— Да брось ты, комбат, куда штрафнику бежать-то? До первого особиста? — махнул рукой Чудилин. — Небось дрыхнет где-нибудь без чувств от удовольствия.
Они вышли из опочивальни и двинулись по верхнему этажу замка. Из открытых дверей Большого зала доносился шум голосов. Внутри оживленно разговаривали около шестидесяти человек, разбившись на группы. Лучи закатного солнца окрашивали стены в красные тона. Вокруг суетились слуги с факелами. Уилл поискал глазами белую шелковую шапочку Ногаре и направился к нему через толпу.
— Ладно, Василь Степаныч, все хорошо, что хорошо кончается, — сказал Глымов. — С возвращением тебя!
Лицо министра потемнело от загара. Чем южнее они оказывались, тем отчетливее начинал проявляться у него южный выговор. Он выглядел моложе, бодрее и раскованнее, чем когда-либо прежде, и в нем не чувствовалось ни намека на сомнения. Если бы Уилл не знал о ненависти Ногаре к Церкви, то мог бы подумать, что министр прибыл сюда не для претворения в жизнь своего дьявольского плана, а с какой-то священной миссией.
И все стали чокаться алюминиевыми кружками. Леха Стира выпил первым, погладил себя по животу, расплылся в улыбке и вдруг запел:
Рядом с первым министром стояли пять королевских гвардейцев, комендант крепости Райнальд и еще несколько местных рыцарей и баронов. Один, высокий, хорошо сложенный, рыцарь в темно-красном плаще был Уиллу не знаком, и он решил, что это и есть тот самый Скьяра Колонна, которого все с нетерпением ожидали. Его загорелое лицо было полно решимости, угольно-черные глаза нетерпеливо осматривали толпу. На губах играла слабая улыбка. Он выглядел как воин, собравшийся на битву и уверенный, что уже победил.
Давай пожмем друг другу руки
И в дальний путь на долгие года-а-а…
— Должны прибыть еще несколько групп, — произнес комендант замка. — Но мы все равно выйдем завтра.
Снова они шли ходами сообщения, ведущими на нейтральную полосу. Теперь уже четверо — Глымов, Чудилин, Леха Стира и Балясин. Шли гуськом, молча. Медленно наплывал вечер, воздух наливался сумерками, темнело, и словно опускалось ниже осеннее небо. И стояла непривычная тишина. Лишь изредка вдалеке громыхало артиллерийское орудие или слышался гул самолетов.
— Рад вас видеть с нами, Скьяра, — сказал Ногаре, бросив взгляд на подошедших Уилла и Готье. — Его величество король Филипп благодарит вас за содействие в деликатном деле. Он знает, что, вернувшись сюда, вы многим рискуете. — Ногаре удовлетворенно улыбнулся, оглядывая оживленный зал. — Должен признаться, я не ожидал, что в столь короткое время вы сможете собрать такое войско.
— Тихо-то как… — бормотал Балясин. — Как в детстве.
— Я давно ждал этого момента, министр де Ногаре. — Голос итальянца звучал густо и низко, по-французски он говорил с сильным акцентом. — И все заранее подготовил. Если бы вы не связались со мной, я бы начал один. Причин сбросить нашего гонителя с трона у моей семьи больше, чем у всех остальных.
— Почему в детстве? — обернулся удивленный Чудилин.
— Нет, Скьяра, мы все равным образом страдаем под гнетом Бонифация, — заметил Райнальд с нотками обиды в голосе.
— Конечно, — согласился стоящий рядом дородный барон.
— Не знаю… в детстве всегда особенно тишину чувствуешь… Раз, помню, маленький совсем ночью проснулся — по нужде захотелось. Вышел из хаты — звезд тьма, такие яркие и совсем близко, руку протяни и дотронешься. Всю деревню видно — так светло от звезд. И звенит все вокруг. Я писаю и думаю, что ж так звенит-то? А после понял — это тишина звенит. Понимаешь, мирская тишь звенит… вроде как радуется…
Черные глаза Скьяра блеснули.
— Чему радуется-то? — требовал конкретики Чудилин.
— Равным образом? Тебе ли говорить, Райнальд, когда твоя сестра замужем за членом семейства Гаэтани. — Он повернулся к дородному барону. — Вашу семью, Никколо, действительно лишили прав на землю в этом городе. Но твоя обида ничтожна по сравнению с моей. — Лицо Скьяры вспыхнуло ненавистью. Она сверкала в его глазах и звенела в голосе. — Мой дядя Джакомо и брат Пьетро являлись видными кардиналами в Священной коллегии. При папе Целестине им были дарованы многочисленные привилегии.
— Ну, что покой и благодать вокруг… жизнь вселенская…
— Понятно. Поссал и дальше спать пошел? — ехидно спросил Чудилин.
За свою преданность они пребывали у его святейшества в большой милости. Когда папа задумал подвергать сомнению свою способность исполнять обязанности понтифика, мы все принялись его отговаривать, а Бонифаций вливал в уши Целестину яд, убеждал, будто тот не годен сидеть на папском троне, и в конце концов убедил старика отречься и тем обеспечил свое избрание. А потом Бонифаций бросил Целестина с тюрьму, где его убили.
