Мессинг долго и мучительно думал над прочитанным в газете крошечным некрологом, и решил, что этим Сталин реабилитировал сына, a может быть, и себя самого…

Кроме дела ясновидящего, где находились зафиксированные свидетелями описания его чудес, источником сведений о телепате были слухи, нашептываемые вождю его придворными.

Он довольно серьезно отнесся к гипотезе, что Мессинг святой, по какой-то причине живущий среди простых смертных. «Может, для того, чтобы читать их мысли и предвидеть судьбы?» – подумал Сталин.

Еще в деле, принесенном Берией, он обратил внимание на высказывание грузина, одного из основателей нейропсихологии Александра Лурии: «Факт ясновидения бесспорный, но перед сутью мы трепещем». Прочитав эти слова, Сталин задумался: в Бога, как такового, он не верил, но мистические явления не отрицал. Людей, способных на невероятные и необъяснимые мысли и поступки, считал своего рода юродивыми и старался их не трогать. К ним относил поэта Бориса Пастернака и ясновидящего Вольфа Мессинга.

У Сталина даже мелькнула мысль испробовать его способности в воспитании сына Василия или предсказании даты своего ухода из жизни, но он испугался. Испугался, что под воздействием врагов – а Сталину они мерещились повсюду – Мессинг может приврать в любую сторону и тем самым ввести его в заблуждение, расстроить. Подумал было уничтожить ясновидца, но решил повременить. Мало того, он разрешил Мессингу гастроли по всей стране с лекцией-концертом «Чтение мыслей на расстоянии». Будет нужен – всегда под рукой…

Василий создает спортивную державу ВВС. Серьезно. Переманивает в свое общество лучших спортсменов из других команд, ездит для переговоров к ним домой. Сулит квартиры, иные блага. Это обойдется армии и стране в копеечку Но главное, сын занят делом и меньше пьет. Может, со временем его так же увлечет руководство всем Советским Союзом. Иосифу Сталину не о чем будет беспокоиться. Его сменит на престоле родной сын – столь же властный, сильный и жесткий, как отец. Сталину доносят: Василием уже сформированы лучшие в стране команды по хоккею, баскетболу, водному поло… Хуже обстоят дела с футбольной командой. Собрать и быстро создать сыгранную команду из одиннадцати футболистов сложно. Зато в хоккей за ВВС играют бывшие первые тройки ЦСКА, «Спартака», «Динамо»… Такие звезды хоккея, как Бобров, Бабич, Шувалов, Тарасов, Новиков, Зикмунд, Артемьев, Бочарников, вратарь Гарри Меллупс из Риги…

Неожиданно для Сталина Мессинг добивается у него приема.

«Что ему нужно, когда дела в семье сына поправляются? – думает Сталин. – Наверное, хочет что-то попросить для себя. Что? Деньги? Квартиру? Получит он их, если аппетит не будет сверхмерным!»

Сталин не поднимает глаз на вошедшего в кабинет. Перелистывает бумаги, делает вид, что занят. Молчит и Мессинг. Наконец Сталин обращает взгляд на него и думает, как постарел ясновидящий. Однажды он спросил у Мессинга, почему у него не по возрасту морщинистое лицо. Мессинг ответил без промедления: «Мне приходилось много думать и страдать, гибель каждого родного человека отражалась морщиной на моем лице». Теперь виски Мессинга поседели, лоб сильно сморщен, одряхлело и тело. Наверное, он и сам за эти годы постарел. Замечаешь это обычно при встрече с человеком, которого давно не видел.

– Зашли навестить меня? – не без ехидства замечает Сталин.

Мессинг чувствует иронию и съеживается от унижения. Он не ощущает страха перед Сталиным. Он знает его судьбу, дату смерти, даже то, что последует за нею.

– Ваш сын летит с хоккейной командой в Свердловск, – говорит Мессинг.

– Не знаю, но вполне возможно, – отзывается Сталин.

– На встречу с местным «Спартаком», – уверенно продолжает Мессинг. – Пусть едет поездом.

На лице Сталина изумление. Но глаза сидящего перед ним то ли святого, то ли юродивого сверкают столь мистически, что Сталин нервно произносит:

– Вы советуете или настаиваете?

– Настаиваю, – отвечает Мессинг, встает во весь рост, и перед Сталиным уже не сгорбленный человек, а статный, уверенный в себе и вышедший к зрителям ясновидящий и артист.

– Ладно, хорошо, – на всякий случай соглашается Сталин и опускает глаза, показывая, что встреча закончена.

Очень трудно было уговорить Василия отправиться в Свердловск не с командой в самолете, а поездом.

– Я тебе приказываю! – сурово вещает в трубку Сталин. Василий не понимает, в чем дело, но решает не ссориться с отцом из-за сущего пустяка. Уговаривает для компании поехать с ним в поезде хоккеистов Боброва и Виноградова.

«Отец чудит», – объясняет им свою просьбу Василий. Игроки со смехом соглашаются. А вылетевший утром того же дня самолет с хоккейной командой разбивается под Свердловском. Гибнут все до одного хоккеисты ВВС – игроки сборной СССР.

Сталин вскоре узнает об этом и просит осведомиться у Мессинга, не нуждается ли он в чем-либо.

– Я работаю, спасибо, – отвечает Мессинг.



Сталин едва ли не всю жизнь очищал страну от врагов, а сейчас ему казалось, что их стало неизмеримо больше. В конце 1947 года он вызвал к себе Мессинга, сорвав его с дальневосточных гастролей и заменив их выступлениями в Государственном еврейском театре на Малой Бронной.

Мессинг поздоровался с вождем и поблагодарил за предложение.

– Будешь выступать перед своими, – оскалил зубы Сталин.

– Я не различаю зрителей по национальности, – ответил Мессинг.

– Врешь! – впервые грубо сказал ему Сталин. – К тебе за кулисы обязательно зайдет Михоэлс. Ваш кумир!

– Но я выступаю в театре только по понедельникам, – заметил Мессинг. Он был давно знаком с Михоэлсом, но Сталину об этом не сказал.

– Ну и что? – нахмурился Сталин. – Сделай так, чтобы он к тебе зашел. Прочитай его мысли. Узнай, что он затеял против страны. Его планы. Связи с Америкой. Ведь наше еврейское издательство вместе с американским создают «Черную книгу» о зверствах фашизма над евреями.

– Полезная книга, – заметил Мессинг, – всю мою родню погубили фашисты.

– Не полезная, а националистическая! – взорвался Сталин. – И ты защищаешь своих!

– От чего? От кого? – спокойно ответил Мессинг. – Вся моя родня давно уже покоится в земле… Никого не вернешь, – хрипло произнес он. (Позднее выяснится, что чудом выжила одна из его племянниц – Марта Мессинг. – В. С.)

– Ладно, – смягчился Сталин, – ты интернационалист, а Михоэлса прощупай. Обязательно!

Разговор со Сталиным расстроил Мессинга, и свое выступление в этот вечер он провел неровно. Часто не мог сосредоточиться и разыскал заказанный предмет только с третьего раза. Зал шумел, назревала сенсация: великий телепат терпел фиаско. Он нервничал, едва ли не умоляя индуктора постоянно повторять про себя желание, и, только собрав волю в кулак, все-таки нашел на последнем ряду балкона лежащий под сиденьем портсигар, из которого нужно было достать три сигареты. Волнение зала обернулось шквалом аплодисментов – зрители посчитали, что Мессинг выполнил очень трудное задание.

Михоэлс сам пришел в гримерную к Мессингу. Они встретились как старые и добрые друзья.

Вид артиста обескуражил Мессинга. Перед ним стоял сильный человек, с непропорциональными чертами лица, часто свойственными гениям, лучистые добрые глаза выдавали его талант и наивность. Мессинг на мгновение заглянул в его сознание и тут же отказался от этого, настолько помыслы Михоэлса были чисты и светлы, как и его душа. А вот будущее артиста заставило пришедшего в ужас Мессинга опуститься на стул, чтобы не выдать своего волнения.

– Я всегда присаживаюсь перед выходом на сцену, словно перед дальней дорогой, – сказал Мессинг.

– А я сажусь в кресло, мне как народному артисту и королю Лиру положено кресло, – пошутил Михоэлс.

Они расстались очень дружелюбно, крепко пожав друг другу руки. Мессинг задержал руку Михоэлса в своей.

– У меня ощущение, что вы прощаетесь со мной, – удивился Михоэлс.

Мессинг покраснел от растерянности, но нашел что ответить:

– Не очень часто мне удавалось пожимать руку королевской особы!

Оба рассмеялись: Михоэлс – чистосердечно, Мессинг – нервно и напряженно. Он просто страшился рассказать другу, что его ожидает. Надеялся, что видение было ошибочным и Сталин переменит свои намерения.



Сталин принял Мессинга в комнате, закрытой шторами, между которыми все-таки пробивалось первое весеннее солнце. Наверное, не хотел, чтобы во время их беседы телепат мог разглядеть его лицо.

– Видели Михоэлса? – хмуро произнес вождь.

– Видел.

– Я знаю. Даже о чем вы говорили. Но интересно, что вы прочитали в его мыслях?

– Они чисты… – начал Мессинг.

– Покрываете своего, – дернулся Сталин.

– Зачем? – сказал Мессинг. – Я знаю, что, когда еврейский театр вместе с главным режиссером Грановским решил остаться за границей, именно Соломон Михоэлс возглавил группу артистов, вернувшихся домой. На мой взгляд, он чересчур советский человек. Я правильно сказал «чересчур»? Иногда еще путаюсь в русском языке.

– Вы не скажете правды? – двусмысленно заметил Сталин. – Почему вы молчите? Что вы еще увидели, встретившись с Михоэлсом?

