров, бывших на инструктивном совещании в областном УВД, они поделятся с вами информацией. Теперь отвлечемся от люли и поговорим о делах текущих: о процентах раскрываемости преступлений и перспективах окончания пяти месяцев. Цыгане цыганами, а окончание полугодия не за горами.

После основной части планерки у начальника милиции остались я, Лиходеевский, Васильев и Десницкий.

– Андрей Николаевич, как твоя губа? – спросил Малышев. – Жить будешь? Отлично. Валерий Петрович, в двух словах, что у нас с охраной общественного порядка?

– Самыми многолюдными местами в районе являются универмаг, сельскохозяйственный рынок и площадь перед ДК, – перечислил Десницкий. – В этих точках мы удвоим количество нарядов, в райотделе организуем дежурство мобильной резервной группы. Николай Алексеевич, у меня сразу же вопрос: что делать с цыганками? Предположим, подойдут мои милиционеры к женщине, которая сидит на асфальте и выпрашивает милостыню. Что дальше? Если бы женщина была русская, ее бы задержали и доставили в райотдел, а с цыганками как?

– Не знаю, – помрачнел Малышев. – Закон для всех один: попрошайничество в общественном месте – это административно наказуемое деяние.

Начальник милиции достал сигареты, закурил:

– Я спрашивал в областном УВД: «Как мне поступать с люли?» Никто не знает. С одной стороны, мы не можем допустить появления на наших улицах паразитического элемента, а с другой… У люли что ни женщина – то мать-героиня, ее в райотделе в клетку не посадишь и за попрошайничество не оштрафуешь. Давайте поступим так: если цыганки ни к кому не пристают, а мирно сидят на земле – пускай сидят, а если начинают прохожих за рукав дергать, то тут будем меры принимать.

– Понятно, – недовольно пробурчал Десницкий.

Ответ начальника милиции его не устроил. Что означает «меры принимать»? Пожарными водометами улицу расчистить – это тоже «принять меры».

– Валерий Петрович, – начал раздражаться Малышев, – еще ничего не случилось, а ты уже скуксился. На парней посмотри: у одного губа насквозь пробита, у другого глаза только сегодня открылись – и ничего! Бодры и веселы. Готовы к великим свершениям. Скажи своим милиционерам: за волосы цыганок таскать не надо, но и спуску им давать нельзя! Если они обоснуются с детьми около универмага, гоните их прочь, а если сядут возле «стекляшки» или «березки», то черт с ними, пусть мелочь клянчат. Творчески надо подходить к этому вопросу, не формально. Никто нам ответа на поставленные вопросы не даст, а спросить спросят.

Малышев ввинтил окурок в пепельницу.

– С меня спросят! – неожиданно жестко рубанул он. – Мне на ковре в райкоме стоять, если жалобы от граждан пойдут. Мне, а не тебе! Иди, работай. Составь дополнительный план действий, продумай нестандартные ситуации. Вспомни главную заповедь бюрократа: больше бумаги – чище совесть! Иди, иди, не смотри на меня. Я за тебя планы писать не стану.

Десницкий, бурча под нос «с меня тоже спросят», вышел из кабинета. Остались только мы, сотрудники уголовного розыска.

– Что у нас по Нахаловке? – спросил Малышев.

– Я собрал местных авторитетов, поговорил с ними, – ответил Васильев. – Дичок и прочая шушера заверили, что если люли на их территорию не вторгнутся, то они к ним не полезут.

– А если перепьются? – усомнился начальник РОВД.

– Если в Нахаловке массовая пьянка, то им на все наплевать. Пьяные бичи – люди неуправляемые. Николай Алексеевич, я буду держать ситуацию под контролем. Костя центр перекроет, Андрей Николаевич сверху посмотрит, что в таборе делается.

– Мне бинокль будет нужен, – сказал я.

– В следствии возьмешь, – распорядился Малышев.

Выполняя указание начальника РОВД, я пошел в следственный отдел.

– Гриша, – сказал я начальнику следствия, – у тебя по краже у морского офицера есть изъятое вещественное доказательство – бинокль. Дай его мне на день.

– Не могу, – начал противиться Першин.

– Гриша! – копируя Малышева, я без перехода перешел на повышенные интонации. – Что за чушь ты несешь? Могу не могу, бред какой-то! Я же не виноват, что советская власть запрещает бинокли продавать. Мне для дела бинокль нужен, отдам его в целости и сохранности. Родина в опасности, Гриша! Кочевники на дворе. На губу мою посмотри – это их рук дело.

Аргумент с губой подействовал убедительно. Бинокль он мне дал, расписку не потребовал.

На служебном автомобиле мы с Далайхановым доехали до въезда на полигон, дальше пошли пешком. По дороге к недостроенному зданию Айдар развлекал меня разговорами.