— А чего еще то?
— Тишину послушал бы, — хихикнул Чудилин, — благодать вселенскую.
Скьяра возвысил голос, и в Большом зале стало тихо. Все перестали говорить, прислушиваясь.
— Так холодно стало. В августе ночи-то холоднющие… — пояснил Балясин.
— Когда мои дядя и брат открыто обвинили Бонифация в злодействе, он лишил их кардинальского сана. А затем всех нас отлучил от Церкви и прибрал к рукам нашу собственность — все состояние, нажитое поколениями. Но этим он не удовлетворился и объявил Крестовый поход против моей семьи и наших сторонников, обещая индульгенцию любому, кто поведет против нас войну. Как крестоносцам, выступившим против сарацин. Бонифаций не унимался целых пять лет, вынудив тех из нас, кого не убили и не бросили в тюрьму, бежать во Францию, а потом повелел своему войску осадить Палестрину, нашу последнюю крепость в тридцати милях отсюда. — Скьяра повернулся к Ногаре. — Когда мы прибудем в Ананьи, министр, вы ее увидите. Величественный город на холме лежит сейчас в руинах. Бонифаций повелел разрушить до основания все дома, кроме часовни, которую оставил как напоминание о себе. А землю, министр, посыпали солью, чтобы на ней больше ничего не росло. Каждое утро Бонифаций, открывая ставни дворца, любуется делом своих рук. А я уже пять лет живу на чужбине. Но теперь пришел судный день.
— Во-во, яйца отморозить можно, — хмыкнул Чудилин.
Собравшиеся в зале вассалы семейства Колонна согласно кивали. Их лица также горели ненавистью. Однако Уилл заметил, что Ногаре оглядывает их без радости, даже с некоторой опаской, и понимал почему. Министру требовалось дисциплинированное войско, но он его не видел.
— Эх, Чудилин, до чего ты грубый человек, — вздохнул Балясин. — Ну никакой душевности в тебе нету.
Ногаре посмотрел на Скьяру Колонна.
— Зато в тебе много — ссышь и заодно благодать вселенскую испытываешь, — парировал Чудилин.
— Нужно действовать быстро. Когда мы прибыли сюда, пришла весть, что папа готов предать короля Филиппа анафеме. Вы привели с собой больше тысячи. Это большая сила, хотя почти все воины пешие. Однако все равно город будет взять очень трудно. Защищать папу поднимутся здесь многие, тем более что в Ананьи живут его сторонники кардиналы. Мне известно, что город хорошо защищен. Он расположен на холме и окружен крепкими стенами, оставшимися еще от римлян. Чтобы войти туда без осадных машин, потребуется много времени. Еще больше, если в городе сильный гарнизон.
Теперь все негромко рассмеялись.
Уилл насторожился, ожидая ответа Скьяры.
— Язык без костей — мели Емеля, твоя неделя, — сказал Глымов.
Но на лице итальянца не дрогнул ни один мускул.
Заморосил мелкий дождик, белесой завесой повис над землей, но охотники за провиантом добрались до склада, заскользили по намокшей глине вниз, к железной двери. Глымов нажал плечом на дверь, нащупал рукой рубильник, зажег свет.
— Вам нечего тревожиться, министр де Ногаре. Осадные машины не нужны. Наш человек в Ананьи позаботится вовремя открыть ворота.
— Кто этот человек? — удивленно спросил Ногаре. — И как он это сделает?
— Его зовут Годфри Бусса, — ответил Скьяра. — Он капитан папской гвардии.
Уилл едва смог сдержать возглас удивления. Ногаре некоторое время ошеломленно молчал, затем улыбнулся:
— Тогда все получится быстрее, чем я полагал.
— За последние несколько лет Бонифаций и его семья нажили много врагов, — подал голос Райнальд. — Даже в Ананьи среди тех, кто был к нему очень близок, многие желают его ухода.
— Мы с радостью примем их поддержку, — произнес Ногаре. — Но нужно проследить, чтобы сам папа не пострадал. Всем должно быть ясно — мы посланы королем Франции арестовать его за ересь.
Скьяра молча кивнул.
Выражение его лица внушило Уиллу тревогу. Скьяра Колонна не интересовало никакое правосудие. Он жаждал отомстить. Уилл знал это очень хорошо — ведь его самого многие годы почти постоянно обуревало такое чувство.
Они обсудили детали нападения на Ананьи и разошлись, когда явились слуги готовить зал для вечерней трапезы.
Поднимаясь в свою опочивальню, Уилл так погрузился в мысли, что чуть не пропустил знак. В кипарисовой роще, за освещенной факелами крепостной оградой, мелькнуло красное пятно. Он резко остановился, а затем спустился на три ступеньки к сводчатому окну, чтобы проверить. Глаза не обманывали. На самом дальнем от ворот дереве действительно колыхался лоскут красной материи.
Уилл быстро спустился во двор и, протиснувшись сквозь толпу, нырнул в арочный проход.
— Кемпбелл.
Он повернулся. Сзади стоял вездесущий Ногаре.
Один за другим бойцы заныривали в подвал, оглядывались. Все на месте. Будто и не уходили. Только обалдевший Балясин крутил по сторонам головой — не верил глазам.
