Глядя на портрет своего сына, она понимала, что у нее только одно желание: иметь собственного ребенка. Она бы согласилась быть бабушкой: ведь ей было шестьдесят. Если бы ее сын прожил подольше, он подарил бы ей внуков. Бог не захотел этого.
Она могла бы усыновить ребенка, и иногда она размышляла о этом. Но что кроется в приемном ребенке? Какую тайную историю он хранит в себе? Тем не менее она начала наводить справки. Ей сказали, что она слишком стара, чтобы брать на себя ответственность за воспитание ребенка. Но однажды она сидела в парикмахерской, сушила волосы под огромным феном и прочитала в журнале, что один профессор медицины творит чудо.
Он преодолел предельный возраст для женщин, которые хотят произвести на свет ребенка.
Для женщины это сообщение было открытием.
Несколько месяцев спустя ее фотография обошла первые страницы всех газет. Комментаторы высказывали по этому случаю как свои положительные, так и отрицательные взгляды. В шестьдесят лет стать матерью? Законно ли это?
Она была счастлива, как никогда прежде. Она поставила вторую рамку на письменный стол, с фотографией своего новорожденного сына.
В этом году несколько миллионов детей — двадцать? тридцать? — умерли от голода.
18
Когда придет тысячелетье за нынешним
тысячелетием вослед,
не будут люди больше к закону
Бога обращаться.
Они хотят как всадник жизнью управлять,
и выбирать дитя еще в утробах женщин,
и отмечать убийством тех, что стали нежеланны.
Каким же станет человек, себя вдруг Богом возомнивший?
Имеющие власть захватят лучшие наделы и самых лучших женщин,
а бедные и слабые — как скот.
Их хижины убогие станут им тюрьмой,
и страх, как яд, засядет в каждом сердце, его сжирая.
Как каждый, чье время пришло, этот старый мужчина считал дни, которые ему оставалось жить на белом свете. Он жалел, что ему так мало осталось. Он никому не выказывал своего страха, от которого мороз пробирал по коже, бросая то в жар, то в холод. Иногда ему казалось, что он с головой окунается в ледяную воду, и его начинала колотить дрожь.
Несколько лет назад он женился на молодой женщине, которую не любил. Что это была за любовь? У него было впечатление, что он должен был платить за свои небольшие желания слишком большими чувствами.
Иногда он спрашивал себя, могут ли страдания снова вернуть ему радость физического наслаждения. У него был панический страх перед импотенцией. Он наблюдал за своим телом, отмечая признаки старения, и с ужасом ждал новых.
Он старался несколько раз в неделю менять женщин, чтобы узнать, может ли его тело реагировать на них. Он был огорчен и напуган, когда установил, что он больше не может повелевать своим телом так, как ему хочется.
Это было для него как фильм ужасов. Он жил в далекой стране другого полушария. Он был богат и уважаем. Его любовь к женщинам была известна, и это казалось совершенно естественным. Он всегда жил, без преувеличения, как важный господин.
Он рискнул поведать о своих проблемах врачу. Что оставалось делать? Сначала врач улыбался. Кто мог бы себе всерьез представить, что есть чудодейственное средство против возраста? «Я могу оплатить все», — заявлял старик. «Вы хотите заключить договор с дьяволом?» — спросил врач.
Тихим голосом он добавил, что некоторые медикаменты и фармацевтические товары содержат человеческий спинной мозг. Но при этом надо соблюдать строжайшую осторожность, ибо это секретно и незаконно. Откуда берут спинной мозг здоровых людей? Никто этого не знает, никто этого не хочет знать. Согласен ли он, ведь это очень дорогое удовольствие? Старик был согласен. Вскоре после этого он умер от отравления по неизвестной причине.
Ежегодно в мире исчезают несколько тысяч людей, в большинстве случаев это бедняки и даже дети — в стране этого старика.
19
Когда придет тысячелетье за нынешним
тысячелетием вослед,
возникнет темный и секретный порядок уложений,
в котором основным законом будет ненависть
и яд — оружием.
Ему потребно будет золото в количествах неисчислимых
и власть на всей земле.
Служители его соединятся кровавым поцелуем.
Праведники и немощный люд познают жизнь
по страшному тому закону.
Сильные мира сего будут на службе его,
единственный закон признает тот порядок, который сам
украдкой сочинит, и яд проникнет даже в церковь,
а мир пойдет вперед со скорпионом
под стелькой башмака.