– Видел здание нового райкома партии в Центральном районе? Знаешь, как оно называется в народе? «Член КПСС». Многоподъездный жилой дом у реки видел? Извилистый такой, как змейка. Это – «линия партии». А вот это сооружение народ из Нахаловки зовет «Зуб дракона». Заметь, Андрей, насколько жители Нахаловки романтичнее городских обывателей.

– Зуб так зуб! – ответил я. – Полезли.

По пыльным и грязным ступенькам мы поднялись на пятый этаж недостроенного здания на окраине полигона. Нашли комнату, выходящую окнами на свалку. Я поднял к глазам бинокль.

На самом краю свалки с бытовыми отходами был разбит палаточный лагерь. Тридцать две палатки различных размеров: от маленьких, на два-три человека, до больших, рассчитанных на взвод солдат. Между палатками женщины в цветастых одеждах устанавливали на растяжках палки. Мужчин видно не было.

– Айдар, как ты думаешь, сколько в таком таборе людей?

– Я не специалист по кочевой жизни. Если я иногда говорю о юртах, то это ничего не значит. Я в настоящей юрте ни разу в жизни не был. Дай посмотрю, что там делается!

Я протянул ему бинокль, сам осмотрел комнату: на полу лежал нетронутый слой пыли и грязи. Это хорошо. Это значит, что до нас здесь еще никто не был.

– Андрей, они что, белье собираются сушить? Ничего не понимаю. Я не ошибаюсь, они ведь веревки для белья натягивают?

– Здесь негде белье стирать, – возразил я. – Ближайший ручеек протекает от лагеря в ста метрах.

– Андрей, – не отрываясь от бинокля, сказал Айдар, – у тебя сложилось впечатление, что нашего Леню Меркушина настигла детская болезнь под названием «Первая любовь»?

Он покрутил колесики наведения резкости на бинокле, посмотрел в сторону Нахаловки и вернул бинокль мне.

– Был у нас в армии один парень моего призыва, – продолжил Айдар. – Год служил, письма домой писал, фотографию любимой девушки в блокноте хранил. Я его как-то спросил: «Как у вас, все уже было?» Он от злости побелел, позеленел, драться кинулся. Нас разняли, о стычке забыли. Как-то смотрим: нет паренька! Стали искать – нигде в части нет. Думали, повесился в укромном месте, а его просто нет. Через неделю узнаем новость: нашего солдатика в родном городе на вокзале патруль задержал. Командир части в ярости рвет и мечет: дезертирство! Статья. Суд. Меня послали выступить общественным защитником на суде. Я его спрашиваю: «Ты рехнулся? Год осталось служить, а ты в бега подался?» Знаешь, что он мне ответил? Он говорит: «Мне показалось, что в последнем письме моя девушка что-то недоговаривает, вот я и поехал посмотреть, ждет она меня или нет». Прикинь, он прекрасно знал, что за дезертирство его ждет трибунал, но сорвался с места и помчался навстречу статье. Перед нами потом военный психолог выступал, говорит: «Вся беда вашего сослуживца в том, что он влюбился в первый раз в жизни перед самой армией, а первая любовь как детская болезнь: чем раньше ею переболеешь, тем легче перенесешь. Первая любовь – она всегда трагическая, на грани истерики, зато иммунитет дает на всю оставшуюся жизнь».

– Девчонка-то хоть ничего была? Симпатичная?

– Ты не поверишь: страшненькая, а он – влюбился! Первая любовь – штука непредсказуемая. Это потом мозги включаются, а в первый раз любая коза белым лебедем кажется. Ты когда влюбился в первый раз?

– В десятом классе.

– Поздно. Я уже в восьмом от безответной любви страдал. Зато теперь меня ни одна цыганка с толку не собьет.

– Айдар, а если это не первая любовь, а колдовские чары? Наташка уверяла меня, что Меркушин любит ее.

– Скажем так: это, конечно же, не мое дело, но она зачем-то тебе о его любви рассказывает. Странные у вас отношения. Она за Меркушина замуж выходит, а своими девичьими тайнами с тобой делится. У нее же есть сестра, могла бы с ней… а, черт, извини! Промазал. Сестра в вашем многоугольнике тоже свой след оставила. Но подруги-то у Натальи есть! Могла бы подругам душу излить. Ты-то на кой хрен ей сдался?

– Мы расстались с ней друзьями, – неуверенно возразил я.