— Куда вы идете?
— Почувствовал нужду опорожнить мочевой пузырь, — спокойно ответил Уилл. — Отхожее место переполнено.
— По-быстрому, по-быстрому, — скомандовал Глымов, и все принялись таскать коробки, банки и бутылки.
Глымов поставил автомат у стены и пошел в глубину подвала, где были ящики с ромом и консервные банки с фасолью и сосисками. Расправив сидор, Глымов кидал в него банку за банкой, и вдруг его словно током ударило — краем глаза он увидел фигуру в серой шинели и серой пилотке.
— Поскорее возвращайтесь. Я хочу за трапезой видеть всех рядом со мной. — Он оглянулся и понизил голос. — Обсудим, все ли идет как надо.
Глымов замер, боясь шевельнуться, потом медленно повернул голову — шагах в десяти стоял немец с автоматом на шее и держал в руках картонную коробку с пачками сигарет. За его спиной солдат складывал в мешок банки с сосисками. В глубине показался еще один немец и остановился, глядя на Ошмова.
— Я сейчас. — Уилл подождал, пока министр исчезнет, и зашагал дальше.
Бесконечно долго смотрели они друг на друга. Немец с автоматом и безоружный Глымов. За спиной, в глубине подвала Глымов слышал приглушенные голоса своих ребят. Немец молчал, все так же держал коробку с сигаретами.
Над головой прошуршала летучая мышь. Факелы озаряли стены янтарным сиянием, вокруг пламени вились мотыльки. Подлетавшие слишком близко ярко вспыхивали и сгорали.
И Глымов молчал, держа в каждой руке по банке с сосисками.
Он по-прежнему терялся в догадках, почему Филипп послал его с важной миссией, как он сам это назвал. Все произошло в начале июля, вскоре после второй ассамблеи Генеральных Штатов, где, как и ожидалось, представители сословий осудили Бонифация и объявили еретиком. С чем связана поездка, Уилл узнал только в пути. На первой остановке Ногаре сообщил Уиллу и шести королевским гвардейцам, куда они направляются и с какой целью. По поведению министра Уилл мог судить, что не он предложил включить его в группу. Размышляя, Уилл пришел к выводу: арест папы — их первый шаг к расправе над Темплом. Возможно, никакого суда на Бонифацием не будет, а просто Филипп в обмен на освобождение папы потребует власти на Темплом. Какая бы ни была причина, Уилл знал — он должен сделать все возможное, чтобы помешать доставке Бонифация в Париж. Поэтому, когда они прибыли в Ферентино, он под предлогом осмотра местности отправился искать помощи в ближайшую церковь.
Кивнув стражам у ворот, Уилл направился к кипарисовой роще, где долго продирался через кустарник, пока в полумраке не натолкнулся на церковного служку, с которым договорился о встрече.
— Почему так поздно?
— Прошу прощения, — ответил служка по-латыни. — Только сегодня удалось уйти.
— Ты послал весть?
Вдруг немец улыбнулся, нагнулся и поставил коробку на пол. Снял через голову ремень и положил автомат на пол рядом с коробкой, поднял с пола бутылку рома. И опять улыбнулся, жестом позвал Глымова к себе.
Служка взволнованно кивнул.
— Мой брат поехал в Рим.
И тогда Глымов тоже улыбнулся, приложил руку с банкой к сердцу и медленно подошел к немцу.
— Когда?
Одним ударом ладони немец выбил пробку из бутылки, приложил горлышко к губам и сделал несколько хороших глотков. Выдохнул, зажмурился, помотал головой и протянул бутылку Глымову. Тот переложил банки в одну руку, взял бутылку и тоже сделал несколько глотков. Выдохнул шумно, рукавом утер губы. Немец присел на ящик, достал из кармана шинели пачку сигарет, протянул Глымову. Тот подвинул к себе другой ящик, тоже сел и степенно взял из пачки сигарету. Немец щелкнул зажигалкой. Они молча задымили сигаретами. Рядом с Глымовым, всего в нескольких шагах двое немцев набивали мешки продуктами, не обращая на него внимания. А этот немец курил, задумчиво глядя перед собой, потом взглянул на Глымова, опять улыбнулся, сказал:
— В тот же вечер.
— Гут… карашо…
Уилл задумался. Рим находился в двух днях езды верхом отсюда. Возможно, еще не все потеряно и тамплиеры успеют доставить папу в Рим до нападения. Он кивнул служке.
— Гут… — согласился с ним Глымов. — Хорошо…
— Ты все сделал правильно.
— Петрович! — послышался вдалеке голос Лехи Стиры. — Ты куда пропал?
— А смогут ли тамплиеры спасти его святейшество? — прошептал служка.
— Погоди! — отозвался Глымов.
— Будем надеяться, — промолвил Уилл, направляясь к воротам замка.
Они докурили сигареты, Глымов затоптал окурок и поднялся, закинул за спину мешок. Немец тоже встал, вновь с улыбкой посмотрел на Глымова. Тот улыбнулся в ответ, повернулся и нарочито неторопливо пошел, каждую секунду ожидая выстрела в спину. Но выстрела не было.