– Его смерть. В темноте… Было плохо видно.

– Ха-ха! – вдруг диковато засмеялся Сталин. – Даже я не вечен. Но грузины живут долго!

После ухода Мессинга Сталин дал указание Управлению культуры не занимать этого артиста в дальних от Москвы концертах.

А Мессинг, садясь в кремлевскую машину, услышал за своей спиной чисто звучащий бас:

– Вольф? Это ты, Вольф?

– Поль? – обернулся Мессинг!

Они обнялись как старые друзья, когда-то вместе выступавшие в Берлине в одном варьете и не видевшиеся с довоенных лет.

Кремлевские курсанты с недоумением, но по уставу спокойно наблюдали странную, не предусмотренную графиком встречу.

Известный прогрессивный американский певец Поль Робсон приехал на прием к Сталину в то время, когда Мессинг покидал Кремль.

– Я буду выступать телевизор, – с трудом подбирая русские слова, произнес Робсон. – Прямой эфир!

Мессинг отвел Робсона в сторону и на бумажке латинскими буквами начертал три куплета песни, шепотом сообщив ее название. Робсон понимающе кивнул головой:

– О’кей, камарад!

Концерт состоялся через несколько дней, и в конце выступления Робсон спел эту песню. Опешивший от неожиданности диктор, волнуясь и заикаясь, сказал, что певец исполнил песню защитников Варшавского гетто.

Сталин растерянно глядел на экран, не понимая, как эта песня могла миновать десятилетиями отлаженную цензуру, а Вольф Григорьевич Мессинг сквозь слезы смотрел на Робсона, мысленно благодаря коллегу, поведавшего миру об убитых в прошедшей войне шести миллионах его соотечественников.



Непредсказуемость в поведении Сталина волновала Мессинга, и он никак не мог привыкнуть к вызовам в КГБ, к нелепым и грубым требованиям чекистов.

Одна из последних встреч со Сталиным произошла в начале 1948 года. Сталин был хмур, не в настроении. «Наверное, плохо выспался», – подумал Мессинг, но во время их разговора, прочитав мысли вождя, понял, что его раздражает.

– Американцы имеют атомную бомбу! – неожиданно выпалил он. – А мои ученые только обещают ее создать, говорят, что очень скоро. Можно ли им верить?

– Если солидные люди, настоящие ученые, – сказал Мессинг, – то я не вижу оснований им не доверять.

– Вроде понимающие в науке. Как докладывал мне Берия, – оживился Сталин. – А то эти америкашки совсем загордились. Думают, что самые сильные в мире. Звери. Бросили свои атомные бомбы на японские города, уничтожили массу людей и задрали нос, понимаешь!

Мессинг удивился столь резкому осуждению американцев за применение грозного оружия против общих врагов. Шла война. Тогда газеты очень лояльно отнеслись к атомной бомбардировке Хиросимы и Нагасаки, бомбардировке, по сути дела заставившей японцев капитулировать. Она привела к окончанию войны на Дальнем Востоке, способной затянуться еще надолго и стоить нам немалых людских потерь.

Неожиданно сонливость покинула Сталина и он сменил тему разговора.

– Вы меня очень обрадовали, товарищ Мессинг, обрадовали своей верой в наших ученых. Надеюсь, они не подведут меня с обещаниями не нарушать сроки, – живее, чем минуту назад проговорил он и внезапно протянул Мессингу фотографию женщины.

– Она жива, – взглянув на снимок, сказал Мессинг, привыкший к тому, что ему показывают фотографии с одной целью: узнать, жив ли человек, а если погиб, то где находится.

– Посмотрите внимательнее, товарищ Мессинг, и скажите, что это за женщина? – с хитрецой в лице спросил Сталин.

– Симпатичная, – заметил Мессинг, но, увидев, что его ответ не удовлетворил вождя, добавил: – Весьма общительная и культурная.

– Чересчур общительная! – взорвался Сталин. – Она была на приеме в американском посольстве! Вы можете определить, чья она жена?

– Не могу, – искренне признался Мессинг.

– Значит, и вы не все можете, – не без удовлетворения проговорил Сталин. – Я вам скажу, кто это.

Жена Молотова! Мы сейчас выясняем ее связи с американской разведкой!

– Она в тюрьме? – нервно вымолвил Мессинг.

– А где ж еще? – в свою очередь выразил удивление вождь. – И жена Калинина там же.

Мессинг хотел сказать, что на Западе принято приглашать на приемы в посольство дипломатических работников других государств вместе с женами, но промолчал, начиная проникать в мысли Сталина, подперевшего подбородок рукой и задумавшегося.

– Значит, и вы не все можете разгадать! Знаете, как зовут жену Молотова?

– Нет.

– Полина Семеновна Жемчужина! Вам это ни о чем не говорит? Семеновна… А может, Соломоновна? Нашел «жемчужину» мой министр! Вчера подходит ко мне и, опустив голову, говорит дрожащим голосом: «Полину арестовали!» – «Ну и что? – отвечаю я. – У меня тоже арестовали грузинскую родню. И не только грузинскую. У чекистов свои сведения о людях, и более точные, чем у нас с вами». Это их работа. Я уже не говорю, что эта «жемчужина» встречалась с послом Израиля Годдой Меир. Так вышло. Мы признали Израиль. Совсем недавно. Голда Меир вручала Молотову верительные грамоты. Тогда мой Вячеслав Михайлович и познакомил их. Согласно дипломатическому этикету. Оба забыли, что Израиль поддерживает Америка и американское посольство! Зная, что мне немедленно доложат о случившемся. Это – нахальство. А вы говорите – культурная женщина! Шпионка! Пошла наводить контакты! Лаврентий Павлович выяснит, что она там делала. Но вы, товарищ Мессинг, не расстраивайтесь. Оказывается, и вы не можете объять необъятное. Я вам все-таки благодарен за то, что вы обнадежили меня насчет наших атомщиков. Мы утрем нос америкашкам! Представляю, что с ними будет, когда они узнают, что у нас есть своя атомная бомба! До свидания, товарищ Мессинг! Я не сомневаюсь, что о нашем сегодняшнем разговоре, как и обо всех других, не узнает никто. Никто! Никогда! Вы понимаете, чем вам грозит болтливость? – угрожающе произнес Сталин и отвернулся от Мессинга. Тот вышел из кабинета, тихо закрыв за собою дверь.

Дома он «дочитал» мысли Сталина. Подозрительность у него растет. Он знает, что Молотов и Калинин люди недалекие, прыгнувшие благодаря ему выше своей головы, но стали ли они до предела верными псами, в этом он сомневается. Вот и арестовал их жен, чтобы проверить рабскую покорность и того и другого.

С Калининым положение понятнее, чем с Молотовым. Окончил сельскую школу. Скрытый пьяница и бабник. Но его рекомендовал в партию сам Ленин. Калинин играл на этом, цитируя в своей книге слова Ильича о том, что он «обладает умением находить подход к широким слоям трудящихся масс». Придумал себе определение – «всесоюзный староста» и приучил газетчиков так его называть. Староста – не вождь и учитель. Бог с ним, с этим сельским полуграмотным старичком. Пусть потешит себя непонятным званием. У него нет никаких полномочий, он не может решить ничего серьезного и значимого.

Иное дело – Молотов. Взял себе псевдоним, похожий на сталинский, от слова «молот». А в действительности – Скрябин. Какая-то дворянская фамилия. Он от нее быстро избавился. Родился в семье приказчика – не пролетария. Участвовал в Февральской революции. Интересно, на чьей стороне? Надо попросить Лаврентия Павловича уточнить этот момент в его биографии. А может, и не нужно. В настоящее время – ничтожный человек. В справке о нем Берия привел стишок некоего эмигранта-сатирика Дона Аминадо (Григория Шполянского. – В. С.), которого другой эмигрант Бунин назвал классиком русского юмора. В стишке есть не известная никому фамилия – Ломброзо. (Чезаре Ломброзо – итальянский ученый, определявший по внешнему виду склонность человека к совершению преступлений и его общее развитие. – В. С.). Стишок гнусный, но забавный: «Лобик от Ломброзо. Галстучек. Кашне. Морда водовоза, а на ней пенсне». И это написано о министре иностранных дел Советского Союза! Пусть напечатано во Франции, но все равно мерзость, задевает умение его, Сталина, подбирать кадры, которые «решают все!».

Впрочем, такие кадры, как Молотов и Калинин, его устраивают. Жену Калинина он арестовал зря. Она – ничто. Не влияет на мужа, в отличие от Жемчужиной. Умная, начитанная и активная еврейка. Иногда Молотов позволяет себе высказывания и предложения, явно не им придуманные. Логичные и конструктивные. Это раздражает Сталина, и он знает, что они подсказаны Молотову его женой. Пусть поумничает вдалеке от нее. Пусть осознает свое истинное положение в партии и полную зависимость от вождя. Кажется, он уже осознал это и лишь позволил себе пискнуть об аресте жены, не более. Зато сохранил свою должность и жизнь. Надо его наградить орденом ко дню рождения. Рабы жаждут подачки, она для них важнее любой ласки. А свободы боятся. Дай Молотову и Калинину власть, возможность принимать государственные решения самостоятельно – они растеряются, будут молить о возвращении в рабство. Он их проверил лишний раз, арестовав жен. Доверяй, но проверяй.

Потом Сталин подумал о Вольфе Григорьевиче. Слава богу, не отнес его к числу своих рабов. «Удивительно, – усмехнулся про себя Сталин, – что этот гениальный провидец довольствуется малым и даже счастлив оттого, что ему дали возможность работать. И вечно благодарен стране, что спасла его от фашизма, даже, наверное, не стране, а лично мне – Сталину».

