— Был, конечно, — поспешно поправилась Света и добавила: — Он вообще был очень хороший дядечка. Весь персонал госпиталя плакал, когда он умер…
Савелий с трудом проглотил ком в горле, поморщился от боли:
— По мне плакать никто не будет.
— Типун тебе на язык! Зачем так говоришь? Маму пожалей. Ты один у нее?
— Еще двое старших братьев имеются.
— Тоже на фронте?
— Где им еще быть-то? Ладно, Свет, иди, я один полежу. Отдохни хоть немного.
— Да я не устала…
— Иди, говорю, — поморщился Савелий, — я хочу один побыть.
— Ладно, я немножечко посплю и сразу вернусь. — Света встала, наклонилась над Савелием и тихонько поцеловала его в губы.
Она вышла, бесшумно прикрыв за собой дверь, и Савелий остался один. В ночной тишине было слышно, как работает генератор, светил ночничок на столике рядом с кроватью.
Савелий беззвучно заплакан — слезы скатывались на щеки из широко раскрытых глаз…
Потом он заснул и увидел живого шофера Толика. Тот возмущенно смотрел на Савелия и кричал:
— У меня в штабе дивизии знаешь, какая красотуля есть? Старлей! Шифровальщица! Только посмотришь на нее — сразу кончаешь!
Штрафники готовились к бою, а боя не было. Под утро ударила артиллерия немцев. Первые снаряды разорвались далеко за тем местом, где находился склад, совсем близко от позиций штрафного батальона. Но следующий залп был точным — рвануло над тем местом, где под землей был склад.
— Ну, все, — пробормотал Леха Стира. — Щас нас с землей мешать будут.
Шквал огня обрушился на штрафников. Тяжелые снаряды пробили своды подвала, вместе с землей летели куски бетона, обломки бревен, консервные банки.
Окопы были неглубокие, и если снаряд взрывался неподалеку, то осколки разили прятавшихся на дне солдат. А снаряды рвались беспрестанно. Оглохшие от грохота штрафники втискивались в землю — больше укрыться было негде.
Твердохлебов подполз к Головачеву, прокричат:
— Уходить надо! По-быстрому! Все здесь поляжем!
— А склад? — в ответ прокричал Головачев.
— Нету больше склада — посмотри!
Головачев оглянулся — снаряд за снарядом ложился в котловину, где был склад, и огромная впадина все расширялась. Рядом рванул взрыв, и Твердохлебов, и Головачев вжались в землю, обняв друг друга. Сверху на спины сыпались щепки, клочья бумажных пакетов, комья земли.
— Без приказа не могу! — закричал Головачев и, поднявшись, побежал по окопу, натыкаясь на лежавших солдат.
В углублении рядом с пулеметным гнездом стоял ящик телефонной проводной связи.
— Работает?! — крикнул, подбегая, Головачев.
— Пока фурычит! — ответил телефонист.
Головачев схватил телефонную трубку, покрутил ручку.
— Алло! Первый! Алло! Первый! Первый!
— Первый на проводе!
— Комбат Головачев говорит! Противник открыл артиллерийский огонь! Да, крушат нас снарядами! — кричал в трубку Головачев. — Склад почти уничтожен! Да, огонь страшенный! Прошу разрешения отходить на позиции! Или нас всех здесь уничтожат!
— Почему они открыли артиллерийский огонь?! Как они узнали, что вы там!?
— При захвате склада наткнулись на немцев. Двое или трое ушли! Майор Харченко убит!
— Харченко убит?
— Да! Прошу разрешения уходить!
— Склад?! Что со складом?! — хладнокровно и спокойно спрашивали на том конце провода.
— Склада больше нет! — срывая голос, закричал Головачев. — Снаряды разбили его вдрызг! Вы слышите?!
Загрохотали новые взрывы. Несколько снарядов легло в окоп — пулеметного гнезда больше не было. Пулеметчики медленно сползли в огромную воронку. Телефонист лежал на спине у ног Головачева и пустыми глазами смотрел в утреннее небо.
— Склада больше нет! — снова закричал в трубку комбат Головачев. — Он уничтожен снарядами.