Через несколько шагов Глымов остановился и медленно обернулся — немец стоял на месте, подняв приветственно руку и широко улыбаясь. Его автомат лежал на полу, рядом стояла недопитая бутылка рома.
Темпл, Париж 4 сентября 1303 года от Р.Х.
Глымов вышел через узкий проход между штабелями к своим. Мешки уже были туго набиты провиантом. Леха Стира, Балясин и Чудилин обвязывали мешки веревками, делали лямки, чтобы можно было просунуть руки.
Эскен де Флойран торопился в здание старейшин. Во дворе его несколько раз окликали, но он отмахивался. В парижский прицепторий на ежегодное собрание капитула съехались сотни магистров и рыцарей со всего королевства. Они заседали весь день, прерываясь на трапезы и церковные службы. Обсуждали разные дела: случаи нарушения рыцарями устава, выделение денег на ремонт прицепториев, разрешение разного рода споров и, конечно, неудачи Крестового похода Жака де Моле. Подавляя зевки, старейшины размышляли между собой, какие лакомства подадут сегодня на ужин. Один пожилой приор
[21] вспоминал, как когда-то король Людовик IX послал в дар собранию капитула семь лебедей.
— Там фрицы, — приглушенным голосом сообщил Глымов.
Эскен быстро поднялся по лестнице и, запыхавшись, постучал в массивную дверь в конце коридора.
Все замерли, затем схватили автоматы.
— Входи, — послышался в ответ сердитый голос.
Собравшись с духом, Эскен толкнул дверь.
— Мир-дружба, — хмыкнул Глымов, вытирая вспотевший лоб. — Выпили с одним, покурили и разошлись, как в море корабли.
— Как выпили? Как разошлись? — не поверил Балясин.
Гуго де Пейро стоял у стола, где двое служек раскладывали пергаментные свитки. Он бросил раздраженный взгляд на Эскена.
— Очень просто. Выпили, покурили. Он говорит: «Карашо», и я ему: «Хорошо». Он мне улыбнулся и ручкой помахал.
— Слушаю.
— Они небось тоже за провиантом пришли, — сказал Леха Стира.
— Инспектор Пейро, — быстро начал Эскен, — я понимаю, сейчас не самый подходящий момент для разговора, но я завтра отправляюсь в Монфокон, у меня там неотложное дело, и это единственная возможность встретиться с вами.
— А что они, не люди, жрать не хотят? — усмехнулся Чудилин. — При оружии были?
Инспектор вскинул голову.
— С автоматом. А у меня — пистолет в кобуре, пока достанешь — он из тебя решето сделает, — говорил Глымов.
— Как же он стрелять не стал? — все еще не верил Балясин.
— Кто ты?
— Не стал. Автомат на землю положил и улыбался все время. А че у него там на уме — черт разберет, — ответил Глымов. — Ну-ка, Леха, налей, а то знобит меня чего-то…
— Эскен де Флойран, приор монфоконского прицептория, — ответил Эскен, немного озадаченный вопросом. Он был уверен, что инспектор его знает.
— Они там или ушли? — спросил Стира, откупоривая бутылку рома.
— Да-да, конечно, — рассеянно кивнул Гуго, разворачивая протянутый служкой свиток.
— Не знаю. Небось ушли… — Глымов вырвал бутылку из рук Лехи, стал пить прямо из горлышка. Оторвался, выдохнул и улыбнулся слабо. — Вся спина от страха мокрая, верите, нет?
Эскен заставил себя продолжать, хотя инспектор погрузился в чтение:
— Инспектор Пейро, я прошу вас помочь моему племяннику. В прошлом году его посвятили в рыцари. Он должен был вернуться в мой прицепторий, но его оставили в Париже. Это большая честь, но в последние годы число благородных мужей, желающих стать членами ордена, сильно уменьшилось. У меня мало людей, да и те в своем большинстве невежественны. К тому же племянник слезно просит взять его к себе. Он еще очень молод и скучает по родным. Я пришел просить вашего позволения вернуться ему в Монфокон. — Эскен озабоченно покачал головой. — Мне кажется, Мартин не совсем здоров. Его что-то тревожит, но он не решается рассказать.
Три полуторки колыхались на ухабистой дороге. В первой ехали сержант Толик и Савелий Цукерман.
Гуго прервал чтение. Второй служка протянул ему еще свиток, но он его не взял.
Хором пели:
— Мартин?
Все выше, и выше, и выше
Стремим мы полет наших птиц.
И в каждом пропеллере дышит
Спокойствие наших границ!
— Мартин де Флойран. Он мой племянник и…
— Извини, но я не могу уважить твою просьбу. Флойран нужен нам здесь, в этом прицептории. Твой Мартин — рыцарь, и обязан служить там, где ему назначено, как бы он ни скучал по дому Я ему объяснил это после посвящения. — Не скрывая раздражения, Гуго взял у служки пергамент и направился к двери.
Они перестали петь и разом захохотали. Потом сержант Толик пропел:
— Но, инспектор Пейро, — торопливо проговорил Эскен, — как я сказал, у меня очень мало рыцарей, чтобы должным образом защитить Монфокон. Мой племянник мог бы служить ордену и…
И с нами Ворошилов — первый красный офицер!