«Нет, – подумал Вольф Григорьевич, – стране».

Из головы не выходил один из моментов его прежней встречи со Сталиным. Что-то в ответе Мессинга не понравилось вождю, и глаза его налились кровью. В зрачках Сталина Мессинг увидел реки пролитой им крови.

– Что вы видите?! – не выдержал Сталин, и взгляды их скрестились на мухе, сидевшей на двери. Неожиданно муха съежилась, засохла и упала на пол.

– Это вы убили ее?! – воскликнул Сталин.

– Я, – спокойно сказал Мессинг.

– Значит, вы можете убивать?! – догадался Сталин.

– Не могу, – после паузы ответил Мессинг, – если не считать насекомое, которое может помешать работе.

– А людей?! – с рьяным любопытством поинтересовался Сталин. – Своих врагов? Интриганов? Завистников? Неужели не можете убивать?!

– Не могу, не хочу, – тихо произнес Мессинг. – Даже предсказывать людям время их смерти, тем более что в жизни бывают чудеса.

Пройдя через обиды, нервотрепки и мучения, Вольф Григорьевич Мессинг напишет: «Свойство телепата позволяет мне иной раз слышать о себе такое, что вянут уши. Так, может быть, самое завидное – умение видеть будущее? Да тоже нет! Я никогда не говорю людям печальные вести. Зачем тревожить их души заранее? Пусть будут счастливы. Так не завидуйте мне!»

Берия, Жуков и другие

Был ли Лаврентий Павлович Берия пламенным революционером? Никогда. Скорее, другое. Он был изначально нацелен на ложь, предательство, готовность ради карьеры шагать по трупам, что и осуществил в своей жизни с потрясающей циничностью, жестокостью и вероломством. И хотя находятся люди, пытающиеся хоть в какой-то мере обелить этого человека, найти в его деятельности положительные моменты, их попытки обречены на провал.

Дежурная русского отдела библиотеки Стенфордского университета, где содержится архив царской охранки, как-то намекнула мне, что его исследователя ожидают сюрпризы и даже сенсации.

– Какие? – поинтересовался я.

Она усмехнулась:

– Многие известные большевики до революции были агентами царской охранки. Вы не удивлены?

– Нет, – покачал я головой, к тому времени зная, что в КГБ работали некоторые ярые противники Октябрьской революции. Об этом мне поведал отец, арестованный якобы за издание националистической литературы. Его и следователя Шишкова во время допросов разделяла черта, пересечение которой подследственным расценивалось как нападение. Взбешенный отказом подписывать нужные протоколы даже после страшных пыток, Шишков достал из кобуры револьвер, схватил отца за волосы и потащил за разделяющую их линию. Отец впился руками в руку следователя и повалил его. На шум вбежали дежурившие в коридоре чекисты, разняли отца и Шишкова, неожиданно закричавшего:

– Устроили, жидки, революцию! И ты если и вернешься из лагеря, то психом. Я тебе все мозги вышибу!

Отцу дали пятнадцать суток карцера, он ходил по крошечному пространству и думал о первой фразе Шишкова, явного противника революции, но работающего в Комитете госбезопасности, да еще в чине полковника, да еще следователем по особо важным делам. И вряд ли он один был там такой. Не случайно, как показало будущее, ни в одной разведке мира не оказалось столько предателей, как в советской, выпестованной Лаврентием Павловичем Берией и его последователями.

Он был агентом не царской охранки, а другой – мусаватистской. В Сухумском городском училище ни одна кража или донос не обходились без невзрачного прыщавого паренька Лаврентия Берии. После окончания училища он переезжает в Баку и там поступает в техническое училище. Однажды он приходит к секретарю Кавказского бюро РСДРП(б) и говорит, что работает в мусаватистской охранке и просит принять его в партию большевиков, обещает давать ценную информацию. Впоследствии, принятый в партию в 1919 году, он присвоил себе партстаж с 1917 года, то есть дореволюционный, что очень ценилось. Но в мусаватистскую охранку уже были внедрены большевики Мусеви и Ошум Алиев. Берия уничтожает конкурентов. Оба были убиты в ресторане выстрелами в упор. Берия работает сразу на двух хозяев. Мусаватистская охранка находилась под контролем английской Интеллидженс сервис и турецкой разведки. Тогда же Берия знакомится с Мир Джафаром Багировым, связанным с бакинской милицией, позже одним из руководителей Азербайджана. Добытые Берией сведения Багиров пересылал в Царицын, в штаб 10-й армии.

Весной 1920 года Берия перебирается в меньшевистскую Грузию, где его арестовывают в Кутаиси, приняв за шпиона большевиков. Однако вскоре освобождают по просьбе посла Республики Советов Сергея Мироновича Кирова.

Выйдя на свободу, Берия переезжает в Тифлис, где сразу входит в контакт с охранкой меньшевиков. Одновременно, пользуясь поддержкой Багирова, Берия в возрасте двадцати двух лет становится заместителем председателя ВЧК.

Весной 1921 года в Баку прибыл с ревизией ответственный работник ВЧК Михаил Кедров. Он обнаружил, что с ведома Лаврентия Берии освобождаются явные враги советской власти, прекращаются дела террористов и бандитов, осуждаются невиновные. Сообщил об этом в Москву Дзержинскому, но тот не принял никаких мер.

Берия ловко умел поссорить соперников на пути к власти, сыграть роль своего парня, вошел в доверие к Андрею Ершову, возглавлявшему борьбу с экономическим саботажем в Грузии. И все же Ершов первым разобрался в его интригах, сказав жене: «Берия превзошел самого Макиавелли». Это случилось в 1927 году, когда Лаврентий Павлович стал заместителем начальника ГПУ Закавказья. Месть Берии настигнет Ершова позднее, в Ярославле. Заняв пост помпреда ОГПУ в Грузии, тот позвонит в Москву Сталину, посоветуется с ним, как быть с якобы проникшими в партию врагами, и уничтожит всех своих конкурентов.

22 марта 1925 года в газетах появилось правительственное сообщение о том, что «вблизи Дидубийского ипподрома трагически погибли, вследствие аварии аэроплана „Юнкере-13“, заместитель председателя Совнаркома ЗСФСР, член Президиума ЦИК СССР, член РВС СССР и Краснознаменной Кавказской армии (ККА) Александр Федорович Мясников…

Свидетели показали: на высоте 20 метров из самолета один за другим выпали два пассажира, а перед самой землей – пилот. При ударе машины о землю взорвались баки с горючим. Под обломками обнаружены обгорелые трупы Мясникова и второго пилота Сагарадзе.

Технический осмотр показал, что мотор и системы управления самолета вполне исправны. Причина пожара не установлена» («Заря Востока», 24 марта 1925 года).

Берия разузнал, что Мясников располагает сведениями, компрометирующими Сталина, а значит, представляет угрозу и для генсека, и для него самого. Еще долгое время после гибели Мясникова чекисты не сводили глаз с его товарищей и родных, тем более что комиссия, расследующая катастрофу, ограничилась реабилитацией немецкой фирмы и подтверждением правомерности действий пилотов. Следы-улики были кем-то уничтожены.

Исследователь жизни Л. П. Берии, профессор В. Ф. Некрасов, приводит слова Троцкого, отдыхавшего в те дни в Сухуми: «Надо еще спросить о причине гибели наших товарищей…»

В Москве уже знают, что Берия защищает советскую власть в Грузии, не жалея сил. Преследуя меньшевиков, винит их в том, что они идут на прямой сговор с фашизмом, занимаются шпионажем, диверсиями и опираются при этом на церковь. Кампания против меньшевиков служит Лаврентию Павловичу прикрытием для массового террора, для расправы с непокорными грузинами, в первую очередь с интеллигентами и бывшими дворянами. Он копирует произвол Сталина целеустремленно, с неистребимым желанием завоевать его расположение. Пишет доносы на истинных большевиков, каждый год устраивает громкие разоблачительные процессы, стремится к одному – перебраться в Москву, а там максимально приблизиться к Сталину.

Путь в столицу становится короче, когда Берию назначают партийным руководителем Грузии. В газетах появляются его статьи под такими заголовками: «Стереть с земли подлых шпионов!», «Хитрости шпиона», «Враг под маской директора», «Как шпион проникает в тайну» и им подобные. Сопровождает Сталина в поездке на озеро Рица. Во время прогулки с берега раздается выстрел. Лаврентий Павлович самоотверженно заслоняет своим телом вождя и вскоре находит «террористов». Сталин после этого считает, что на Берию можно положиться в любых случаях. Путем провокаций последний добивается ареста старшего брата Орджоникидзе. Метит на самый высокий пост в НКВД. Делает все, чтобы лишить Серго Орджоникидзе его ближайших соратников и друзей. Рассказывает о нем небылицы Сталину. Затравленный Орджоникидзе, по версии тех лет, кончает жизнь самоубийством. Члена комиссии по расследованию этого дела Анатолия Семушкина, как потом стало известно, лично расстрелял Берия. В 1938 году, сместив Ежова, Сталин ставит Берию на ключевой пост системы НКВД. Список его преступлений чудовищен.

С Лаврентием Павловичем Берией Мессингу пришлось видеться несколько раз. Встречи с этим неприятным и, как он сразу определил, лживым и коварным человеком наполняли его душу страхом.

Этим он поделился с женой, и она очень переживала, когда за мужем приезжала машина и он, в сопровождении грузина с военной выправкой, направлялся к автомобилю, стоявшему у подъезда. Впервые это случилось сразу после возвращения Мессингов из эвакуации.