Мужчины подошли друг к другу, обнялись и на некоторое время так и застыли. Потом сели за стол друг напротив друга, положили на него руки и начали разговор.
Это были одетые в черное мужчины в белых рубашках. Они были несколько полноваты, и их можно было бы принять за оптовых торговцев, которые говорят о своих делах — о продаже скота или фруктов.
Время от времени они передавали друг другу маленькие листочки бумаги, на которых неразборчиво записывали какие-то цифры, имена и телефонные номера.
Они долго говорили друг с другом, потом встряхнули головами и вместе пошли к двери из большого зала, в котором они провели больше часа.
Они открыли двери, и вошли несколько человек, один за другим. Они тоже были одеты в черное, с почтением глядели на мужчин, пожимали им руки и склонялись в знак своего глубокого уважения. Они все на самом деле были людьми весьма уважаемыми.
Среди них были три депутата, два банкира, сенатор, три предпринимателя из строительной отрасли, нотариус и тот, кто получил доплату за социальный заказ и теперь заботился о решении проблем с водой и вывозе мусора в нескольких городах на юге.
«Наш торговый комитет в сборе, — сказал один из двух мужчин, — и, господа, вы являетесь его действительными членами. И теперь пришло время посмотреть на все с другой точки зрения».
Товар, который можно было трогать только в лайковых перчатках, прибыл. В валюте этой страны он стоил миллиарды, миллионы в долларах. Его нужно было сбыть. Доходы будут поступать в мелких купюрах, деньги будет нужно «отмывать».
По этому поводу и собрался торговый комитет. Какие работы? Какой банк? Какой оборот?
«Есть, однако, судьи, — сказал один из депутатов, — которые всюду суют свой нос».
«Вот его-то мы им и отрежем», — ответил один из двух мужчин.
Все рассмеялись.
20
Когда придет тысячелетье за нынешним
тысячелетием вослед,
многие будут сидеть с руками,
связанными крепко,
или с пустыми глазницами ходить по кругу,
не зная, зачем и куда.
У них не станет кузниц,
где раньше ковали железо,
не станет полей, где они могли бы пахать.
Они как злак, не давший колоса —
беспутный, голый,
униженный и безнадежный,
и стар и млад, и часто без жилья,
останется им лишь одно леченье — начать войну.
Но для начала побьют они друг друга обоюдно
и все возненавидят жизнь.
Улица маленького городка казалась бесконечной, и никто не знал, почему она начиналась именно в конце поля. Возможно, она должна была начинаться повыше и заканчиваться внизу. Но она была такой, как была: улица, которая шла под гору, а по обеим ее сторонам стояли дома, а за каждым домом был сад.
И потом — тишина. Пустая улица, и в конце — остроконечный холм с крутыми склонами. Он мог быть из угольной пыли. Он мог быть из шлака железной руды, побывавшей в плавильных печах. Этим уже никто не интересовался. Трава росла на этом искусственном холме, о котором некоторые говорили, что он еще тлеет и огонь съедает его изнутри. Поэтому на нем росли даже неизвестные тропические растения.
Вот раньше, говорил мужчина... И это «раньше» было всего пять лет назад. Раньше улица жила. Женщины стояли перед домами. Семьи приезжали из южных районов и устраивались здесь, некоторые даже больше тридцати лет назад. И все же они сохранили привычку жить на улице, пока позволяет погода.
Дети кружили стайками. По воскресеньям кафе подолгу были открыты, хотя уже на другое утро людям снова нужно было идти в забой добывать руду или уголь.
Теперь дороги были разбитыми, на них стояла вода, разлилась огромными черными лужами. Окна домов были заколочены досками, на их фасадах выступили зеленые пятна селитры.
Это было как чесотка, и не было никого, чтобы вылечить эту болезнь.
Иногда по субботам или воскресеньям несколько мужчин с семьями приходили прогуляться в этом мертвом маленьком городе. Они никогда не оставались здесь надолго, атмосфера все-таки была гнетущей. Город был похож на кладбище, здесь та же тишина, которая заглушает порывы ветра, когда он проскальзывает между стенами домов, как между крестами могил.
Часто один из мужчин восклицал: «Черт побери, мы трудились очень тяжело, но это был наш дом. И они закрыли шахту, хотя угля здесь еще очень много. Теперь они импортируют его из другого конца света, а нам приходится сидеть сложа руки, как старикам».