— Отходите! — сказали в трубке, и связь пропала.
— Отходи-и-им! — протяжно закричал Головачев, побежав по окопу. — Отходи-и-им!
Снова загремели взрывы, белыми искрами замелькали в воздухе выброшенные взрывной волной банки с тушенкой, фасолью и сосисками…
— Что с ранеными делать, комбат?! — кричал Балясин. — Много раненых!
— На себе понесем! На шинелях тащите! На горбу! На карачках! — почти в истерике орал в ответ Головачев.
А в утреннем небе вновь прогудели снаряды, и новая серия взрывов сотрясла землю…
Генерал Лыков положил трубку, сказал удрученно:
— Харченко убит.
— Ох, черт возьми, — выдохнул начальник штаба Телятников. — Как это случилось?
Пенелопа пододвигается ближе, пытаясь согреть под одеялами ноги. Руки у нее покрыты гусиной кожей.
— При захвате склада, видно, наткнулись на немцев. Наверное, бой завязался. Ну и…
– А что ты думаешь об этом Диомеде?
— А что это за канонада?
– Он отвратителен, – отвечает Клитемнестра. – Даже хуже, чем Менелай.
— Новый комбат штрафников Головачев сказал, что немцы артиллерией уничтожают склады. Не было печали, так черти накачали… — Лыков закурил папиросу. — А я уже в штаб армии доложил, расхвастался, как студент.
— Потери большие у них?
– Я тоже так думаю.
— Вернутся — доложат. Чего Харченко, дуралей, сам туда полез?
– А этот Великий Аякс? Он похож на раздутого кабана, весь заросший и вообще.
— Кому отличиться не хочется? — усмехнулся Телятников. — А тут такое верное дело. Да еще продовольствие — и орден схлопотать можно.
— Вот и схлопотал смертушку… за немецкие сосиски. Да еще меня в особый отдел фронта тягать будут…
Пенелопа смеется.
– Именно! А как он говорил о том, что женщины стонут…
Штрафники отступали по ходам сообщения, и взрывы снарядов накрывали их. Идти приходилось гуськом, затылок в затылок, да еще тащить на шинелях и просто на горбу раненых. Они и хотели бы бежать, а приходилось плестись, с трудом передвигая ноги. Многие выбирались из окопов и теперь уже действительно бежали, но осколки снарядов догоняли их, и они падали на бегу, пытались ползти, превозмогая боль, заливаясь кровью. А снаряды все выли и выли в воздухе, грохотали взрывы, и черными смерчами тяжко вздымалась к небу земля…
– Не будь я беременна, предложила бы ему побороться прямо в зале.
Комбат Головачев семенил, согнувшись в три погибели, нес раненого солдата-особиста, худого паренька лет двадцати. Сбоку, метрах в десяти от окопа, ударил снаряд, тонко засвистели осколки, и один угодил Головачеву в грудь. Комбат захрипел, упал лицом в землю. Он еще жил, и в предсмертном сознании вспыхнули и покатились, как с неба звезды, далекие воспоминания…
– Я бы посмотрела на это. Уж ты бы сбила с него спесь!
…Праздничный стол был накрыт. Сверкали чистотой тарелки, громоздились блюда с салатом и винегретом, холодцом, свиными ножками, тонко нарезанной колбасой, сыром. Частокол водочных бутылок, перемежался с вином и шампанским. Гости еще не пришли, и Головачев сидел, развалившись, на диване, в парадной гимнастерке с тремя рубиновыми шпалами в петлицах, двумя орденами Боевого Красного Знамени, двумя Красной Звезды и медалями. Двенадцатилетний сын Мишка сидел у него на коленях, ощупывал, рассматривал ордена и медали, тыкал пальцем и спрашивал:
Так они и потешаются над всеми женихами Елены, свернувшись в постели, и ребенок Клитемнестры пинается у нее внутри, хихикая вместе с ними.
— А это Боевое Знамя за что?
— За Халхин-Гол.