Однажды за Вольфом Григорьевичем, без предупредительного звонка, явился невысокого роста крепкий грузин с цепкими руками. О том, кто это мог быть, рассказал друг нашей семьи поэт Исаак Борисов. После закрытия издательства еврейской литературы он зарабатывал на жизнь в спортивной прессе. Сам в прошлом хороший спортсмен, Борисов писал очерки о борцах, штангистах и боксерах в газете «Советский спорт» и небольшие брошюры – в спортивном издательстве, писал отлично, обладая литературным даром и зная спорт, как говорится, изнутри. И вот однажды, шагая по улице Качалова, он встретил известного борца, о котором недавно издал книжку. Поздоровался с ним, но тот прошел мимо, не ответив на приветствие, как мимо чужого и незнакомого человека. Обескураженный Борисов догнал спортсмена.

– Ты что, не узнал меня? – удивился писатель. – Ведь мы с тобой встречались несколько дней подряд, ты мне рассказывал о своей жизни. Вышла моя книжка о тебе, получила прекрасную рецензию. Ты что, не читал ни книгу, ни рецензию? Или не доволен тем, как я написал?

Спортсмен, смутившись, остановился на мгновение.

– Я в охране Берии, – глядя в сторону, тихо вымолвил он и поспешил отойти от Борисова, который после его слов сообразил, что находится рядом с особняком наркома госбезопасности.

Не исключено, что бывший спортсмен приехал за Вольфом Григорьевичем и повез его к Берии, которого Мессинг впервые увидел столь нервным и хмурым. Лаврентий Павлович разложил перед ним на столе пять фотографий военных в генеральской форме.

– Что вы можете сказать о них? – сурово произнес Берия.

– Они живы, – внимательно разглядев фотографии, сказал Мессинг.

– Я знаю, – попытался через силу улыбнуться Берия, но вместо улыбки его лицо исказила злая гримаса. – Пока живы. Меня интересует другое. Что вы думаете о каждом из них. Какие они люди?

– Честные, – не задумываясь ответил Мессинг, заставив Лаврентия Павловича нервно поправить пенсне. – Характеры у них разные, – испуганно вымолвил Вольф Григорьевич, – но глаза чистые, взгляды прямые, ничего предосудительного я в их лицах не замечаю.

– М-да, – протянул нарком госбезопасности. – Посмотрите внимательнее… Впрочем, не надо, – тяжело вздохнул он. – Можете идти, – пренебрежительно бросил Берия и нажал кнопку, вмонтированную в стол.

Открылась дверь кабинета, вошел спортивного вида грузин и проводил Мессинга к машине, выехавшей из гаража, расположенного рядом с особняком наркома. На этот раз в машине не оказалось никого, кроме водителя.

Вольф Григорьевич почувствовал, что Берия расстроился после их разговора. По бледному лицу мужа Аида Михайловна поняла, что встреча прошла неудачно, на ее ресницах блеснула слеза.

– Не волнуйся, меня не арестуют, – как мог увереннее произнес Вольф Григорьевич, но Аида Михайловна не успокоилась и, опустив голову, заплакала. Сердце Мессинга кольнуло при виде плачущей жены. Он понимал, что приносит ей страдания, встречаясь со Сталиным, с Берией, с другими чекистами, живущими под видом приезжих в гостинице «Москва». Его пугала трафаретность поведения большинства чекистов, их кажущиеся доброжелательными взгляды, за которыми он чувствовал тупость, жестокость и готовность выбить из любого человека нужные им показания. Его спасало от этого личное знакомство со Сталиным, о чем чекисты, конечно, были осведомлены, и он ни разу не сфальшивил, даже после того, как в их «беседах» начинали звучать угрожающие нотки. Он говорил правду о людях, которых они считали врагами, шпионами, предателями родины…

Плакала на кухне жена, а Вольф Григорьевич не знал, как ее успокоить. Он напрягся, вспоминая людей на показанных ему фотографиях, и вдруг почувствовал, что судьба их сейчас незавидна, но положение не безнадежно. Он встал с дивана, выпрямился и позвал жену.

– Аида, я не допустил ошибку, я, наверное, даже помог ныне несчастным, но заслуженным людям, их ожидает свобода.

Жена ощутила уверенность в его голосе, увидела, что с лица мужа сошла бледность, и вытерла слезы.

– Вольфочка, до каких пор это будет продолжаться? – умоляюще произнесла Аида.

Муж нахмурился, нервно взмахнул руками, что бывало с ним редко, когда он не хотел отвечать на поставленный вопрос.

– Все-таки скажи мне, ты же знаешь, – как бы вскользь заметила жена, но он-то понимал, что это не праздное любопытство, она боится за него. Каждая встреча со Сталиным и Берией отзывалась болью в ее сердце, укорачивала жизнь.

– Станет лучше в 1953-м, – сказал Мессинг и, видя все еще обеспокоенное лицо жены, добавил: – Весною названного года.

– Тебя больше не будут вызывать эти?.. – не договорила она и с опаской посмотрела на телефон.

– Не могу и не хочу тебя обманывать, Аида, – серьезно произнес Вольф Григорьевич, – дышать станет лучше, свободнее, но, когда окончательно исчезнет этот кошмар, я на самом деле не знаю. Мы не доживем до этого счастливого времени. Я даже не в силах сказать тебе, когда оно наступит. Однажды я увидел человека, немолодого партийного работника, который сделает первый шаг к тому, о чем ты спрашиваешь. Кто-то последует дальше, кто-то попытается вернуть жизнь в прежнее русло. Я мог бы сказать больше, но для этого надо войти в каталепсию…

– Ни в коем случае! – возразила жена, зная, что это состояние отнимает массу энергии. – Ты и так обнадежил меня, – сказала она и прижалась головой к его груди.

Он любил, ждал ее ласку. Она придавала ему силы не меньше, чем тепло, шедшее от благодарных зрителей. Но когда Аиды не стало, даже самый восторженный их прием не мог заменить ему нежность и поддержку жены. Силы его таяли. Чтобы как-то восстановить их, возбудить себя перед выступлениями, он стал больше курить, понимая, что тем самым губит свое здоровье. Впрочем, курение помогало мало и сказывался возраст, однако он не мыслил свою жизнь без сцены…

Мессинг так и не узнал, зачем его вызывал Берия. Был в состоянии, но почему-то не захотел, наверное, потому, что, выяснив истинную причину, мог не сдержаться и еще больше расстроить жену. Только подумал, что не случайно на фотографиях, показанных ему Берией, были люди в генеральской форме. Это связано с кем-то из высших чинов. Некоторые генералы, в том числе легендарный комдив Гражданской войны Павлов, были расстреляны по обвинению в неудачах первых сражений с фашистами. В сознании почему-то возникла фамилия маршала Жукова, и Мессинга осенила правильная догадка, но он не стал развивать ее. Ради жены. Ради ее и своих нервов.

Берия хотел в очередной раз выслужиться перед Сталиным, заметив, что вождь невольно ревнует Жукова к его военной славе, завидует его авторитету у военных и народа. Для сбора компромата против Жукова он арестовал пять генералов, служивших под его началом. Берию смущало, что Сталину может не понравиться его затея со столь жесткой дискредитацией маршала. Ведь не случайно вождь назначил себя Верховным главнокомандующим и присвоил себе высшее воинское звание – генералиссимуса. Он выше Жукова по всем чинам, он может держать его в опале, но вряд ли арестует. Все же Берия решил рискнуть, посадить в тюрьму пятерых генералов и выбить из них показания, порочащие маршала. Потом намекнуть Сталину, что у него имеется компромат против Жукова, и посмотреть, как на это отреагирует вождь.

Мой отец оказался в Бутырке в одной камере с генералом из этой пятерки – Иваном Семеновичем Варенниковым (генерал Варенников – член ГКЧП – его однофамилец. – В. С.). Обоим, и отцу и генералу, приходилось нелегко, особенно отцу, к которому было разрешено применение спецмер, то есть пыток.

Ни один из пяти арестованных генералов не дал никаких порочащих Жукова показаний, и нарком госбезопасности, после полутора лет содержания в тюрьме, скрепя сердце, выпустил их на свободу. Опальный Жуков покорно исполнял приказы Сталина, и излишнее усердие Берии могло обернуться его недовольством. Кроме того, Берия помнил слова Вольфа Мессинга о том, что генералы – люди честные, прямые, понимал, что сломить их будет нелегко. Не каждый, даже волевой человек, даже уверенный в своей правоте и сильный характером, выдержит суточный конвейер допросов: «маникюр» – сдирание ногтей, смирилку – при которой жертву крепко заворачивали в сырую холщовую рубашку. Высыхая, она доставляла дикие мучения, доводя до потери сознания. Недаром эта пытка проводилась в присутствии врача, следившего за тем, чтобы человек от перенесенных страданий не скончался. К тому же кто-то из пятерки генералов мог оказаться знакомым Сталина, заслужившим во время войны его расположение. И тогда могло возникнуть встречное расследование, привлечение к нему Вольфа Мессинга, которого Берия побаивался, как провидца и близкого вождю человека.

Этот шпионского вида тип, не будь покровительства Сталина, давно бы по решению тройки, без всякого суда, получил бы пулю в затылок, как ярый немецкий разведчик. А теперь с ним приходится считаться, даже пользоваться его телепатическими услугами, хотя добиться от него нужных показаний и предсказаний пока не удалось. Берия разрешил своим работникам лишь припугнуть его, и то не впрямую, а намеком, и запретил трогать даже пальцем. Разделаться же с ним очень хотелось, поскольку он наверняка знал о похождениях наркома госбезопасности по женской линии. Знали многие, даже наша семья.