Но в забоях в Польше или в Чили работают мужчины — и иногда дети — за несколько жалких грошей. Но когда-то это все-таки закончится — или нет?
21
Когда придет тысячелетье за нынешним
тысячелетием вослед,
болезни водные, болезни неба и земли
настигнут человека и сразят его.
Он станет думать и о том, что сам разрушил,
и снова строить и хранить, что целое осталось.
Страшиться он будет тех дней,
что дальше предстоят.
Но будет поздно —
сетью плотною пустынь затянет землю, и
вода уйдет так глубоко, что в страшный час
все разорвет собой, нахлынет как потоп,
лишит всю землю завтрашнего дня, и
воздух разорвет тела у самых слабых.
Все были согласны. Бургомистр, хозяева земельного участка, предприниматели и даже строительные инженеры. И покупатели этого участка на берегу реки, уложенной в бетонное русло, были в восторге. Дети смогут играть в реке, и вид из домов, которые еще не построены, но уже есть в проекте, был великолепный. Дальше внизу видны старый римский мост и тысячелетние арки.
Когда проект по использованию этого участка был вывешен в ратуше, как положено, о своем желании заявил один человек. Это был мужчина, которого называли «поэтом» или «сумасшедшим», в зависимости от того, верили ему или нет. Он жил в доме высоко наверху на горе, поросшей оливковыми деревьями. Он всегда отказывался продавать этот участок земли, с древних времен принадлежавший его семье. Он выиграл несколько процессов против общины, которая хотела отобрать у него участок, чтобы на этом месте построить шикарные квартиры с видом на горы и равнину. Он совершенно один вставал перед ратушей с мегафоном в руках. Обычно в базарный день. Он заявлял, что река может выйти из берегов и смыть дома, которые хотят там построить. Но кто станет слушать сумасшедшего поэта? Заказы были размещены, план использования участка сверстан. И голос поэта потерялся в шуме бульдозера, взрывающего землю.
Через три года дома были готовы и распроданы. Поэт, по-прежнему в одиночку протестующий и распространяющий листовки, никому не давал покоя, так как новые дома были облицованы кирпичом, а это было видно из его окна и затрагивало интересы поэта тем, что снижало стоимость его собственного земельного надела. Завистливый, эгоистичный, тщеславный, реакционный. После его смерти, думал каждый, община наконец сможет воплотить в жизнь свои большие проекты, поскольку поэт наследников не имел.
Наступила та дождливая осень. Потом зима с ливнями. Однажды ночью дождь, смешанный с градом, накрыл всю местность своим черным пальто. И ручейки превратились в бушующие потоки, выворачивающие на своем пути с гор в равнину деревья и насыпи, бетонные сваи и сминающие дома, как картонные коробки. Во всем обвинили погоду.
Поэт сказал: это человек виноват, и деньги виноваты. Но кто станет слушать сумасшедшего старика?
22
Когда придет тысячелетье за нынешним
тысячелетием вослед,
во многих тех местах, где землю сотрясет,
все города погибнут,
уйдя под землю.
Все, что без совета мудрых построено когда-то, —
все будет снесено.
Ил с грязью погребет селенья,
земля разверзнется
под новыми дворцами.
Но человек, гордыней одержимый,
упрям и твердолоб,
не будет слышать то предупрежденье, посланье от Земли,
как вновь и вновь она к нему взывает.
И новые пожары разрушат новый Рим,
и бедняки и варвары разграбят, несмотря
на легионы, покинутые замки.
Город был отражением мира, этаким сияющим и гордым Вавилоном. Экскурсовод, который вел за собой группу туристов, во всеуслышание заявил, что никогда прежде люди не строили таких замечательных городов. Еще сотню лет назад это был Город Мечты. Там создавались картины, которыми наслаждались сотни миллионов людей. В их умах представали живые ландшафты, которых нигде и никогда невозможно увидеть, они казались себе героями, которыми никогда не были, они любили женщин, о которых даже не решались мечтать. Они были так близко, что казалось, они держат их в своих руках, если их молча обнимали надоевшие жены.
Видения создали город. Смотрите, смелые люди. Город пересекали шоссе, деля его на части. На холмах стояли дома героев и богинь, окруженные парками и высокими стенами. Это был город, образ которого не сможет нарисовать даже буйная фантазия, город сказок и волшебных игр, сам он существовал в действительности.