– Мы с Анжелой тоже не врагами расстались, но это ничего не значит. С кем она нынче спит и кто ее любит – зачем мне это знать? Из праздного любопытства? Давай завяжем разговор о тебе. Я про Меркушина хочу сказать. Я видел глаза людей, которые по-настоящему влюбляются в первый раз. Клянусь тебе: у нашего Лени в глазах бушевал огонь первого чувства, помноженного на возраст. Даю гарантию: если Меркушин встретит цыганку, он станет неуправляемым, как кобель, который почуял сучку в период течки.

– Держи, – я протянул Далайханову бинокль. – Смотри в центр лагеря. Около большой брезентовой палатки ходит девчонка в голубой блузке и красном платочке. Видишь ее? Это Айгюль.

– Как ты на таком большом расстоянии разглядел ее, лица-то не видно?

– Айдар, посмотри на остальных женщин в племени – они все коротконогие, и только у одной ноги от ушей растут. Убедился? Это Айгюль. Она не люли, она приблудная у них. Она европейка. Один – ноль в нашу пользу! Если она не цыганка, то колдовать не умеет.

– Один – ноль в пользу дьявола, – парировал Далайханов. – Если Меркушин не околдован, то это первая любовь, и еще неизвестно, что лучше. В тридцать лет поймать первое чувство… Андрей, посмотри на табор, я ничего не пойму! Цыганки стаскивают тряпки со свалки и сушат их на веревках между палаток?

– Сушат, проветривают, от грязи очищают. Заметь, из женщин одна Айгюль не работает – прохаживается, столбики поправляет. Поехали в отдел! Здесь больше делать нечего.

На въезде в город Далайханов задумчиво сказал:

– Я вот что подумал: если наш птенчик залетит, куда не надо, они ему быстренько перышки общиплют и в котле сварят. Прикинь, он в их законах – ни в зуб ногой, слово не так скажет, на старуху с порошком не так посмотрит – она его заколдует.

– Она не цыганка, колдовать не умеет.

– Откуда у нее огненный порошок?

– Учебник химии на свалке нашла, прочитала, как кальций с дорожной пылью смешивать, и сделала порошок.

В райотделе Горбунов сообщил нам настораживающую новость:

– Меркушин на больничный пошел. Как только вы уехали, он сгонял в поликлинику, сказался больным и теперь до пятницы будет бюллетенить.

– Чем он заболел? – еле сдерживая злость, спросил я.

– Радикулит.

– Классная болезнь! – хлопнул себя по ляжкам Далайханов. – Никаких анализов не надо. Пришел к врачу, пожаловался, что спину скрутило, разогнуться не можешь, – и отдыхай, пока не надоест. Мужики, давайте я вернусь на «Зуб дракона», посмотрю, может, он уже в таборе, помогает Айгюль тряпки развешивать?

– Никуда ехать не надо. Пока еще ничего не случилось, вот если жена начнет его искать, тогда – да, тогда…

Я прервался на полуслове, призадумался. Стоит ли посвящать Наталью в события последних дней или отсидеться в стороне? С одной стороны, это подлость – держать ее в неведении, а с другой – зачем к беременной женщине раньше времени лезть с дурными известиями?

В кабинете громко, на всю Вселенную, зазвонил телефон. Я в ужасе уставился на него: «А если это Наташка? Что я ей буду объяснять?»

– Меня нет, я на выезде, – сказал я первое, что пришло на ум.

Трубку поднял Горбунов. Представился, с улыбкой выслушал собеседника.

– Андрей, тебя Малышев вызывает.

Никогда еще с такой радостью я не шел к начальнику: уж лучше любой разнос от Малышева, чем объяснения с Натальей! Я лучше выговор приму с благодарностью, чем от нее услышу: «Вот я влипла!»

Начальник милиции, заслушивая мой доклад, никак не мог понять, чему я радуюсь.

– Тебе не сильно в прошлый раз по голове перепало? – спросил он. – Что-то ты стал улыбаться там, где не надо. Сходи к врачу, проверься.

– Николай Алексеевич, каюсь, вспомнил забавный момент и не уследил за собой, повеселел на ровном месте.

– Мне из отдела кадров доложили, что у тебя Меркушин заболел. Что с ним?

– Радикулит, болезнь века.

– Не вовремя он болеть надумал! – нахмурился Малышев. – У нас людей не хватает, а у него какой-то радикулит проклюнулся. Сколько ему лет? Тридцать? Рановато спиной маяться.

Малышев закурил, протянул мне листок с адресом.

– У нас в городе живет некто Погудин, ученый-социолог, специалист по малочисленным народам Средней Азии. Съезди к нему, проконсультируйся, может, что-то стоящее узнаешь о люли. Как-то нам надо к ним подход искать. Но учти, говорят, что этот Погудин – резкий тип, чуть что не так, по матушке послать может. У него покровители в самой Москве есть, его научные статьи в журнале «Коммунист» печатают.

– Как зовут Погудина? – заинтересовался я. – Алексей Ермолаевич? Меня он не пошлет, у меня есть к нему письмо от женщины. Почитает, подобреет, вспомнит общих знакомых, тут я его за жабры и возьму.

Глава 18. Окно в параллельный мир

Социолог Погудин согласился принять меня в своем рабочем кабинете на улице Правды в центре города. Под кабинет горисполком выделил Погудину трехкомнатную квартиру в жилом доме на первом этаже.

В назначенный час я позвонил в дверь. Открыла Светлана Клементьева.

– Здравствуйте. Я к Алексею Ермолаевичу, – официальным тоном произнес я.

– Проходите, – не менее официально ответила Светлана. – Алексей Ермолаевич примет вас через десять минут.

Ожидать аудиенции мне предложили в небольшой комнате рядом с кухней. Показав мне на узкий гостевой диван, Клементьева заняла место за столом и стала что-то записывать в толстую тетрадь. Одета она была в деловом стиле: строгая темная юбка ниже колен, белая блузка. На лице никакой косметики, волосы собраны в пучок. Все десять минут ожидания мы просидели молча, словно незнакомые люди.

«Быстро ее жизнь в тиски взяла, – думал я, украдкой рассматривая Клементьеву. – Папаша, наверное, на тепленькое местечко устроил. Хорошая у Светы работа – двери посетителям открывать. Судя по серьезному личику, разговаривать со мной она не собирается. Да и черт с ней, было бы от чего печалиться!»

На столе у Светланы щелкнул интерком. Искаженный динамиком мужской голос велел пригласить посетителя. Клементьева встала из-за стола, одернула юбку, предложила мне следовать за ней. Идти пришлось недалеко, в соседнюю комнату, по коридору – два шага.

«Вот как в приличном обществе принято, – внутренне усмехнувшись, отметил я. – Ни шага по квартире сделать без сопровождающего нельзя. Зачем такие понты? Я же не воровать сюда пришел, мог бы самостоятельно дорогу найти. Три двери в коридоре – захочешь, не ошибешься».

У кабинета Погудина Светлана остановилась, постучала в дверь. Тот же мужской голос, что я слышал по интеркому, разрешил войти. Проходя мимо Клементьевой, я легонько хлопнул ее по обтянутой юбкой ягодице. Она никак не отреагировала на мою выходку. На работе человек! Эмоции проявлять нельзя – начальник может неправильно понять.

Кабинет Погудина состоял из двух больших комнат. В первой был массивный рабочий стол, два глубоких кожаных кресла, шкафы вдоль стен. В одном из кресел, закинув ногу на ногу, сидел светловолосый мужчина, одетый как лондонский денди (добротные туфли на толстой подошве, слегка вытертые фирменные джинсы, рубашка из микровельветовой ткани). Стоил его прикид рублей пятьсот, не меньше.

«Он или иностранец, или прибалт», – решил я.

Хозяином кабинета был высокий крупный мужчина лет пятидесяти, статью и выправкой больше похожий на строевого армейского офицера, чем на кабинетного ученого. Одет он был в простенькие брюки и светлую рубашку без галстука.

– У вас будет двадцать минут, и ни секундой больше! – вместо приветствия произнес Погудин. – Мне звонили из приемной вашего генерала, потом звонил какой-то Комаров из штаба УВД, и все просили проконсультировать вас, но толком никто не объяснил, что от меня надо. Я занятой человек, у меня каждая минута расписана, так что постарайтесь уложиться в отведенный срок.

Я обернулся, посмотрел на белокурого гостя. Незнакомец задумчиво разминал сигарету, всем своим видом демонстрируя безразличие к моему визиту.

– У меня к вам письмо личного характера, – я протянул хозяину кабинета конверт.

– Что? Какое еще письмо? – удивился Погудин. – От кого? Моисеенко Конституция Карловна. Кто такая, почему не знаю?

– Она ваш научный оппонент, жена профессора Моисеенко Владимира Павловича.

Погудин разорвал конверт, пробежал глазами первые строки.

– Почему она не ответила мне со страниц партийной прессы? – строго спросил он. – Что за странная манера – вступать в диспут посредством частной переписки? Как это письмо попало к вам? Вы вообще кто? Вы из УВД или посланец этой ретроградки Моисеенко?

– Отвечу по порядку. Я из милиции. 9 мая был в служебной командировке в Омске. Профессор Моисеенко пригласил меня к себе домой. За обедом разговор зашел о перестройке. Конституция Карловна пожаловалась, что партийные журналы отказываются ее печатать, и попросила меня, в частном порядке, передать вам письмо.

– Вот оно, Янис! – Погудин выскочил из-за стола, подбежал к гостю. – Посмотри! Вот оно!