Однажды моя мама, возвращаясь с работы, увидела, как рядом с ней остановился «виллис» – американская машина. Из автомобиля вылез человек в овчинном полушубке, на морозном солнце сверкнуло пенсне. «Берия!» – испуганно забилось сердце мамы. Он приближался, и она побежала. В те послевоенные годы наш шестиэтажный дом со стороны Скарятинского переулка, по которому шла мама, окружали три маленьких домика. Она свернула к ним, запетляла вокруг строений и лишь потом вбежала в наш подъезд. Бледная от страха и быстрого бега, долго не могла прийти в себя. Надеялась, что Берия не успел хорошо рассмотреть ее, но все-таки целую неделю не выходила на работу, благо начальник мамы – академик Варга, чьим референтом она была, разрешил ей остаться дома, а жили мы неподалеку от особняка Берии. Слава Богу, их пути больше не скрещивались.

Наступил день, когда вернувшийся из лагеря отец и мама пошли в гости к генералу Варенникову. Отец говорил, что тот спас его от смерти, приводя в сознание после пыток, согревая в холодном карцере. В день рождения генерала отец каждый раз звонил ему по телефону и посылал открытку со словами вечной благодарности.

Потом, когда наших родителей, увы, уже не было в живых, я встретился с дочерью генерала Майей. Она рассказала, что после ареста отца ее, сестру и маму сослали в северный лагерь, где к ним была приставлена матерая уголовница. Получи она указание прикончить их, сделала бы это без колебаний. К счастью, ссылка длилась для тех времен недолго, немногим более года. Отец Майи не раз вспоминал моего отца, их разговоры в камере и поражался его мужеству, считая, что далеко не всякий военный выдержал бы такие пытки, не подписав при этом заранее подготовленный протокол допроса.

Удивляло и обижало Майю то, что после выхода ее отца из тюрьмы Жуков ему даже не позвонил. Я близко видел этого легендарного маршала, пришедшего в Дом кино на премьеру фильма «Кавказская пленница». Одним из авторов сценария был добрейший писатель и его друг Яков Костюковский. Маршал стоял рядом с писателем. Одет был скромно и вел себя как обыкновенный человек, стараясь ничем не выделяться. Большинство окружающих его даже не узнали. Лицо у Жукова было доброе, живое, глаза умные, не пронзительные, а спокойные, и в штатском костюме он выглядел интеллигентным человеком, отнюдь не начальником, словом, совсем не таким, каким воплощен в помпезном памятнике.

Меня поразил рассказ Майи. В моем сознании образ Жукова не вязался с неблагородным отношением к человеку, пострадавшему за него и не предавшему бывшего командира. Жуков и Варенников все-таки встретились через несколько лет на похоронах общего друга – генерала Лопатина. После выступления Варенникова на панихиде Жуков подошел к нему:

– А ты, оказывается, прекрасный оратор! Я не знал об этом…

– А я не знал, что ты забудешь меня, даже не позвонишь…

Жуков неожиданно побагровел, схватил Варенникова за обшлаг шинели, приблизил к нему свое лицо.

– А ты знаешь Берию? Этого… А у меня жена молодая. Неужели не понимаешь? Ведь он следил за каждым моим шагом!

Настолько был страшен и опасен Берия, что его боялся даже Георгий Константинович Жуков, четырежды Герой Советского Союза, награжденный шестью орденами Ленина, руководивший разгромом фашистских войск под Сталинградом, овладевший Берлином, 8 мая 1945 года принявший капитуляцию Германии в Карлхорсте (Берлин), бывший командующий Сухопутными войсками и заместитель министра вооруженных сил…

Вольф Григорьевич Мессинг никогда не задумывался над тем, что своей честностью в разной степени помог многим людям. Даже легендарному маршалу Жукову.

Тайна атомной бомбы

Вопрос Сталина об ученых-атомщиках вызвал у Мессинга непонятное волнение, причину которого он смог понять не сразу. К этому вопросу имел косвенное отношение бывший министр иностранных дел Советского Союза Максим Максимович Литвинов. Сталин нуждался в услугах этого умного и интеллигентного человека, но за эти же качества недолюбливал его.

Литвинов родился в семье служащих, в небольшом городке Клинцы бывшей Черниговской губернии, а ныне Брянской области. По злой иронии судьбы, городок накрыло атомное облако, пришедшее сюда после Чернобыльской трагедии. Сталин хорошо знал биографию Литвинова (Макса Валлаха), завидовал, что он приобрел в партии ласковый псевдоним «папаша», что рядовые партийцы искренне любили этого скромного, доброго человека, не боялись, а считали своим – он не кичился полученными знаниями, вел себя с людьми на равных. Его ценил и уважал Ленин. В 1918 году назначил представителем РСФСР в Лондоне, но британское правительство не признало его и задержало как заложника. Ленин настоял, чтобы советского посла обменяли на английского разведчика Локкарта. Дальновидный дипломат, Литвинов понимал, что молодой Республике Советов, находящейся в разрухе, нельзя обосабливаться от остального мира, тем более воевать с ним. Вернувшись на родину, он обратился с мирным предложением к странам Антанты, – Ленину было неудобно самому предлагать мир недавним врагам, Максим Максимович сделал это вроде бы от своего имени, и предложение вошло в историю как «Декларация Литвинова».

Сталин понимал, что Литвинову верят за рубежом, и, несмотря на определенную неприязнь к нему, в 1930-м назначил наркомом иностранных дел и продержал на этом посту до 1939 года. Сталина раздражало, что не он, а этот человек содействовал установлению дипломатических отношений с Америкой, приему СССР в Лигу Наций, где Максим Максимович достойно представлял нашу страну. Но недовольство Сталина ростом влияния Литвинова усилилось настолько, что еще перед началом войны он делает его заместителем министра иностранных дел и одновременно послом Советского Союза в Америке. Однако в 1943 году до Сталина дошли сведения о создании в США сверхгрозного оружия, секреты которого вождю хотелось вызнать во что бы то ни стало. Литвинов со своей честностью и интеллигентностью мог в немалой степени помешать этому, и Сталин переводит его посланником на Кубу. Литвинова вскоре отсылают на пенсию, к тому же не персональную, а обычную, и он доживает жизнь, еле сводя концы с концами. Хоронят бывшего министра скромно, и сквозь малочисленные цветы проглядывают его туфли с рваными носками. Разумеется, Литвинов и представить себе не мог, что его родной городок Клинцы через десятилетия подвергнется своеобразному нападению хотя и мирного атома, но ведущего начало от оружия, созданию которого у нас в стране он невольно мог помешать.

В последние годы Максим Максимович редко выходил из дома, но на выступление Мессинга выбрался и смотрел его с открытым от удивления ртом. После концерта хотел зайти к маэстро за кулисы, но не решился, зная, что своим приходом может скомпрометировать психолога. Мессинг сам вышел к нему – он увидел Литвинова со сцены, чувствовал присутствие в зале сильного, волевого и умного человека, нашел его взглядом, а после представления подкараулил у выхода.

– Я рад, что вы пришли посмотреть мои опыты, – улыбнулся он Литвинову.

– Это не опыты, – покачал головой Литвинов, – это наука, еще неизведанная, не объясненная правильно, но наука!

– Вы один из редких людей, кто понимает меня, мои действия, – грустно сказал Вольф Григорьевич.

– К тому же вы отличный дипломат! – похвалил его Литвинов. – Вы совершаете то, что может не понравиться начальству. Я, знаете, тоже пытался иногда делать так, чтобы наша страна прилично выглядела на фоне самых цивилизованных стран… М-да, и сейчас нахожусь на пенсии. Работайте, пока хватит сил, Вольф Григорьевич. От вас идет вера в грандиозные, но неиспользуемые возможности человека. Полезные возможности. Желаю успехов! – сказал Литвинов и, опасливо оглядываясь по сторонам, направился к выходу из вестибюля…

В 1943 году Сталин узнает об американском проекте «Манхэттен», целью которого было создание атомной бомбы. Проект разрабатывался в городке Лос-Аламос. Найти в его громадной лаборатории людей, готовых передать секреты рождения бомбы Советскому Союзу, было несложно. Там имелось немало коммунистов, сочувствующих нашей стране, которая вела кровавую войну с фашизмом. Труднее было сообщить эти сведения разведчикам, работавшим под крышей посольства. За каждым из них велось тщательное наблюдение. Сталин считал, что непосредственное отношение к созданию оружия имеет Альберт Эйнштейн.

Сначала к овдовевшему ученому подсылают молодую девушку из семейства художника Поленова. Она пленяет стареющего физика, но ни одного слова об атомной бомбе вырвать у него не удается. Тогда по приказу Сталина в город, где проживает Эйнштейн, отправляется опытная разведчица, жена известного советского скульптора Сергея Коненкова – Маргарита, которая становится любовницей ученого. Он даже не подозревает, что его возлюбленная Марго на самом деле – советский майор Лукас, и ее задача очаровать американских разработчиков ядерного оружия.

Попасть в Лос-Аламос невозможно. Зато великий физик доступен. Он безумно влюбляется в советского агента. В 1945–1946 годах Эйнштейн написал Марго девять любовных писем. Все они были проданы с аукциона Сотби 26 июня 1988 года. Но вот беда – Эйнштейн не занимался разработкой ядерного оружия, и, выяснив это, майор Лукас резко порывает с ним связь. В своих письмах опечаленный Эйнштейн вспоминает прекрасные, полные любви встречи, пребывание Маргариты в его доме.

Он настолько доверял ей, что не раз оставлял одну в своем особняке, а она потом рассказывала, как «томилась» в ожидании «любимого». Резкий разрыв не был понятен ученому. «Марго, дорогая, единственная, что произошло с тобою? Может, я чем-то обидел тебя? Заранее шлю извинения», – пишет он даме, которая уже крутится в районе Лос-Аламоса в поисках очередной жертвы. Но сотрудники лаборатории засекречены, хотя известно, что ею руководит талантливый ученый Роберт Оппенгеймер – главный создатель атомной бомбы. Однако даже встретиться с ним Марго не удается.