Сумеем кровь пролить за СССР!!
Гуго резко повернулся.
— Ну, ты хоть чпокнул ее или не чпокнул? — перестав петь, спросил Толик.
— Довольно. Мое решение окончательное. Мартин остается здесь.
— Когда, Толик? Всю ночь раненых разгружали…
Снаружи звонил колокол, собирая рыцарей на собрание капитула. Печально вздохнув, Эскен направился во двор. У входа в зал капитула образовалась толпа, и он решил зайти ненадолго в свою опочивальню в рыцарских покоях.
— Для этого и ехал? Ну ты — мудик! — Толик захохотал. — Мудила-а-а!
Там его ждал Мартин, стоя у окна. Когда дверь раскрылась, племянник резко развернулся, вгляделся в лицо Эскена и снова повернулся к окну.
— Он тебе отказал.
— Ладно, ты у нас умник! — обиделся Савелий. — Сам много баб чпокнул? Небось одну, и ту во сне!
Эскен подошел.
— Инспектор Пейро сказал, что ты ему здесь нужен, Мартин. Гордись — большая честь иметь наставником второго человека в Темпле. — Мартин молчал, и Эскен вздохнул. — Потерпи; возможно, со временем…
— У меня в штабе армии знаешь, какая красотуля ходит? Лейтенант! Шифровальщица! Влюблена в меня, как кошка!
— Пожалуйста, дядя, забери меня с собой завтра. Я не могу здесь оставаться.
— Не верю, — ответил Савелий и засмеялся.
Эскен беспомощно развел руками.
— Ну, поехали, я тебе ее покажу! — почти кричал Толик. — Мариной зовут! Брюнетка! Груди, знаешь какие! Мячи футбольные!
— Решение инспектора может отменить только великий магистр. — Он сжал плечи племянника. — Но в чем дело? Возможно, если бы ты объяснил, что это за…
— Не верю! — крутил головой Савелий и хохотал издевательски.
— Нет, — быстро проговорил Мартин и обвел глазами покои, как будто боялся, что кто-то может услышать. — Нет. Здесь не могу.
Гул самолетов возник неожиданно. Они вынырнули из-за кромки леса и пошли навстречу полуторкам, снижая высоту — звено «мессеров».
Колокол перестал звонить.
— Немцы! — крикнул Толик и, вцепившись в баранку, нажал на газ.
— Я приеду очень скоро. Мы встретимся где-нибудь в укромном месте и поговорим. — Эскен улыбнулся и потрепал племянника по плечу. — Хорошо, Мартин?
Деваться грузовикам было некуда. Дорога тянулась через поле, кругом — открытое пространство. Пулеметы застучали, пули взорвали фонтанчики земли перед полуторками и рядом с ними. «Мессеры» прошли над машинами на бреющем полете и ушли далеко назад.
Тот, помолчав, кивнул.
— Разворачиваются, суки! — оглянувшись, крикнул Савелий. — Что делать, Толик?!
— Вот и отлично. А сейчас я должен идти. — Он снова ободряюще улыбнулся и направился к двери.
Ананьи, Италия 7 сентября 1303 года от Р.Х.
— А я знаю?!
Ночь выдалась безлунная. Воины двигались по каменистой дороге, окутанные бархатным мраком. Стук копыт трех сотен коней приглушала густая пыль, однако скрыть звяканье сбруи и доспехов было невозможно. Оно эхом разносилось в тишине, и все были готовы к тому, что в любую минуту в городе на холме зазвонит колокол. Но их тревога оказалась напрасной. Ананьи окружали высокие стены, построенные еще римлянами и надежно защищавшие горожан от возмущавших тишину ночных звуков. Так что к воротам Туфоли заговорщики пришли незамеченными.
«Мессеры» действительно сделали широкий разворот и летели теперь навстречу грузовикам. Вновь застучали пулеметы. Брызнули осколки лобового стекла, пуля попала Толику прямо в лоб, и он ткнулся лицом в баранку. Машина вильнула в сторону и запрыгала по кочковатому полю. Савелия пуля ударила в грудь, он закричал, заваливаясь на мертвого сержанта. Полуторка проехала, подпрыгивая на кочках, метров двести и остановилась.
Вытянув шею, Ногаре наблюдал, как двое рыцарей, которых Скьяра Колонна послал вперед, подъехали к сводчатым воротам. Через короткое время один из них подал знак. Скьяра с улыбкой надел шлем и пришпорил коня. Увидев никем не охраняемые открытые ворота, люди облегченно перевели дух. Скьяра выхватил из консоли на стене факел и, вынув из стремени ногу, ударил деревянную створку. Ворота со скрипом раскрылись шире. Следом за ним в город вошла вся группа.
А рядом со второй полуторкой почти разом рванули две бомбы. Грузовик опрокинуло взрывной волной набок. Сперва загорелся деревянный кузов, потом запылала кабина. С визжанием выл двигатель, и бешено вращались колеса. Водитель выбрался из горящей кабины, побежал по полю, упал, закрыв голову руками.