Следующим утром холодает еще сильнее. Служанки бегают по гинецею, перешептываются и помогают женщинам одеться. Пенелопа уже отправилась на поиски Елены, чтобы убедить ее выбрать правильного жениха. Клитемнестра стоит у окна, пока служанка приводит в порядок ее волосы. Она чувствует, как девушка захватывает пряди у лба, чтобы заплести две короткие косы. Рядом на стуле ждет миртовый венец с заостренными золотыми листьями.
— А этот?
— За Испанию.
Прошлой ночью ей снова снился Тантал. Он постоянно приходит к ней во сне; у него теплая кожа и ярко-голубые глаза. «Люди готовы, – сказал он с улыбкой. – Они знают, что скоро из Спарты прибудет женщина, которая станет их царицей. Я рассказал им, что ты отчаянная и не боишься бороться за справедливость». Когда она открыла глаза, луна уже была размером с ноготь, а ее кровать – пуста.
— А этот?
— Про озеро Хасан слышал?
– Царевна? – обращается к ней служанка.
— Это когда с японцами?
— Точно, Мишка, с японцами! — улыбнулся Головачев.
Клитемнестра выглядывает в окно. По скованной морозом долине ко дворцу скачут Менелай и Агамемнон. Как раз вовремя.
— А почему у тебя ордена Ленина нету?
– Это… – спрашивает илотка.
— Не заслужил, значит! — Головачев обнял сына, прижал к груди. — Ничего, Мишка, еще заслужим! Вся жизнь впереди! — Он приподнял его на вытянутых руках над собой, встряхнул и засмеялся.
В комнату заглянула жена Антонина:
– Атриды, – резко отвечает Клитемнестра.
— Андрюша, помоги пирог из духовки вынуть! Что-то он застрял, не могу.
Служанка замолкает и добавляет к наряду последние штрихи. Небольшие сережки, подходящие к венцу. Белый хитон, мягкий и тонкий. Рысья шкура – покрыть плечи. Служанка подносит таз с холодной водой, и Клитемнестра окунает туда лицо. Теперь она готова.
Головачев встал с дивана, одернул гимнастерку.
— Чего это гости запаздывают?!
— Придут — сам у них спросишь!
И сейчас же зазвенел звонок. Мишка побежал открывать. На пороге стояли мужчина в штатском костюме и женщина в праздничном крепдешиновом платье. В руках у женщины был букет цветов, у мужчины коробка, перевязанная красной ленточкой. Но лица почему-то были совсем не праздничные, а растерянные, тревожные.
Когда слуги распахивают деревянные двери мегарона, женихи наводняют залу как саранча. На всех надеты лучшие хитоны, повсюду серебро, золото и багрянец, на заколках и клинках виднеются символы островов и городов. Тиндарей восседает на троне рядом с очагом, борода подстрижена, в седых волосах поблескивает тонкий золотой венец. Рядом с ним красавица Леда: шею подчеркивают длинные серьги в форме анемонов, на плечах накидка из ягнячьей шкуры. Клитемнестра улыбается. Она словно глядит в прозрачный источник и видит в нем себя через двадцать лет.
— Паша! Аська! Нельзя так запаздывать! — укоризненно произнес Головачев. — Понимаю, мой день рождения не всенародный праздник, но друзья должны приходить вовремя!
Елену уже усадили на стул, укрытый воловьей шкурой, на постаменте у расписной стены. Ее голова покрыта вуалью, скрывающей золотистые волосы. Она почти не двигается, танцующие женщины на фресках красиво застыли вокруг нее. Елену можно было бы принять за часть картины: там, на возвышении, она и вправду выглядит как поблекшая фреска. Почувствовав, что сестра смотрит на нее, Елена оборачивается, и их взгляды встречаются. Клитемнестре хочется подбежать к ней, схватить и увести прочь, к заросшей осокой реке или в лес. Но Елена отворачивается.
— Вы радио слушали? — спросил Паша.
— Да нет, с утра выключено, — ответил Головачев.
– Им следовало бы усадить ее рядом с отцом, – шепчет ей в ухо внезапно появившаяся Пенелопа. Клитемнестра и не заметила, как она подошла.
— Война, Андрюша… — дрожащим голосом сказала женщина. — Молотов по радио выступал…
– Ты говорила с ней? – спрашивает она.
…И промелькнула, как всполох, ночь. Он обнимал и целовал свою ненаглядную Антонину, шептал:
– Говорила. – Пенелопа тоже заплела волосы в косы, и от этого ее пухлые губы и мягкие черты стали еще заметнее.
— Женушка ты моя сладкая… женушка ты моя вечная… как же я тебя люблю…
Антонина изнемогала в сладкой истоме, выгибалась и вытягивалась, словно хотела слиться с ним в единое целое, и повторяла, будто в забытьи:
– И?
— Андрюшенька… Андрюшенька… Андрюшенька…
– Кажется, я ее убедила. Я нахваливала ей Идоменея, он очень красив. – Она быстро поворачивает голову налево, где стоит критский царевич. – А еще Махаона, Елена ведь сама занимается врачеванием?
– Это правда, – отвечает Клитемнестра, пораженная наблюдательностью Пенелопы. Она поворачивается, чтобы взглянуть на Махаона. У него узловатые, но очень нежные на вид руки и длинные вьющиеся волосы. Клитемнестра пытается представить свою сестру рядом с ним; столкновение ослепительной красоты и этой грубой внешности.
…Раненый солдат сполз с Головачева, перевернул комбата на спину. Сзади напирали бежавшие штрафники.
— Ну, че копаешься? Че там?
Когда мужи собираются в центре зала со своими слугами, держащими в руках роскошные дары, Клитемнестра замечает среди них сына Лаэрта, непринужденно облокотившегося на колонну, – в руках у него ничего нет, и слуг поблизости не видно. Как же он собирается свататься к Елене с пустыми руками?
— Комбата убило! — крикнул солдат.
— Ах ты, мать твою!
Леда пальцем подзывает Клитемнестру, и она подходит к трону. Феба и Филоноя стоят рядом с матерью, у них на плечах толстые накидки, заколотые золотыми брошами. Тиндарей выглядит раздраженным.
— Мало комбат покомандовал. Вроде мужик был ничего…
– Что случилось? – спрашивает Клитемнестра.
— Как раз, кто — ничего, тот первый и получает…
— Вперед, ребята, вперед, чего встали?!
– Найди свою сестру Тимандру, – говорит Леда. – Ее всё еще нет.
Рядом взорвалось еще два снаряда. Раненого подхватили под руки, и тот, тяжело ступая, двинулся вперед, перешагнув через мертвого Головачева. Глаза комбата были открыты. И следующие солдаты перешагивали через мертвого комбата. Кто-то неловко наступил мертвому на грудь, от чьего-то сапога отвалилась лепешка глины и упала Головачеву на лицо… и переступали, переступали… и бежали вперед, к своим позициям, как к избавлению.
– Только поторопись, – добавляет Тиндарей. – Вот-вот прибудут Атриды, и мы начнем.
Но едва показались знакомые окопы, немцы перенесли артиллерийский огонь туда, на позиции русских. Штрафники, наблюдавшие за обстрелом нейтральной полосы, кинулись к укрытиям.
— Во дают, гады!
Клитемнестра кивает и выходит из залы. За дверью несколько слуг выстроились в линию и прижались к стене, готовые исполнять указания Тиндарея.
— В большую ярость фрицы пришли, ребята, крушат, как подорванные!
— Уже больше часа молотят! Осатанели!
– Вы видели Тимандру? – спрашивает Клитемнестра.
— А че им, боеприпаса у них навалом!
— Значит, со жратвой ничего не вышло?
Мальчишка-слуга заливается краской, а стоящий рядом илот постарше отвечает: «Только что была здесь…»
— Ничего, голодный шустрей бегать будешь.
– Ваша сестра на террасе.
Как проскочили бегущие лавину огня, они и сами не могли бы сказать. Из последних сил валились в окопы, расползались по убежищам. В блиндажи и укрытия забился весь батальон. Стонали раненые, матерились все, кто ходил к продовольственному складу. Бинтовали друг другу руки, ноги, головы.