А Сталин ждет. Советским ученым требуется слишком долгий срок для разработки грозного оружия – не менее десятка лет. Проще и быстрее заполучить секреты расщепления атома непосредственно из лаборатории Оппенгеймера. Тем более что самые первые результаты уже находятся на рабочих столах наших ученых. И переслал их в Советский Союз человек, позднее расстрелянный КГБ по делу Еврейского антифашистского комитета (ЕАК). Хотя дело ЕАК уже было сфабриковано, следствие удовлетворило его просьбу провести закрытое судебное заседание, в отсутствие других подсудимых. Этим человеком был известный в то время еврейский поэт Ицик Фефер. На закрытом судебном заседании Фефер отказался от своих прежних показаний, якобы изобличавших его и других членов ЕАК в национализме, измене родине, и напомнил «судьям», что с начала 1943 года он являлся агентом органов МГБ под псевдонимом Сирин и всегда действовал по их заданию.

Закрытые судебные заседания тогда не протоколировались, поэтому в записях об одном из них, на котором Фефер признал себя агентом, ни слова не говорится о том, какие приказы он выполнял. По некоторым сведениям, в ночь-ареста начальник МГБ Виктор Абакумов сказал ему, что если он не будет давать признательные показания, то его станут бить. «Поэтому я испугался… и на предварительном следствии давал неправильные показания».

В первые месяцы ареста, в отличие от других заключенных по делу ЕАК, Феферу разрешались любые домашние передачи, ни один следователь не дотрагивался до него даже пальцем. Создавалось впечатление, что в тюрьме, как под домашним арестом, сидел соратник следователей с целью давать нужные показания по делу ЕАК, и нет сомнения, что ему обещалась свобода, ему – агенту МГБ, имеющему немалые заслуги перед страной. Фефер намекал о них на закрытом судебном заседании 6 июня 1952 года. Он заявил, что еще в начале 1943-го, прибыв в Америку с председателем ЕАК Михоэлсом для сбора средств в пользу Красной Армии, он был вызван представителем МГБ генералом Зарубиным, работавшим в посольстве. Генерал предписал Феферу согласовывать свои действия и поддерживать постоянную связь с ним и его сотрудником Клариным. Далее Фефер рассказал, что предоставлял сотрудникам МГБ подробные отчеты о своей деятельности.

Глава советской делегации Соломон Михайлович Михоэлс ни к генералу Зарубину, ни к другим сотрудникам МГБ – Скрябину и Кларину – не вызывался и, разумеется, никаких их поручений не выполнял. Велись ли с ним переговоры о сотрудничестве, неизвестно, а если и велись, то наверняка не встретили согласия. Об этом свидетельствует вся его дальнейшая жизнь и судьба. Но не знать, что рядом с ним находится сотрудник МГБ, Михоэлс не мог. Перед отъездом в Америку он позвонил друзьям, в том числе и Мессингу. Голос Михоэлса звучал бодро и радостно. Он рассказал Вольфу Григорьевичу о цели визита, о том, что воочию увидит далекую страну. Мессинг не сразу ответил, испытывая нехорошее предчувствие, даже хотел сказать: «На кой черт вам сдалась эта Америка», но заметил более мягко:

– Америка… Наш союзник. По-моему, мы очень заинтересованы в ее помощи, но не более…

– Я и еду за сбором средств для Красной Армии. Вместе с Ициком Фефером.

Мессинг видел этого поэта и сразу испытал к нему отвращение, почувствовал в нем слабохарактерность и лживость.

– Но вряд ли американцы знают Фефера, – сказал Вольф Григорьевич.

– Его кандидатура согласована на самом верху, – объяснил Михоэлс тоном, не предполагающим возражений.

– Я понимаю, – многозначительно произнес Мессинг, – но будьте осторожны. Вы едете в чужую, неведомую вам страну. Желаю удачи. Как вернетесь, сразу позвоните, – с тревогой в голосе вымолвил Мессинг, однако возбужденный ожиданием предстоящего вояжа Михоэлс не обратил на его слова никакого внимания.

Никто не сомневался, что делегацию в Америку возглавит Михоэлс, как председатель Еврейского антифашистского комитета. А вот выбор второй фигуры вызвал некоторое удивление. Здравые умы в ЕАК считали, что полезнее было бы направить в Америку кого-либо из участников войны, героев Советского Союза: генерал-лейтенанта Якова Крайзера, подполковника Мильнера, Леонида Бубера, поэта-партизана Абрама Суцкевера и особенно капитана 2-го ранга Фисановича, помимо советских орденов, награжденного знаками отличия США. Такая группа могла бы произвести настоящий фурор и собрать пожертвований в пользу Красной Армии значительно больше. И если требовалось послать в Америку писателя, то конечно же Илью Эренбурга, чьи антифашистские статьи распространялись через Совинформбюро по всему миру.

Соломон Михоэлс в стиле отчета тех лет докладывал: «…в начале 1943 года наш Комитет получил приглашение от крупной антифашистской еврейской организации Нью-Йорка – от Комитета еврейских ученых, писателей, артистов и художников». Телеграмма была подписана председателем Комитета Альбертом Эйнштейном, у которого именно в то время развивался роман с Марго. В своем отчете о поездке Михоэлс не скрывал холодка, который их сопровождал на пути в Америку. Некоторые лидеры еврейских организаций даже посетили правительственные учреждения США с целью воспрепятствовать прибытию делегации. «Подобные меры, – писал потом Михоэлс, – объяснялись тем, что, мол, актер и поэт не могут являться представителями еврейской советской общественности…» Американцы указывали на необъяснимое отсутствие в составе делегации депутата от Еврейской автономной области Гольдмахера, главного врача Боткинской больницы Б. Шимелиовича, Героя Социалистического Труда Льва Гонора, командира дивизиона подводных лодок Г. Гольдберга, академика Лины Штерн… «Непонятно, – отмечала газета „Форферст“, – к кому, собственно, приехали этот актер и этот поэт?.. К тем сотням поэтов и писателей, к которым якобы прибыл Фефер?»

Михоэлс чувствовал двойственность своего положения, он случайно, но, видимо, многое узнал из того, что ему знать не следовало. Он, честнейший человек, был прикрытием для «работы» Фефера.

Перед отъездом в Америку, чтобы повысить свои акции в издательстве «Дер Эмес», Фефер намекнул моему отцу, директору издательства, что едет в Америку с секретным заданием.

Чекисты не сомневались в том, что Михоэлс не помешает работе их агента, но на всякий случай решили избавиться от ненужного свидетеля еще в Америке.

Во время выступления в Бостоне рухнули кем-то подпиленные подмостки на трибуне стадиона, где стоял Михоэлс. Он чудом остался жив. Сохранились кинокадры, запечатлевшие Михоэлса в Америке, бледного, осунувшегося, прыгающего на костылях, но улыбающегося в камеры. Искренне или то была игра актера? Как он расценил это происшествие? Ведь Соломон Михайлович провалился с высоты в помещение, где стояли разные машины. Понял ли, что с ним еще тогда хотела разделаться наша разведка?

Именно в этот день Вольф Мессинг ощутил необычное волнение.

– Аида, что-то случилось с Соломоном, – сказал он жене.

– Что могло произойти? – удивилась она. – В газетах пишут, что его выступления проходят с громадным успехом. В фонд Красной Армии поступают большие деньги.

– Он жив, но с ним что-то произошло, что-то странное, – опустил голову Мессинг, чтобы жена по его глазам не догадалась: с Михоэлсом случилась беда.

Его друг пока жив, но обречен на гибель, просто ему дали отсрочку. Что делать? Кому сказать? Как предотвратить убийство? Мессинг ощутил свое бессилие, он ничем не мог помочь другу, чувствуя, что судьба его зависит от решения самого Сталина. Поговорить с ним, попросить о милосердии – дело бесполезное, тем более Мессинг не знал, чем Михоэлс рассердил вождя.

Предчувствия не обманули Вольфа Григорьевича. Сталин действительно отсрочил убийство Михоэлса до тех пор, пока американцы не узнают о том, что разведчики Советского Союза украли у них секрет создания атомной бомбы. Свидетель этого был не нужен, даже опасен. «Нет человека – нет проблемы», – думал о Михоэлсе Сталин.

Тем не менее руководитель советской разведки в Штатах генерал Скрябин похвалил Михоэлса и Фефера за успешную поездку по Америке, Канаде и Мексике.

Предчувствовал ли Михоэлс свою неминуемую гибель? Может быть, надеялся, что его защитят общепризнанный талант и высокое звание? Ведь он не мешал разведке, даже наоборот, своими пламенными антифашистскими речами, своим незапятнанным именем оправдывал миссию в Америку. Он старался не замечать действий Фефера, его регулярных встреч с работниками посольства, напряженность и бледность в лице поэта, возникшие после приезда в Мексику. Именно там, как сравнительно недавно рассказал по телевидению полковник запаса КГБ Владимир Борисовский, наши агенты получали сведения об американской атомной бомбе. В Мексике, в двух небольших городках, через которые проходил путь Михоэлса и Фефера, бдительность американских военных служб была не столь велика, как в Штатах.