Еще одна бомба взорвалась перед носом третьей полуторки. Шофер резко свернул с дороги, машина помчалась по полю, остановилась, и водитель, выпрыгнув из кабины, отбежал подальше и растянулся среди сухих кочек.
Здесь они перестали таиться. Скьяра хотел, чтобы городской люд знал, кто пришел и зачем. Перекрыв стук копыт, его голос разорвал тишину.
Тройка «мессеров» взмыла вверх и ушла в голубые небеса, и через несколько минут уже не слышно было даже гула моторов.
— Добрые люди Ананьи! Просыпайтесь! Вставайте! По повелению короля Франции мы пришли арестовать и увезти на суд еретика папу Бонифация!
Тогда водитель, молодой сержант, и усатый старшина лет сорока, вытащили из кабины мертвого Толика и Савелия Цукермана. Савелий тихо стонал. На груди расплылось темное кровавое пятно.
— Этот живой, — сказал усатый старшина. — Откуда он взялся-то?
Ставни и двери в палаццо нижнего города, многие из которых принадлежали кардиналам Священной коллегии, начали открываться. Простые горожане тоже просыпались и выходили, накинув плащи. Вслед за рыцарями размашистым шагом шли воины с шипящими факелами в руках, неожиданно превращая ночь в день. В небо с криками взлетали потревоженные птицы.
— Гляди, у него и ноги перебиты… вон кровища видна. Не дотянет, наверное. Ладно, потащили, — сказал сержант. Они подняли стонущего Савелия за руки и за ноги, понесли к стоящей в поле машине.
— Поднимайтесь! Просыпайтесь! Мы пришли арестовать еретика папу!
Майор Харченко с интересом разглядывал цветную этикетку на бутылке рома, потом достал из ящика стола стакан, налил, понюхал.
Как только стоявшие в дверях горожане поняли, что странное войско не намерено причинить им вреда, страх на их лицах сменило любопытство. Некоторые еще прятали под половицами золото и драгоценности, но большинство вышли на улицы, ошеломленно глазея на процессию рыцарей, выглядевшую подобно торжественному ходу на день Всех Святых. Скоро за неизвестными рыцарями последовал людской поток. Некоторые не успели переодеться и вышагивали в ночных рубашках. У церкви Скьяра рявкнул приказ, и несколько воинов ринулись, оттеснив в сторону испуганного священника. Минуту спустя на башне громко зазвонил колокол.
— И много там этого добра? — спросил Харченко Олега Булыгу, сидевшего напротив.
— Я там не был. Видел только, как они мешки притащили, яму выкопали… А вчера к вечеру они уже вчетвером туда ходили. Четыре здоровенных мешка приволокли. Солдатам тушенку выдавали, банки с сосисками, с фасолью… Галеты еще… ну, печенье такое… вкусное…
На востоке за черными холмами уже начало светлеть небо. Народ все прибывал. Райнальд оказался прав, подумал Уилл. Бонифаций действительно нажил здесь себе много врагов: кто был обижен за большие поборы, кто за отказ в какой-то просьбе, а кто припоминал, как один из племянников будущего папы дразнил его сына. Еще при подходе к Ананьи Ногаре повторил Уиллу и гвардейцам их задачу: держать папу подальше от Скьяры Колонна. Следить, чтобы его не убили.
— С сосисками? С фасолью? Галеты? — Харченко еще раз понюхал, выпил махом и задохнулся. — Крепкий какой, сволочь…
Уилл продолжал надеяться, что на обратном пути в Париж папу каким-то образом удастся освободить. При приближении ко дворцу он молился, надеясь увидеть облаченное в белые мантии войско, но ставни на всех окнах были закрыты. Скьяра свернул на рыночную площадь, где уже собралась большая толпа — тысяч пять, а может, и все шесть. Никто в Ананьи не желал пропустить такое важное событие.
Нашарил в ящике сухарь, захрустел. Потом закурил папиросу, откинулся на спинку стула, проговорил:
— Хорош напиток… забирает… От сучьи выродки! Нашли и — молчок!
В центре площади рядом с колодцем, окруженный десятком воинов, стоял высокий здоровяк с бородой в форме трезубца. Поверх кольчуги на нем красовался пурпурный плащ. И все его воины надели такие же плащи. Это был капитан папской гвардии Годфри Бусса.
— Говорят, они там немцев встретили, — сказал Булыга.
— Как это встретили? — вскинулся Харченко. — И что?
Райнальд спешился первым. За ним остальные. Уилл протиснулся, постаравшись оказаться позади Ногаре. Скьяра пришлось возвысить голос над шумом толпы.
— Не знаю. Леха Стира рассказывал. Говорит, ротный Глымов выпил с ними, и разошлись. Врет, наверное…
— Так, так, так… — забормотал Харченко. — Немцев встретили? Так они, наверное, тоже за продуктами туда наведывались… Выпили, значит? Задружились… так, так, так… Ротный командир Красной Армии с заклятым врагом выпивает, с оккупантом… так, так, так… Вот ты, милок, и сел на крючок… Э-эх, хорош ром, мать его! — Харченко налил еще. — На-ка, выпей, Булыга. Небось уже попробовал?
— Мы не видим света в окнах дворца. Папа во дворце?
— Попробовал.