Коснитесь его мостовых! Рассмотрите на асфальте следы ног этих полубогов, прочтите их имена. Здесь живут боги этой эпохи. Без них вы ничто. Со времен Гомера не было создано ничего более великого. Этот город — Олимп, и он — Вавилон.
Кто-нибудь обязательно задавал вопрос о разломе, о провале, который существовал под городом. Экскурсовод пожимал плечами. Наверное, через тысячу лет что-нибудь и произойдет. Но этот город существует вечно, как мечты, которые рождаются в нем. Это — мифология мира, который здесь создается. И ничто не может разрушить их.
Еще в то время, когда экскурсовод не закончил говорить, все внезапно услышали вой сирены. В одном из кварталов города разъяренные жители устраивали пожары. Какой коварный Нерон дат приказ опустошить город? Одни из бунтарей стреляли, другие били витрины и кучами уносили из магазинов то, что попалось под руку.
На улицы вышли армейские подразделения. В камуфляжной одежде, оружие в боевом положении, шлемы на головах, солдаты шли навстречу толпе.
«Это конец Вавилона!» — кричал кто-то. «Рим горит!» — орал другой.
Чуть позднее земля содрогнулась, отчего возникли новые пожары, охватившие виллы богов.
Страх застыл на людских лицах. Была ли эта трещина в земной коре или она прошла через общество?
Это было как бумеранг, ударивший в гордое лицо человека, возомнившего себя богом.
23
Когда придет тысячелетье за нынешним
тысячелетием вослед,
луч Солнца опалит всю землю
и воздух не сможет больше от огня его укрыть
людей, останется лишь только занавес дырявый,
и свет сжигающий разъест глаза и кожу.
Море вспенится кипящею водою,
города и реки собою покроет,
уйдут под воду даже континенты, а люди убегут на горы
и там, начав плодиться,
совсем забудут, что произошло.
Путешественник прочитал описание местности. Оно было составлено первооткрывателями. Они описывали мягкий склон, поросший высокой травой, склоняющейся к земле под порывами ветра. При низком солнце это выглядело как морская поверхность. Вокруг деревьев было много тени. В те времена здесь можно было увидеть больших хищных животных, над головами которых кружили хищные птицы с голыми шеями.
Разводя в лесу огонь, крестьяне выжигали просеки, на которых высаживали пшено и сорго. Дети играли голышом, а женщины сидели на корточках на земле, закутав свои смазанные маслом тела в яркие куски ткани. Когда мужчины заканчивали посев или сбор урожая, они уходили в высокую траву на охоту. Добытую дичь они несли на своих плечах, привязав ее ноги к толстой ветви. Такой была их жизнь.
Путешественник склонился к иллюминатору в самолете, принесшем его сюда, в эту местность, которую он знал из старых описаний, чтобы разглядеть ландшафт за бортом. Он ничего не узнал. Земля была серой, желтой и красной, как будто отхлынуло море высокой травы. Он увидел улицы и редкий лесок. Деревни были пусты, а на горизонте он заметил большой город с огромным трущобным кварталом на окраине, домишки в котором прилепились один к другому. Самолет пролетал над ними. Он увидел толпы людей, машины, облака пыли, а вдали в небо поднимались дворцы правительства с белыми фасадами из мрамора, охраняемые солдатами в форме леопардовой раскраски, виллы государственных и прочих высокопоставленных лиц.
Когда через несколько дней прошелся пешком по этой местности, знакомой ему по книгам и собственным фантазиям, он всюду видел только голый кроваво-красный камень. Земля была мертва и бесплодна. Ото всего другого остались только скелеты хижин, краснозем, твердая тропическая земля кирпичного цвета, кое-где изуродованная взрывами. Деревья засохли и отбрасывали на землю только свою мертвую тень.
Путешественник возвратился в город и долго бродил его пыльными улицами. Дети продавали всякую мелочь. Подошла проститутка с неприкрытой грудью. Мужчины курили или играли, бросая маленькие кубики-кости на грязный песок. Ветер приносил запахи разложения. Больницы не вмещали всех тех, кто заразился вирусом.
Он подумал о том, что человек сам заразил землю и что теперь их общая доля — вместе влачить жалкое существование.
24
Когда придет тысячелетье за нынешним
тысячелетием вослед,
научатся люди будить видимость жизни.
Смысл ее будет запутан ими, и захотят они
тронуть то, чего нет в природе,
захотят пойти путями, которые, как мираж,
только глазами смогут увидеть,
и сон они поймут как явь.
Но не сможет человек различать больше
то, что есть, и то, чего нет,
потеряют себя в запутанных лабиринтах
те, кто научится будить видимость жизни,
правоверных обманут,
и многие люди станут
хуже подлых собак.
Это считалось игрой. Мужчине надели на голову шлем, который закрыл лоб и глаза. В руке он держал пульт дистанционного управления. Укрепленные на теле электроды были соединены с проводами и радиопередатчиком. Потом мужчина получил короткое разъяснение. Он должен был нажимать кнопку, и тогда он сможет управлять тем, что он хочет видеть и чувствовать.
На огромном экране, видном всем зрителям с их мест, показался силуэт молодой женщины, на которой тоже был шлем, а тело, как и у мужчины, снабжено несколькими электродами. «Они будут любить друг друга», — объявил ведущий.
Это был странный, полный страсти и бесстыдный танец. Хотя они были удалены на несколько сотен километров, мужчина и женщина обнимались и прижимались друг к другу. При этом они не держали в руках ничего, кроме пустоты и воздуха, но им казалось, что они касаются тела. «Виртуальная любовь», — прокомментировал ведущий, в то время как изогнутые тела обоих любовников, казалось, достигали пика наслаждения.
Зрители аплодировали в экстазе, некоторые вскочили и предлагали свои услуги на сцене. Они тоже хотели пережить эти представляемые ощущения, возникающие ниоткуда, показавшиеся им такими сильными и настоящими.
Но ведущий выбрал уже своих кандидатов. На экране появился сильный мужчина, па котором, как и на исчезнувшей теперь молодой девушке, был шлем. На сцене обвешивался датчиками второй участник игры.
«А теперь мы испытаем дуэль, войну. И она будет беспощадной», — сказал ведущий.
Он включил радиопередатчик, и новый танец начался. Мужчина на экране пританцовывал туда-сюда. Кандидат на победу, стоявший на сцене, с искаженным лицом пытался уклоняться от ударов, которые, как ему казалось, наносит противник.
Он реагировал тем, что дико жал на кнопки пульта. В зале теперь стояла гробовая тишина, и чувствовалось, как у людей растет чувство страха.
«Они борются и убивают на расстоянии, — повторил ведущий. — Но это все-таки только пародия, так сказать, электронная игра на координацию движений. После виртуальной любви — виртуальная война». Внезапно человек на сцене упал. Все зрители в зале встали и вытянули шеи, чтобы увидеть виртуальную агонию. «Мы заканчиваем наш бой», — сказал ведущий. Но проигравший игрок больше не поднялся.
25
Когда придет тысячелетье за нынешним
тысячелетием вослед,
вырвутся звери, что Ной
брал с собою в ковчег,
из рук человека,
изменившего тварей по воле своей.
Но кто станет думать об их
напрасных мученьях?
Человек будет волен сделать все сущее так, как
он того хочет, и попутно убьет он бесчисленно их.
Кем станет человек,
законы жизни изменивший,
смешавший существо живое
в один комочек глины?
Дитя ли Бога он, ему подобный,
или отродье черта?
Полон ужаса, он вошел в зал.
Дверь за ним снова закрыли, и теперь его окружала слишком накаленная атмосфера. В помещении горели лампы, излучающие фиолетовый свет.
От пола до потолка высились ряды маленьких зарешеченных клеток. Ими был полон весь зал, их были тысячи. Запах был такой, как в некоторых больницах, если там есть операционные залы. Чувствовалась смесь химических и биологических запахов, хлора и экскрементов. Звучала музыка из динамиков, которые были спрятаны над металлическим потолком.
До этого момента мужчина еще не видел животных, но, пройдя несколько шагов, он заметил их, втиснутых в свои маленькие ячейки, в которых они не могли даже пошевелиться.
С регулярной периодичностью прямо перед их мордами падали разноцветные зерна, так что они не должны были делать лишних движений для еды, и не съесть тоже было совсем невозможно. Были ли это куры, утки или гуси? Мужчина забыл, что ему говорили до этого, так сильны были его чувства и беспокойство.
Он никогда не проявлял большого интереса к животным. В детстве у него дома были две кошки, но воспоминание о них осталось очень слабое. Эти аристократические ленивцы целыми днями спали да лежали, и начинали подавать голос, только когда проголодаются.
В этом случае было нечто другое. Прежде чем войти в этот зал, он ходил по забойной камере, где посредством электрического разряда убивают животных, а потом в помещение, где производилась так называемая «подготовка продукта»: там животные лишались шкур и перьев. Вися на направляющих, они поступают в огромные пылесосы. Через несколько секунд они появляются голыми, с отрезанными наполовину ногами и вытянутыми шеями. В следующих машинах им удаляют внутренности. Их моют и сушат, и вот — единственное вмешательство человеческой руки — их поворачивают с боку на бок: женщины проверяют, имеют ли они свежий вид. Последняя машина снабжает их полоской бумаги.
В первый раз мужчина сказал сам себе, что есть единство жизни. Идея казалась ему странной, но она захватила его.
Он чувствовал себя солидарным с этими животными. И дал клятву жить в будущем по вегетериански.
Потом у него было впечатление, что однажды жизнь отомстит людям, которые так относятся к другим живым существам. Он стал думать о тюрьмах, лагерях и спешно покинул зал.
26
Когда придет тысячелетье за нынешним
тысячелетием вослед,
то нужно бояться за дитя человечье —
безнадежность с отравой будут ждать его с нетерпеньем.
Каждый станет думать только о себе,
и ни о ком другом и не о жизни бренной,
но гнать за это будут, и потом
станет и тело предметом продажи.
Все ж тому, кто сбережется, —
угроза будет дух свой не сберечь и мертвый заиметь.
Он будет жить в игре и фальши и верить в них,
поскольку Мастера нет рядом —
того, кто научить обязан надеяться и жить.
Мальчику со светлыми волосами было едва десять лет. На взгляд, темноволосый был даже еще меньше, и когда полицейский стал допрашивать его, он отвечал только невнятным ворчанием и пожиманием плечами. Это было невозможно, точно определить его возраст.
Только когда позже нашлись его родители, то узнали, что несколько дней назад ему исполнилось девять лет. Выглядел он еще меньше, потому что был очень слаб.
Во время допросов в комиссариате казалось, что эти двое не слышат ни одного вопроса. Через стеклянную перегородку они с любопытством смотрели на экран монитора, который висел в соседней комнате на стене и показывал, что видят камеры наблюдения по обеим сторонам от входной двери.
Может быть, это навело одного из полицейских на мысль поговорить с ними о телесериалах? Он спросил, что дети чаще всего смотрят по телевизору. Сначала они молчали и переглядывались. Потом оба начали говорить одновременно, называя имена героев, убийц, марки оружия — вспоминали все, что впитывают в себя с самого утра, только проснувшись в шесть тридцать, и до самого вечера, когда они ложатся спать часов в одиннадцать. «А что же со школой?» — спросил полицейский. Школа — дрянь, все там кругом абсолютные идиоты, отвечали они в один голос. Ходят ли они туда? Когда как. Собственно, должны бы. В этот момент у них вырвалась усмешка. В школе, и ребята этого не отрицали, они украли приставки для видеоигр и два магнитофона.
Потом допросили родителей. Семьи жили в однокомнатных квартирах, и у одного, и у другого отцы и матери были безработными. При социальных учреждениях они выстаивали в длинных очередях, чтобы получить талоны на еду. Потом они шли домой, потому что на улице было холодно. Слава Богу, у них хотя бы был телевизор. Если бы он вышел из строя, то они были бы готовы сломать себе руку или продать почку, чтобы купить новый. Как можно жить без телевизора?
Жизнь похуже, чем у животных.
Способны ли молодые звери мучить других, таких же молодых? — спросил себя полицейский.
Молодые люди на это способны.
27
Когда придет тысячелетье за нынешним
тысячелетием вослед,
человек станет думать о Боге, хотя
являться он будет лишь при рожденье,
гонимый ревностью и злостью.
И все ж рука его сильна той властью,
которой наделен и захватил.
Как Прометей слепой, крушить
он будет все вокруг себя.
В душе он карлик будет оставаться, но
с силой великана,
шагать вперед шагами великана, не ведая,
который выбрать путь.
Голова его будет тяжелой от знанья,
но не поймет, зачем живет и гибнет.
Он будет, как помешанный, размахивать руками
и, как ребенок, жалобно пищать.