Американцы всполошились в самом начале 1949 года, когда крупнейшие информационные агентства мира сообщили об успешно проведенном в СССР испытании атомного устройства. Быстрота и легкость, с которой русские овладели атомной технологией, обескураживали. В офисе директора Федерального бюро расследований Эдгара Гувера не сомневались, что монополию на тайные разработки атомных секретов русские у них украли. Наши газеты тут же выступили с опровержением. Но позднее в «Литературной газете» академик Андрей Дмитриевич Сахаров среди передавших секреты нашей стороне назвал бежавшего от Гитлера немецкого ученого Фукса и Юлиуса и Этель Розенберг. К тому же работники нашей госбезопасности в центральной печати настолько свободно и убежденно присвоили себе успех захвата секретов атомной бомбы, что нашим ученым пришлось оправдываться и доказывать, что кое-что в ее создание внесли и они сами, и не случайно на их пиджаках блистают награды, включая звезды Героев Социалистического Труда.

Подозрение американцев пало на чету Этель и Юлиуса Розенберг. Последнего обвинили в принадлежности к коммунистической партии, но это еще не было доказательством вины. Шурин Юлиуса Дэвид Гринглас во время войны служил в Лос-Аламосе. Однажды он был уличен в краже атомных секретов, поэтому новый интерес к себе со стороны ФБР воспринял со страхом, находился в смятении и дал те показания, которые у него требовали. Дэвид Гринглас признал, что в сентябре 1945 года передал Юлиусу Розенбергу атомные секреты Соединенных Штатов. Кроме того, инженер-химик Гарри Голд сообщил, что выполнял по заданию Юлиуса Розенберга функции связного.

6 марта 1951 года в 10 часов 30 минут в зале окружного федерального суда в Нью-Йорке на скамье подсудимых расположились бледные, встревоженные Юлиус и Этель Розенберг, а также перепуганный Мартин Собелл, один из участников похищения секретов атомной бомбы. Дела Дэвида Грингласа и Гарри Голда выделили в отдельное производство, поскольку на этом процессе они выступали в качестве свидетелей обвинения. Не будем разбирать детали сложного дела, так как они касаются 1945 года, а Фефер побывал в Америке в 1943-м и, находясь там, вполне мог выйти на Дэвида Грингласа или других американцев, работавших над программой «Манхэттен». И получить чертежи во время многочисленных митингов, встреч и раутов ему большого труда не составляло. Значительно сложнее было переправить их в СССР. Через кого это можно было сделать? Через Фефера. А потом?

В Москве побывал зять Шолом-Алейхема Гольдберг. Мой отец, как уже упоминалось, арестованный о обвинению в издании националистической литературы, отвечает на вопросы следователя Язева.



Язев. В 1946 году для подрывной работы в Советский Союз приезжал Гольдберг. Известно, что вы казали содействие Гольдбергу в получении гонорара за книги его родственника по жене Шолом-Алейхема.



Стронгин. В Москве я встречался с Гольдбергом в АК, в издательстве… Однажды в присутствии Фефера Гольдберг обратился ко мне за содействием в получении гонорара за произведения классика еврейской литературы Шолом-Алейхема. «А что? Полезное и нужное дело!» – поддержал Гольдберга Фефер. Я ходатайствовал перед ОГИЗом (Объединением государственных издательств. – В. С.), и в результате Гольдберг получил чек на несколько десятков тысяч долларов. Чек подписал сам Молотов».



На этом допрос следователя заканчивается, но возникает вопрос, как могло правительство пойти на соблюдение авторской конвенции, которую не признавало и деньги за перепечатку произведений иностранных авторов не выплачивало. А тут нарушило свой принцип. Возможно, таким образом расплатились с Гольдбергом за передачу документов по созданию атомной бомбы. Ведь Гольдберг был в числе организаторов приглашения Михоэлса и Фефера в Америку. Чтобы скрыть его истинное лицо, всех, кто общался с ним в Советском Союзе, потом обвиняли в связях с агентом империализма. Но, заглянув сейчас в дело ЕАК, убеждаешься, что в те и последующие годы на Гольдберга в досье МГБ была блестящая объективка, впрочем, как и на приезжавшего в Москву редактора американской профсоюзной газеты Новика. В то же самое время службы госбезопасности США вели за ними тщательное наблюдение.

Я вспоминаю сравнительно недавний приезд в Москву внучки Шолом-Алейхема американской писательницы Бел Кауфман, известной у нас в стране по экранизированной повести «Вверх по лестнице, ведущей вниз». Я подарил Бел Кауфман книги деда, изданные моим отцом, воспоминания ее матери, напечатанные у нас в журнале «Красная новь» к 15-й годовщине со дня смерти Шолом-Алейхема. Слезы счастья и благодарности появились на глазах Бел. Но мой рассказ о получении Гольдбергом денег за издание произведений деда поразил ее. Она ничего не слышала об этих деньгах и занервничала:

– А у вас есть копия чека?

– В архиве КГБ, возможно, лежит, а у меня отсутствует.

Бел плохо отзывается о своем дяде, быть причастной к его делам ей неприятно. Он даже не оповестил о полученном в СССР гонораре свою жену и ее сестру – дочерей классика, которым эти деньги полагались по закону. Скорее всего, Гольдберг был завербован КГБ и с ним расплатились за его «работу».

В показаниях следователю по делу ЕАК еврейский поэт Перец Маркиш приводит хвастливые слова подвыпившего Гольдберга, сказанные им на одном из банкетов: «Пошлите еще раз Михоэлса и Фефера в Америку, и мы перевернем весь мир!»

А в Америке проводится специальное расследование деятельности руководителя атомной лаборатории в Лос-Аламосе Роберта Юлиуса Оппенгеймера. В комиссию, занимающуюся расследованием, обращается бывший полковник контрразведки, сын православного священника Борис Паш. Оглашается его служебное донесение, написанное в сентябре 1943 года, вскоре после посещения Америки визитерами из Москвы: «Я придерживаюсь мнения, что доктор Оппенгеймер не заслуживает полного доверия и что его преданность государству двусмысленна. Чувствуется, что он предан науке, и если бы советское правительство предложило ему лучшие условия, то он избрал бы это правительство, чтобы выразить ему свою преданность». При этом Борис Паш ссылается на высказывание Оппенгеймера, желавшего «уравновесить шансы» двух великих держав: «Нас можно сравнить с двумя скорпионами в банке, из которых каждый может убить другого, но только рискуя собственной жизнью».

В конце мая 1954 года председатель комиссии по расследованию Гордон Грэй констатирует: «Комиссия не располагает доказательствами того, что доктор Оппенгеймер действовал в качестве агента советской разведки или в соответствии с советскими приказами». А в апреле 1963-го американцы, стараясь забыть о травле великого ученого, награждают его золотой медалью имени Энрико Ферми и премией в размере 50 тысяч долларов за «исключительный вклад в дело освоения и использования атомной энергии».

Лишь в 2000 году неопровержимо доказывается, что Роберт Юлиус Оппенгеймер все-таки был завербован советской разведкой и позволял своим сотрудникам передавать секретные материалы СССР. Он писал: «Люди нашей планеты должны объединиться, или они погибнут. Взрывы атомных бомб показали это со всей жестокостью».

Но вернемся к тому времени, когда американцы узнали о создании атомного устройства в Советском Союзе. Затянулось дело Розенбергов. КГБ боится, что они под угрозой смерти проговорятся о своих связях с нашими агентами, и уничтожает сперва свидетеля кражи секретов Михоэлса, потом агента Фефера вкупе с другими членами ЕАК, обвиненными в буржуазном национализме и измене родине. А за полгода до осуждения членов ЕАК Михоэлса и критика Голубова-Потапова направляют в Минск якобы для просмотра спектакля, выдвинутого на присуждение Сталинской премии.

Перед поездкой в Минск, чувствуя безысходность положения, Михоэлс по телефону прощается с академиком Капицей и Вольфом Григорьевичем.

Услышав его голос, Мессинг разволновался настолько, что начал путать русские слова больше, чем обычно.

– Что с вами? – удивляется Михоэлс. – Вы плачете?

– Нет, – с трудом произносит Мессинг. Спазмы душат его, он в растерянности. Ему хочется сказать, чтобы Михоэлс не ехал в Минск.

– Нельзя, – хрипло произносит Вольф Григорьевич.

– Чего нельзя? – спрашивает Соломон Михайлович. – Если нельзя, но очень хочется, то можно! (Этот афоризм Михоэлса позднее стал девизом Клуба 12 стульев «Литературной газеты». – В. С.).

Рядом с Мессингом стоит жена. Она видит состояние мужа и понимает, что он поступает неправильно. Что-то скрывает от друга. Она глядит на него с укоризной.

– Я люблю тебя, – как бы оправдываясь, говорит ей Мессинг…

Позже он придет на похороны Михоэлса и, несмотря на сильнейший мороз, снимет шапку перед убитым другом. Слезы замерзали на его лице, как крошечные сосульки. Многие тогда догадывались, что Михоэлс умер не своей смертью, а Мессинг знал об этом наверняка, но был бессилен помочь другу. Мог сказать ему о грозящей опасности, но тогда разделил бы его участь, и он, и Аида… Впрочем, как и Голубов-Потапов, погибший в этой зловещей поездке.

Что умел великий провидец

Начальство несколько раз предлагало Мессингу ходатайствовать перед Министерством культуры о присвоении ему звания заслуженного артиста.

– Ни в коем случае, – нервно возражал он.

– Но сразу присваивать звание народного артиста нельзя, надо сперва…

– Ничего не надо, – перебивал начальство Вольф Григорьевич. – На моих психологических опытах не бывает пустых мест. У меня высокая ставка. Мне больше ничего не требуется! Понимаете?

Начальство делало вид, что соглашается, но вскоре, несмотря на его резкое возражение, продолжало:

– Дорогой Вольф Григорьевич, у вас немалые заслуги перед страной. Во время войны вы подарили ей два истребителя. У нас в архиве есть газета с вашей фотографией, где вы стоите рядом с летчиком, сбившим на вашем самолете двадцать три вражеские машины. Вас благодарило правительство. Присвоение звания пройдет без сучка и задоринки… Не противьтесь. Окажите честь нашей концертной организации!