— Устроили, суки, пионерский поход за бубликами!
Клитемнестра оборачивается. С другого конца коридора ей навстречу шагает Агамемнон в багровом хитоне, за ним следует его брат. В последний раз они видели друг друга два месяца назад, и теперь он смотрит на ее огромный живот с явным отвращением. Она сопротивляется порыву прикрыть живот руками.
— Как же вы так нарвались-то?
– Вам следовало бы ее привести, пока она не наделала глупостей.
— Это лучше у майора Харченки спросить, только дохлый он уже.
— Был бы живой, я б его сам пристрелил, тварь паскудную!
– То, чем занимается моя сестра, вас не касается, – отвечает Клитемнестра.
Накат блиндажа сотрясался при каждом взрыве, испуганно металось готовое вот-вот погаснуть пламя самодельной коптилки.
Менелай фыркает. Он держит в руках хитон, на нем вытканы какие-то удивительные узоры, но Клитемнестра не может их толком разглядеть. Она поворачивается к Агамемнону:
— Отсыпь махорочки, браток, курить страсть как охота.
— Говорили, что на том складе курева было завались?
– А где же ваши дары?
— Было, да сплыло…
– Я не претендую на вашу сестру.
— Лучшей нашей махорки нету! Немецкие цигарочки слабенькие, кислые какие-то — куришь, а не накуриваешься.
— Много народу поубивало?
– Пойдем, брат, – говорит Менелай, хлопая Агамемнона по плечу. Они отправляются к мегарону, тяжело ступая по каменному полу.
— Ой, много, браток, много-о-о… Раненых человек тридцать принесли. На горбу одного нес, думаю, ну все, еще шагов десять пробегу и пупок развяжется!
Клитемнестра с колотящимся сердцем спешит на террасу, у нее вспотели ладони. Перед дверью, ведущей наружу, она останавливается.
Артиллерийская канонада не утихала, ухали, грохали взрывы, содрогались стены блиндажа, сыпалась с наката земля…
Тимандра в длинной лиловой тунике, скрывающей ее долговязую фигуру, шепчет кому-то на ухо. Клитемнестра подступает чуть ближе и видит девушку с кудрявыми черными волосами, ниспадающими на спину, и бровями, напоминающими своим изгибом крылья чайки. Девушка смеется над тем, что говорит ей Тимандра, а затем целует ее в губы. Тимандра отвечает на поцелуй, приоткрыв рот и нежно обхватив ладонями шею девушки.
— Белянов, родной мой, слушай приказ, — говорил генерал Лыков в телефонную трубку. — Батальон штрафников обескровлен — большие потери, много раненых. Немцы утюжат его позиции уже два часа. Если после этого они атакуют, создается реальная угроза прорыва. Как слышишь? Ага, хорошо. Так вот, перебрось в расположение штрафников батальон Подгорного. И дивизион сорокапяток… А вдруг танки? Слушай, Белянов, хватит прибедняться, приказано — сделано! Ну, вот и хорошо! Действуй, Белянов!
– Тимандра, – говорит Клитемнестра.
— Товарищ генерал, штрафбат на проводе, — сказал связник.
— Головачев? — спросил Лыков и услышал голос Твердохлебова:
Девушка тут же отпрыгивает, Тимандра резко оборачивается. Она открывает рот, руки у нее дрожат. Клитемнестра старается сохранять самообладание.
— Комбат Головачев убит. Временно командование батальоном принял на себя.
– Мы опаздываем, – говорит она.
— Ну и командуй дальше, Твердохлебов, — распорядился генерал. — Приказ о назначении получишь. Что еще?
— Много тяжело раненных. Прошу прислать хоть какой-то транспорт — вывезти людей в дивизионный госпиталь. Помрут люди, — громко говорил в трубку Твердохлебов.
Тимандра кивает, сцепив руки, чтобы унять дрожь.
— Только слюни не распускай, Твердохлебов! — резко оборвал генерал. — Раньше я такого за тобой не замечал! Придумаем что-нибудь! Жди!
– Оставь нас, – говорит Клитемнестра девушке, и та в ужасе убегает прочь.
На другом конце провода Твердохлебов положил телефонную трубку на ящик, ладонью утер мокрое от пота лицо.
Руки у Тимандры всё еще дрожат, и она вцепляется в одну зубами. Перед тем как проводить сестру внутрь, Клитемнестра берет ее руку в свои.
За дощатым столом сидели Балясин, Чудилин и отец Михаил.
— Ну, где этот картежник хренов? — зло спросил Твердохлебов.
— Сказал, мигом обернется, — ответил Чудилин, куря самокрутку.
— А Глымов? Шилкин? — Твердохлебов тяжело опустился на табуретку. — За смертью их посылать…
— А сколько нас от первого состава уцелело? — вдруг спросил Балясин. — Считаю — всего девять человек получается…
— Уже хорошо, — усмехнулся Чудилин.
– Тебя могут увидеть здесь, – говорит она.
Наверху продолжала греметь канонада, стены блиндажа дрожали.
— Немец совсем озверел — долбит и долбит, — пробормотал Балясин.
Тимандра широко распахивает темные глаза.
— Разозлили мы их здорово… — опять усмехнулся Чудилин.
– Кто-то…
— Скорее — майор Харченко, — вздохнул Балясин. — Паскудный был человек, как его только земля носила?
— Негоже так, ребята, не по-христиански: про покойника — или ничего, или хорошо, — прогудел отец Михаил.
– Здесь только что прошли Атриды.
— Тогда лучше помолчим, — отозвался Балясин. — А ты помолись за нас, батюшка, за всех отверженных и погибших…
Тимандра в ужасе ахает.
Но молчание было недолгим — дверь в блиндаж открылась, и один за другим вошли Шилкин, Глымов и Леха Стира с мешками за спиной. У Лехи была забинтована рука, у Шилкина перевязана голова, и пилотка едва держалась на самом затылке. В ту же минуту рвануло так, что ходуном заходили бревна наката.
— Ну, озверел фашист, мать честная!
– Пожалуйста…
Штрафники прошли к столу, сняли свои «сидоры», стали вытаскивать банки, пачки галет, бутылки рома.
Клитемнестра сжимает ее руку.
— Остатки сладки! — сказал Стира.
— Раздали ребятам все, что было в ямке спрятано. Выгребли подчистую, — добавил Глымов.
– Не извиняйся. Если они что-то скажут, ты будешь всё отрицать. Я не дам тебя в обиду. – Они уже у дверей мегарона, откуда доносятся громкие и отчетливые голоса. – Но будь осторожна, Тимандра. Ты уже не ребенок.
— Короче, кормушка закончилась, — заключил Шилкин.
Тимандра не успевает кивнуть, как Клитемнестра уже тянет ее внутрь. Слуги закрывают за ними двери, и Клитемнестра ведет Тимандру в угол, где, укрывшись за колонной, в одиночестве стоит Пенелопа.
Сообща принялись вскрывать ножами консервные банки, откупоривать бутылки, расставляли алюминиевые мятые кружки.
— Отец Михаил, молитву прочтешь или так поминать будем? — спросил Твердохлебов.
– А вот и мои дочери, – разносится по высокой зале голос Тиндарея. – Давайте начнем. – В комнате тут же воцаряется тишина, все мужи в ожидании поворачиваются к Тиндарею.
Священник задумчиво смотрел в пространство, словно и не слышал вопроса.
— Э, отец Михаил, ты, с Богом беседуешь, что ли? — опять спросил Твердохлебов.
– Вы поднесете Елене ваши дары, – говорит Тиндарей. Большинство царей недоуменно перешептываются. Наверняка они собирались преподносить свои дары Тиндарею, царю, а не его прекрасной дочери. – Но пока вы не начали, – продолжает Тиндарей. – Мне сказали, что наше собрание может вызвать распри…
— Слышь, братцы, — сказал Балясин, — тихо-то как… Перестал немец лупить…
Диомед усмехается. Аякс и Тевкр мрачнеют, угрожающе напрягая мускулы. «Нас ввели в заблуждение», – бормочет Менетий чуть громче, чем следовало. Агамемнон с непроницаемым выражением глядит на трон, пока Менелай нашептывает что-то ему на ухо.
— Небось, снаряды кончились, — хмыкнул Леха Стира.
Снова со скрипом подалась дверь, и в блиндаж спустились Оглоблин, Петельников и Манякин.
Тиндарей не обращает на них внимания.
— Ну вот, теперь все, — приглядевшись, сказал Твердохлебов. — Садись, ребята…
– Поэтому будет честно, если прежде, чем поднести свои драгоценные дары и просить руки моей дочери, вы все согласитесь с тем, что она выберет жениха сама – и только одного.
За столом стало тесно. Дергалось и металось из стороны в сторону пламя коптилки. Твердохлебов разлил ром, пустую бутылку поставил под стол. Все взялись за кружки и разом посмотрели на отца Михаила. Тот кашлянул, прочищая горло, и голос его ровно загудел:
— Со духи праведных скончавшихся души рабов Твоих, Спасе, упокой, сохраняя во блаженной жизни, аже у Тебе, человеколюбче. В покоищи Твоем, Господи, идеже вси святии упокоеваются, упокой и души рабов Твоих, яко един еси человеколюбец. Аминь.
Некоторые царевичи глядят на Тиндарея так, словно он утверждает очевидное, но на лице Агамемнона постепенно появляется озарение. Клитемнестра тоже понимает, к чему ведет Тиндарей. Ее отец пытается избежать войны с отвергнутыми женихами.
Штрафники встали и, не чокаясь, выпили. Так же молча сели, ножами стали цеплять куски тушенки из банок. Отец Михаил сперва понюхал и съел галету, потом тоже достал нож и принялся за тушенку…
– Но, владыка, – говорит старый Нестор, оглядываясь по сторонам, – разве ты не доверяешь всем этим героям?
— Кто затеял эту дурацкую операцию с продовольственными складами немцев?! — раздраженно спрашивал командующий фронтом.
— Ответственность несу я, товарищ командующий, — вытянувшись, ответил генерал Лыков.
– Доверяю, – невозмутимо отвечает Тиндарей. – Но мне сообщили, что прошлой ночью случилась драка – после того, как кто-то начал похваляться, что станет мужем Елены. Ничего серьезного, – добавляет он, когда все начинают тянуть шеи в надежде угадать, кто бы это мог быть. – Но это наводит меня на мысль, что многие из вас не примут отказа.
— Вы-то об этом знали, Сергей Павлович? — глянул командующий фронтом на командарма, который сидел за столом.
Лицо Аякса побагровело от ярости. Стоящий рядом с ним афинский царь Менесфей, коротышка с крошечными глазами, таращится на Тиндарея с таким видом, будто готов перерезать ему горло.
Стол был длинный, и за ним плечом к плечу сидели генералы, средних лет и пожилые, совсем лысые и с густыми, с сильной проседью шевелюрами. На стене, в которую стол упирался торцом, висела большая карта фронта, испещренная красными и синими стрелами, кружками и квадратами.
— Да, я был поставлен в известность, товарищ командующий. — Командарм встал, одернул китель. — Я дал разрешение на проведение операции.
— Черт знает что! Фронт к наступлению готовится, резервы по сусекам едва наскребаем, а вы… Сосисок немецких захотелось?
— Честно говоря, армия снабжается продольствием из рук вон плохо, солдаты недоедают, физическое состояние хуже некуда, — набравшись храбрости, ответил командарм.
– Я не желаю давать вам поводов для распри. И поэтому предлагаю выход. Если вы хотите остаться и преподнести моей дочери свой подарок, вы принесете клятву.
— Знаю! — резко ответил командующий. — Не вас одних снабжают плохо. И не потому, что доставка продовольствия организована плохо, а потому, что нету! Страна отдает фронту последнее, и это мы должны понимать. Женщины и дети сутками у станков стоят, в голодные обмороки падают — это мы тоже должны понимать, — командующий тоже перевел взгляд на Лыкова. — Потери большие у вас?
– Клятву? – переспрашивает недовольный Идоменей.
— Двадцать четыре особиста с начальником особого отдела дивизии майором Харченко. Остальные штрафники.
– Да. Вы поклянетесь, что примете выбор Елены и что вы поддержите и встанете на защиту ее мужа, если в будущем в том возникнет нужда.
— Штрафников сколько? Или вы их не считаете? Они для вас не люди?! — вновь резко и зло спросил командующий.
— Прошу прощения, товарищ командующий, у меня нет точных данных. Что-то около ста пятидесяти человек. По всей вероятности, больше. Точные данные у меня будут к вечеру.
Никто не шевелится. В зале становится трудно дышать, комната гудит затаенной жестокостью. Затем вперед выходит Менелай. Он кланяется Тиндарею, и его огненно-рыжие волосы вспыхивают на свету. Когда он поднимает взгляд, Тиндарей кивает, и Менелай направляется к постаменту, где сидит Елена.
— И что же, вернулись, несолоно хлебавши? Надавал немец по шеям? — усмехнулся командующий. — Так вам и надо! Штрафников только жалко… — Командующий фронтом прошел несколько шагов вдоль стола, повторил, опустив голову. — Очень жалко… Садитесь. Мы к этому еще вернемся. Прошу внимания всех!
Генералы зашевелились, повернули головы к командующему, который остановился у карты и взял в руки короткую указку.
– Я принесу клятву, – говорит он, не сводя с нее золотистых глаз. – И я приму твой выбор. – Елена краснеет, но сохраняет спокойное выражение. – А это мой дар для спартанской царевны.
— Получен приказ о подготовке к наступлению нашего фронта. Подробную диспозицию — кому и куда наступать — получим позже. Думаю, месяца через два. Это время 324 мы должны использовать для активной подготовки к наступлению. Чтоб не получилось у нас, как… у генерала Лыкова — пошли за водкой и сосисками, а вернулись с побитыми мордами.
Генералы заулыбались, поглядывая на Лыкова, который сидел в дальнем конце стола, опустив голову, прижав ко лбу кулак. Было видно, как на виске вздулась и пульсирует вена. Генералу было стыдно…
Когда Менелай разворачивает тунику, Клитемнестра невольно восхищается работой: на ткани изображены критский царь Минос и царица Парсифая в своем дворце, полном танцоров и торговцев, а рядом с ними преклонила колени их дочь Ариадна. Пенелопа бросает на Клитемнестру обеспокоенный взгляд.
* * *
Ревела буря, дождь шумел,
Во мраке молнии блистали-и-и,
И беспрерывно гром гремел,
И ветры в дебрях бушевали-и-и! —
Вперед выходят и другие женихи.
хором пели подвыпившие штрафники. Угрюмая сила слышалась в хоре, и вел этот хор густой голос отца Михаила. Штрафников теперь набилось в блиндаж — яблоку негде упасть, от табачного дыма нечем было дышать.
Один за другим они подходят к постаменту, кланяются, приносят клятву и показывают свои дары: золотые чаши, щит, украшенный медными листьями и цветами, двусторонний критский топор.
— Эй, хватит! — крикнул Чудилин и грохнул кулаком по столу. Песня оборвалась. — Развели тоску смертную, братцы! Не могу, душа веселья просит! Когда друзей поминают — веселиться надо!
Леха Стира ущипнул струны гитары, заголосил:
– Очень умно, – шепчет Клитемнестра в ухо Пенелопе, пока женихи присягают на верность будущему мужу Елены.
Мимо кузницы шла — все посвистывала,
Увидала кузнеца — сиськи выставила!
– Заставить их принести клятву?
Услышав одобрительный смех, Леха заголосил пуще прежнего:
– Да. Интересно, кто предложил это отцу.
У меня есть прэдмет — у тебя такого нету!
Приходи на печь при этом — познакомиться с прэдметом!
– Это предложил я.
Леха Стира покосился на отца Михаила и продолжал:
Они обе оборачиваются. Позади них стоит сын Лаэрта, на лице его играет полуулыбка.