Годфри повернул к нему мрачное лицо.
— Все равно выпей — заслужил. Ценная информация. — Харченко подвинул стакан к краю стола. — А потом сядешь и все подробно напишешь. С немцами выпивали! С фашистами! Ишь ты, какие шустрые, ну-ну…
Булыга взял стакан, тоже понюхал ром и выпил.
— Думаю, да. Мои гвардейцы вчера вечером надежно закрыли ворота. Правда, сейчас они почему-то не откликаются.
— А документы на тебя завтра же направлю в особый отдел армии. Вернут тебе погоны и звание, и пойдешь дальше воевать, как нормальный советский человек. Уразумел?
— Уразумел… Можно папироску?
— Ты думаешь, Бонифаций еще там? — подал голос Райнальд.
— Закуривай.
— Во дворце определенно есть люди. Но должно быть, папу предупредили, и он притаился. Наверное, донес кто-то из моих.
Медсестра Галя влетела в ординаторскую, где Света отбирала в коробку шприцы и скальпели.
— А кто его защищает? — спросил Ногаре.
— Светка, твоего хахаля привезли!
— Какого хахаля? — вздрогнула Света, сразу поняв, о ком идет речь.
— Оставшиеся верными гвардейцы. Там есть еще слуги, родственники, два кардинала. Большинство членов Священной коллегии находятся в Риме. Трех кардиналов, наших союзников, я предупредил, и они вчера покинули Ананьи.
— Ну, этого… Савелия! Весь в кровище! Ноги, грудь!
Молчавший все это время Скьяра неожиданно протиснулся к колодцу и взобрался на край.
Света выронила коробку, инструменты со звоном разлетелись по полу, и бросилась в операционную.
В операционной высокий, сутулый хирург с мощными волосатыми руками извлекал пули из располосованной груди Савелия. Со звонким стуком упала в никелированную чашку одна… вторая… третья…
— Люди Ананьи! — крикнул он в мгновенно затихшую толпу. — Я Скьяра Колонна, брат Пьетро и племянник Джакомо, кардиналов, незаконно смещенных узурпатором, называющим себя папой Бонифацием. На самом деле он еретик и богохульник.
— Хорошо его нашпиговали… — сказал хирург. — Сердце цело — будет жить солдат.
По толпе пронесся ропот. Родители поднимали детей на плечи, чтобы те могли получше рассмотреть.
Света и Галя заняли свои места возле операционного стола. Галя промокала марлей мокрый лоб хирурга, Света подавала ему инструменты.
— Мы явились сюда арестовать его именем короля Франции, но он заперся во дворце, чем подтвердил свою виновность. Добрые люди, помогите привести злодея к правосудию. Я обещаю раздать вам все сокровища из папских сундуков! Вы станете сегодня богатыми, о чем никогда даже не мечтали.
— Ладно, будем зашивать героя… Галя, бинты приготовь.
Наступившая затем тишина вскоре сменилась яростным ревом. Уилл чертыхнулся, наблюдая, как толпа ринулась к папскому дворцу, готовая снести ворота голыми руками. Скьяра спрыгнул с колодца и вскочил в седло, давая команду своим людям.
Галя торопливо вышла из операционной.
День тянулся. Солнце накаляло белые стены, за которыми располагались резиденция папы, дома его родственников и собор. Сзади отвесно возвышалась скалистая гора. Ворота дворца были по-прежнему заперты. Серьезно повредить их толпе не удалось, и больше туда никто не ломился. На земле у ворот валялись трупы. Молодая женщина лежала скорчившись у стены. Убившая ее стрела торчала из груди как черный восклицательный знак.
— Чего глаза мокрые? — бросил на Свету короткий взгляд хирург. — Жених, что ли?
События развивались стремительно. Весть о возможности ограбить папский дворец молниеносно разнеслась по городу, и на штурм ворот отовсюду хлынул народ. Горожане соперничали друге другом за право первыми завладеть богатствами папы. Они спотыкались, падали под ноги напирающей сзади толпы, не слушая яростных призывов Скьяры Колонна и Годфри Бусса. Остановил неуправляемую массу алчущих сокровищ людей только град стрел, обрушившийся с крепостной стены.
— Только утром расстались… — всхлипнула Света.
И тогда штурм сменился беспорядочным бегством. Первыми отошли конные рыцари, следом воины, подняв над головами щиты. Так что основную тяжесть ответной атаки защитников дворца приняли на себя безоружные и необученные жители Ананьи. Те, кому посчастливилось вовремя уйти, укрылись за площадью. Скьяра самообладания не потерял и быстро перегруппировал своих людей.
— А вечером снова встретились. Радуйся, что жить будет.
Когда рассвет окончательно вступил в свои права, громкий голос из-за стены потребовал объяснения причины вторжения. Ответить собрался Скьяра, но Ногаре его опередил. Ухватившись за возможность обрести контроль над ситуацией, он вышел на усыпанную мертвыми телами улицу без щита и оружия.
— По повелению короля Франции Филиппа Красивого, — выкрикнул министр, — Бонифаций подлежит аресту за ересь. Он должен покориться, и мы доставим его на суд в Париж.
— Я радуюсь… — Света шмыгнула носом под марлевой повязкой, из глаз потекли крупные слезы…
— Нам нужно время обсудить положение, — отозвался голос из-за стены.
— Мы будем ждать, когда отслужат Нонну,
[22] — ответил Скьяра, подъезжая к Ногаре. — Пусть к тому времени папа Бонифаций восстановит Джакомо и Пьетро Колонна в Священной коллегии. Затем передаст папскую казну кардиналам и отдастся во власть Франции.
Майор Харченко закончил свой доклад и выжидательно посмотрел на генерала Лыкова.
— Склад, говоришь? — с интересом переспросил генерал, глядя на карту, расстеленную на столе. — Где ж он находится?
Сейчас все ждали назначенного срока. Скьяра между тем послал воинов разведать район вокруг дворцовых стен, а озлобленные горожане, насчитывающие несколько тысяч, не думали разбредаться. Штурмовать дворец они теперь не отваживались, потеряв при первой атаке больше дюжины, но надежда обрести папские сокровища по-прежнему жгла душу. И в страстном желании разбогатеть, что совсем недавно им было торжественно обещано, люди с воплями ринулись по улицам Ананьи к палаццо кардиналов. Из нижнего города донеслись крики, затем потянуло дымом. Там начались погромы.
Начальник штаба Телятников привстал со стула и тоже наклонился над картой.
Наконец из-за стены сообщили ответ папы Бонифация. Он не покорится. Скьяра это не удивило, и он начал готовиться к штурму.
— Прибуду в батальон — все выясню, товарищ генерал. В особом отделе фронта я слышал разговоры, что где-то в этих местах находится, по данным разведки, стратегический склад продуктов для наступающих войск группы «Центр». Но где он находится, никто толком не знал.
Когда группа его воинов, прикрыв головы щитами, с огромным бревном направилась к воротам, один из гвардейцев спросил Ногаре:
— Интересно, интересно… — Лыков курил и смотрел на карту. — А он, значит, на нейтральной полосе?
— А почему все решили, будто папа во дворце? Если его предупредили о вторжении, он вполне мог сбежать.
— Его можно спокойно захватить, товарищ генерал. Штрафники туда два раза сходили, отоварились и спокойно вернулись, значит, он не охраняется. Вполне вероятно, что немецкое командование на этом участке фронта и не знает о существовании этого склада. Ведь его оборудовали, когда они наступали, значит, где-то осенью сорок первого. А теперь осень сорок третьего, и они отступают, и начальство у них здесь другое — вполне могут не знать.
— Вряд ли, — ответил министр, не отрывая взгляда от работающих тараном воинов. — Бусса уверен — у Бонифация не было возможности скрыться незамеченным. Будем надеяться, он еще там. Но в любом случае мы должны войти первыми.
— Интересно рассуждаешь, майор… логично… — сказал Телятников. — С продовольствием у нас шибко хреново. Для дивизии — просто манна небесная.
Со стены воинов у ворот обстреливали лучники. Одному стрела впилась в ногу. Он вскрикнул и повалился на землю. Другая ударила в плечо, и, наконец, третья его прикончила. На место погибшего тут же из укрытия ринулся другой воин. Лучники били метко, но они занимали позицию довольно далеко от ворот, и потому таран продолжал делать свое дело. Ворота качались и трещали.
— Если это стратегический склад, думаю, там продовольствия не на одну дивизию хватит.
— Мессир!
— Как мыслишь, Илья Григорьевич? — спросил начштаба.
Ногаре повернулся. К нему спешил гвардеец.
— А что, майор дело говорит. Захватить склад можно.
— Я был в отхожем месте, — сказал он, переводя дух, — и увидел воинов Колонна с той стороны, на холме за стеной.
— Надо согласовать со штабом и командующим армии, — сказал Телятников.
— Сколько их?
— Можно и согласовать. Операция местного значения. Управимся своими силами, — ответил Лыков.
— Человек примерно сорок.
— Штрафники внезапно захватывают склад, удерживают в течение нескольких суток, и за это время вывозим все запасы продовольствия, — предложил Харченко.
Ногаре быстро направился к Скьяре.
— Думаешь? — Начштаба все же в чем-то сомневался.
— Колонна, вы послали группу на ту сторону?
— Штрафники справятся. Там комбат новый — Головачев, разжалованный подполковник. Из кожи полезет, чтобы отличиться, — уверенно ответил майор.
Скьяра посмотрел на него, сузив глаза.
— Держи в курсе. — Генерал Лыков строго посмотрел на Харченко. — Твоя инициатива — ты и командуй операцией.
— Да. Они попытаются войти с тыла. Бусса считает, с той стороны ворота защищены слабее.
— Все будет в полном ажуре, товарищ генерал, — улыбнулся майор. — Будем ром пить и сосисками закусывать.
— А почему не сказали мне?
Из штаба комдива майор, не задерживаясь, отправился на позиции штрафников.
Итальянец помрачнел.
— Ты почему, блядь, сразу мне не доложил о складе?! — заорал он с порога на Головачева. — Под трибунал еще раз захотел?! Для тебя это будет последний раз, не понимаешь?!
— Вы позвали меня как воина. Вот я и делаю свое дело.