Вольф Григорьевич хотел сказать, что работает от Москонцерта или Гастрольного бюро потому, что в Советском Союзе только они ведают выступлениями. В Польше у него был импресарио, и этого хватало для организации гастролей по всему свету, но промолчал, чтоб не обижать начальство, которое желает ему блага. Ответил через минуту:

– Для зрителей важно имя, а не звание.

– Однако звание еще никому не мешало, наоборот, прибавляло авторитет исполнителю.

– Вот-вот, исполнителю, – откликнулся Вольф Григорьевич, – я же показываю психологические опыты.

– Но Михаил Куни тоже выступает в вашем жанре, он с радостью принял звание, с благодарностью! – отметило начальство.

– Мне достаточно того, что я Мессинг, – лукавил Вольф Григорьевич, боясь, что ему, как эмигранту, не шедшему на поводу у КГБ, кто-нибудь из начальства откажет в получении звания. Вольф Григорьевич искренне радовался каждому знаку внимания, даже вручению Почетной грамоты после выступления в школе. И только делал вид, будто доволен тем, что не получает официального признания. «Я – телепат, психолог, гипнотизер», – объяснял он свою работу на эстраде. А в душе… То, что он действительно переживал, выяснилось потом.

У министерства культуры имелась своя разнарядка на присвоение почетных званий артистам. Некоторым, увы, не помогало даже включение в эту разнарядку. Тринадцать раз Москонцерт представлял к званию конферансье Михаила Наумовича Гаркави, прошедшего с нашими войсками весь путь от Москвы до Берлина, артиста мягкого, интеллигентного, остроумного и истинно находчивого. Он не раз после концерта вступал в «словесные бои» с публикой, отвечая на резкое замечание еще более колким, и всегда выходил победителем. То ли эти «словесные бои» мешали его продвижению, то ли полновесные посылки в лагерь, где сидела бывшая жена артиста – лучшая русская певица двадцатого века Лидия Русланова. Кто-то говорил, что Гаркави не понравился Сталину, якобы принявшему его по внешнему респектабельному виду и манере разговора за бывшего буржуя.

Вольфа Мессинга проверяли, и не раз, на лояльность новой родине, знали, что он дружил с авиатором Ковалевым, летавшим на его самолете. Хранил, как реликвию, фотографию, где они стояли рядом на аэродроме. И популярность Мессинга в народе была столь велика, что не отметить этот факт было трудно. Сборы, приносимые его концертами, намного перекрывали доходы от выступлений других звезд, верхи не возражали против того, чтобы отметить успехи Мессинга, и вот, вопреки его высказываниям о своем месте в искусстве, ему в середине шестидесятых присвоили звание заслуженного артиста РСФСР. Как рассказывает Валентина Иосифовна Ивановская, Вольф Григорьевич был все-таки безмерно этому рад, выглядел помолодевшим. Они находились на концертах во Владивостоке, и друзья по телефону сообщили Мессингу, что указ о присвоении звания будет напечатан на следующий день в газете «Известия». Когда в этом номере указ не появился, Вольф Григорьевич расстроился до отчаяния, вышел на сцену с гневным видом и успокоился лишь через день, когда указ был опубликован.

Журналисты не раз задавали Мессингу вопрос:

– Вольф Григорьевич, как у вас это получается?

Они даже не знали, как точно назвать то, что он делает, и называли его умение словом «это».

«Но что я мог ответить на этот вопрос? – говорил Вольф Мессинг. – По существу ничего. Ибо я сам не понимаю, как это делается». И приводил пример: «Представьте себе, что очутились в стране слепых. Ну, скажем, в той, которую нарисовал в одном из своих рассказов Герберт Уэллс, или в той, в которую перенес действие одной из своих маленьких драм Морис Метерлинк. Но для нас эта символическая страна или остров не будут символизировать человечество. Они нужны нам для большей наглядности примера. Итак, в мире слепых, где и не подозревают, что такое зрение, вы – единственный зрячий (подобную ситуацию описал в одной из своих пьес знаменитый японский писатель Кэндзабуро Оэ. – В. С.). И дотошный слепой научный писатель, которому это действительно нужно знать для научной работы, настойчиво допрашивает вас:

– Неужели вы можете видеть предметы, удаленные от вас на десятки, сотни и тысячи метров? Невероятно! Ну расскажите, как это у вас получается? Как вы это делаете?..

Вы в приведенном примере в лучшем положении, чем я… Вы сможете рассказать то, что ряд поколений ученых в нашем зрячем мире установил как объективную истину на основе тысяч опытов. Ну а если вы уроженец страны слепых, где никаких научных опытов в области зрения не проводилось, то вы ничего объяснить не сумеете. И будете именно в том положении, в котором оказался я».

Вольф Григорьевич Мессинг обладал тайнами, о природе которых только догадывался, пути раскрытия которых только нащупывал. Здесь ему помогли бы и доктор Абель, и Зигмунд Фрейд… Увы, их учение у нас подвергалось злобной критике. Я уверен, что нашлись бы и советские ученые, если бы тогда они попытались разгадать феномен Мессинга, перешагнуть через догмы материализма, глубже проникнуть в неизведанные глубины человеческого мозга. Ведь доктор Абель научил еще юного Мессинга выделять в подсознании именно ту мысль, которую надлежало услышать.

Обращались к Мессингу и с просьбой:

– Научите, Вольф Григорьевич!

В ответ он обычно пожимал плечами. Видимо, развить эту способность можно, как и всякую другую, например, умение рисовать. Но если у человека нет таланта художника, он не напишет великих картин, сколько бы его ни учили.

Я лично не замечал у себя особых способностей к телепатии, но иногда «читал» мысли людей, зная их характер, отношение к разбираемому вопросу, о многом догадывался по их поведению – нервозности или равнодушию, по изменяющемуся выражению лица… Это – не телепатия, а умение, которое я назвал бы «физиономистикой». Удивляюсь, как это люди не могут сразу определить характер и суть человека, наблюдая, к примеру, и не раз, по телевидению того или иного политика.

В юные годы у меня был соавтор, вдвое старше меня, заслуженный артист РСФСР Владимир Давыдович Брагин, которому я очень обязан в жизни. Он работал в Театре Ленинского комсомола, который хотели закрыть, – зрители его почти не посещали из-за слишком прямолинейных партийно-патриотических спектаклей. Спас положение Владимир Брагин, пригласив домой тогдашнего министра культуры и в приватной беседе вместе с другими ведущими артистами театра отговорив от подобного решения. Это – кстати. К сожалению, Владимир Брагин заболел тяжелой формой рака, и однажды я подумал, что будет очень жаль, когда он уйдет из жизни, оставив жену с маленьким ребенком… Тут же лицо Брагина исказилось недовольной гримасой, он опустил голову и задумался. Очевидно, прочитал мою мысль.

Не сомневаюсь, что если не телепатическими, то гипнотизерскими качествами обладает поэт Андрей Вознесенский. Я живу недалеко от Дома литераторов и иногда вдруг ни с того ни с сего чувствовал, что должен туда пойти.

– Зачем? – спрашивала мама.

– Нужно, не знаю зачем, – отвечал я.

В вестибюле Дома литераторов меня обычно поджидал слегка улыбающийся Андрей Вознесенский, которому необходимо было со мной поговорить. Это было давно, в те годы, когда мы часто общались, вместе выступали и у нас была общая тема для бесед. Я рассказал об этих случаях его другу и ученику поэту Петру Вегину, ныне живущему в Америке. «И меня он так же вызывает», – ничуть не удивился Петр Вегин. Однажды ночью я внезапно и резко проснулся, а через несколько секунд раздался телефонный звонок. Я посмотрел на часы. Было два часа ночи. Звонил Вознесенский.

– Ты не спишь? – спросил он.

– Не сплю, – признался я, и он поведал о том, чем срочно хотел со мной поделиться.

Потом Вознесенский рассказывал мне, что, отдыхая в ялтинском Доме творчества писателей, ныне «приватизированном» Украиной, он вышел на прогулку и вдруг на него стали «надвигаться» глаза знакомой, оставшейся в Москве. Глаза приближались, становились все больше, и Вознесенский, упав на спину, очутился в яме. К счастью, не разбился. Через неделю в Ялту приехала его знакомая и точно указала место и яму, в которую он свалился.

Я не знаю, как назвать все «это». Лишь квалифицированные ученые могут после многих опытов и раздумий объяснить подобные случаи и уникальный феномен Мессинга в первую очередь.

После смерти жены Вольф Григорьевич стал более нервным и раздражительным. Валентина Иосифовна стойко переносила его капризы: то он предлагал ей участвовать в том или ином номере, то удивлялся ее присутствию на сцене. Ему не хватало Аиды Михайловны, хотя Валентина Иосифовна отменно выполняла свои обязанности. Были и другие раздражители. Серьезные ученые по-прежнему обходили вниманием его работу. Ею заинтересовался молодой исследователь Лазарев, но он рано ушел из жизни. В какой-то мере их можно если не оправдать, то понять – они просто по-человечески боялись объявить реальностью опыты Мессинга, не связанные с марксистской наукой.

Застывшие догмы настолько укоренились в их сознании, что, объясняя любые явления, они как от печки танцевали от материализма. Профессор Александр Китайгородский напечатал в «Литературной газете» статью, где утверждал: поскольку нельзя объяснить прямую передачу образов, ощущений и мыслей из мозга в мозг путем каких-либо электромагнитных волн, то и телепатии принципиально быть не может. Но нашелся молодой любитель-телепат Карл Николаев, который пришел в редакцию журнала «Знание – сила» и сказал: