— Можно? — раздался глуховатый голос.
— Входите, только ненадолго и… — сестра поднесла палец к губам, — в общем, сами понимаете.
Вошел Сорокин. Из коротких рукавов халата выглядывали красные, натруженные руки, в которых он держал какой-то кулек.
— Здравствуй, моряк.
Нахимов улыбнулся и хотел поздороваться, но получилось что-то шипящее и нечленораздельное.
— Ты молчи, молчи. Крепко тебя садануло, ну да на нас заживает быстро. А говорить не надо. Помню, в восемнадцатом, когда попал в госпиталь, доктора тоже молчать велели, так я петь про себя научился, лежу, бывало, и пою, да так здорово. Вот и ты пой, но молча. Про свои сундуки-рундуки. — Сорокин сел на край кровати. — Да, к фамильному ордену тебя представили, Нахимова. Кто он тебе? Прадед, что ли? — Сорокин хитровато сощурился. — Сам адмирал Кузнецов интересовался, как у тебя дела.
— Все. Заканчивайте. — Сестра строго посмотрела на замполита. — Спать ему надо.
— Ну, поправляйся. — Сорокин потрепал лейтенанта по щеке и вышел. В коридоре он остановился и оглянулся на дверь палаты. — Вот тебе и «пятнадцать человек на сундук мертвеца»…
О. Туманов
ГОЛУБОЙ КРЕЙСЕР
Из рассказов водолаза
Над Новороссийском стояло жаркое лето сорокового года. На рейде покачивались «иностранцы», ожидая своей очереди под погрузку. Деловито дымили трубы цементных заводов.
Мальчишки-чистильщики носились по пыльным от цемента улицам, выбивали сапожными щетками дробь по ящикам, выкрикивая ими же сочиненную прибаутку:
Чистим, блистим, полируем всем рабочим и буржуям!
Берем с рабочего пятак, а с буржуя — четвертак!
Они устраивали прохожим засады, набрасывались на их ботинки, как стая оголодавших воробьев на корку хлеба. А окончив чистить, кидали на ботинок вконец ошалевшего клиента горсть пыли и, смахивая ее щеткой, приговаривали:
Ни пыль, ни вода не пристанут никогда!
Пацаны-ныряльщики готовились к приходу теплохода «Грузия», чтобы начать свой подводный спектакль. Пассажиры, развлекаясь, бросают в море монетки, а мальчишки, перевернувшись под водой на спину, ловят их ртом. Вечером на вырученные за день деньги они устроят пир из газировки с двойным сиропом и дешевых мясокомбинатских пирожков.
Солнце оседлало Колдун-гору. Разомлевшее от жары, покрытое солнечными дорожками, багровело море. Оно тихо вздыхало и что-то быстро-быстро говорило, набегая волной на прибрежную гальку. Позванивая на поворотах, уставшие за день бегать, медленно ползли в гору трамваи с гроздьями висящих по бокам пассажиров. Рабочий день кончился. Новороссийск готовился к субботнему вечеру.
Первым его увидел пацан-ныряльщик, сидевший на дереве. Он сбрасывал дружкам вниз сладкие стручки акации. Пацан застыл на суку и обалдело заморгал глазами. Из-за горизонта появился и стремительно понесся к порту голубой корабль.
Мальчишки, родившиеся и выросшие у моря, чуть не с пеленок носят тельняшку и также с пеленок ни на минуту не сомневаются в том, что со временем облачатся в клеш, синюю форменку с гюйсом и бескозырку. Они великолепно владеют «семафором», передают морякам стоящих на рейде кораблей приветы от их знакомых девушек, знают наизусть типы и названия кораблей, разбираются в них не хуже любого сигнальщика.
Сейчас, высасывая из стручков сладкий сок, они даже и не подозревали, что пройдет не так уж много времени и, надев морскую форму, они примут на себя вместе с отцами бремя самой тяжелой и кровавой войны в истории человечества. Примут, выстоят и победят.
Но это будет несколько лет спустя, а сейчас… Сидевший на дереве пацан мог поклясться чем угодно, что корабль, входящий в порт, он видел впервые. Он кубарем свалился с дерева.
— Ребя… Ребя… — боясь ошибиться, робко пробормотал он. — Голубой крейсер!
— Ты что, спятил? Может, скажешь, красный?!
— Да нет, голубой. Клянусь! В бухту входит…
— Забожись!
Пацан заколебался. Но вдруг решительно, точно убеждая самого себя, выкрикнул:
— Да сидеть мне всю жизнь на Батайском семафоре!
Почему именно на Батайском, никто не знал. Но клятва считалась страшной, и приятели ринулись к деревьям, спеша занять самое высокое место.
В бухту входил корабль, похожий на сновиденье. Голубой корабль! Мальчишки помнили легко режущие форштевнями воду «Ворошилов», «Червону Украину», «Красный Кавказ» и «Красный Крым». Но этот, идущий с такой скоростью, что развевающаяся по бокам форштевня водяная грива закрывает почти весь полубак, они видели впервые. Трубы и мачты его слегка откинуты назад. Острая носовая часть и «зализанные» обводы высокого полубака, окутанные пеной и брызгами разрезаемой волны, подчеркивали стремительность корабля. Над палубой стлались орудийные башни и торпедные аппараты. А какой цвет! Не серо-стальной, шаровый, как у всех в эскадре, а с голубым оттенком…
Пацанва, скатившись с деревьев, бросилась в порт, забыв обо всем на свете. Задыхаясь от восторга и быстрого бега, побледневшие, с вытянутыми от волнения лицами, на вопросы встречных они, не останавливаясь, выпаливали:
— Голубой крейсер! Голубой крейсер!
— Где?
— В порт входит! — Мелькали пятки, поднимая клубы густой жирной цементной пыли.
Когда они ворвались на мол, корабль уже подходил к стенке. Будто разрезанная и вывороченная плугом поднималась из-под форштевня волна и, отвалившись от корпуса, хрусталем рассыпалась по разомлевшей глади моря. Сквозь пену и брызги светились до блеска надраенные буквы «Ташкент». Но почему-то это название корабля никак не отозвалось в ребячьих душах. Сердце приняло и поверило в «Голубой крейсер». И, как это часто бывает, за пацанами взрослые, а потом и весь флот нарекли его полюбившимся сердцу именем «Голубой крейсер».
Флот пополнился новой боевой единицей. Лидер «Ташкент» имел крейсерское вооружение и развивал скорость, равную скорости тогдашнего курьерского поезда — восьмидесяти километрам.
Увидев его на подходе к бухте, пацаны неизменно бросали все свои дела и неслись в порт, задыхаясь, падая и в кровь сбивая коленки, чтобы первыми приветствовать любимца при швартовке, а если повезет, то и принять чалку. Даже видавшие виды невозмутимые портовые грузчики, свалив со спины ношу и прикрыв рукой глаза от солнца, любовались голубым красавцем, поднимающим за кормой пенные буруны.
— Лиха посудина, — говорил старшой, доставая кисет. Они закуривали, каждый по-своему выражая восхищение.
— Шо надо!
— Як конь!
— Сам ты конь… — затягиваясь терпким, берущим за печенку самосадом, говорил третий.
— Так я ж…
— Оно и видать, шо ты!.. То ж красота!.. Зрелище! Сказать мало!.. А ты — конь… — подняв не разгибающийся указательный палец, изрекал грузчик.
Старшой, сплюнув на ладонь и потушив о нее цигарку — а то и до пожара недалеко — прекращал затянувшиеся смотрины:
— Кончай ночевать!
Война ворвалась на нашу землю, окрашивая Черное море отсветом пожарищ. Замолк ребячий смех. Не стало слышно барабанной дроби сапожных щеток юных чистильщиков, перестали трещать под ногами мальчишек сучья акаций. Теперь мальчишки, еще не успевшие войти в мужскую силу, сгибались под тяжестью снарядных гильз на заводе «Красный двигатель». По ночам неслышными тенями они заполняли крыши, сбрасывали на землю немецкие зажигалки, а утром снова вырастали у токарных станков. Многим из них суждено будет пополнить экипажи кораблей Черноморской эскадры, стать мотористами, рулевыми, сигнальщиками, водолазами.
Жил напряженной трудовой солдатской жизнью и лидер «Ташкент». Его дерзкие, не поддающиеся по своей смелости описанию рейды принесли лидеру новую, теперь уже боевую славу — славу легендарного корабля Черноморской эскадры. Вместе с заходящим солнцем каждый вечер «Ташкент» покидал Новороссийскую бухту и исчезал за горизонтом. Ночью он вырастал у берегов Крыма и обрушивал шквальный огонь на батареи противника, сея смерть и страх. Затем заходил в Севастополь, грузил на борт раненых и утром на рассвете как ни в чем не бывало возвращался в Новороссийск. Фашисты организовали специальные эскадрильи самолетов-торпедоносцев, охотившихся только за «Ташкентом». Но отвага и умение команды хранили его, спасая и помогая выйти невредимым, казалось, из самых безвыходных положений.
27 июня 1942 года «Ташкент» возвращался из очередного похода, имея на борту раненых, женщин, детей и бесценное творение русской живописи — Севастопольскую панораму, свернутую в рулон. На командирском мостике стоял смуглый, небольшого роста, будто вросший в палубу, скуластый командир корабля капитан третьего ранга Ерошенко. На нем парадный китель с орденом. И комиссар Коновалов сменил хлопчатобумажный китель на парадный.
С незапамятных времен на русском флоте уж так повелось — перед решительным боем надевать форму первого срока. Откуда знает матрос, что именно сегодня будет этот бой? Предчувствие?.. Опыт?.. Вряд ли кто сможет ответить на этот вопрос. Так и сейчас. Никто не отдавал приказа, но вся команда «Ташкента» в парадном.
— Воздух! — пушечным выстрелом прозвучал голос наблюдающего.
Из-за солнца вываливались один за другим фашистские торпедоносцы. Эфир заполонили истошные крики немецких летчиков:
— «Ташкент» обнаружен! «Ташкент» обнаружен!
— Приказ всем эскадрильям следовать в квадрат…
— Крейсер не должен уйти!
На телеграфе «Полный вперед!». Корабль рванулся…
Отделяясь от солнечных дорожек, один за другим пытаются прорваться сквозь шквальный огонь зениток торпедоносцы. Первые торпеды прошли за кормой.
— Заходить от солнца! Заходить от солнца! — вопят по радио голоса немецких ведущих.
Турбины корабля надрываются, сотрясая корпус. Зенитки раскалились. Расчеты обжигают ладони о стволы. Лидер шарахается из стороны в сторону. Торпеды, вспенивая воду, проскакивают мимо. Вот, наконец, и последняя, прочертив поверхность моря, пропала.
Передышка? Нет! Без обычного интервала на смену торпедоносцам появляются, заваливаясь в пике, «юнкерсы».
— Правый входит в пике! — срываясь на фальцет, кричит наблюдающий лейтенант Фельдман.
— Лево на борт!
— Левый подходит к точке пикирования! — перекрывая вой «юнкерсов», с другого крыла мостика докладывает густым хриплым голосом Балмасов.
— Право на борт!
— Стоп!
— Полный назад!
— Право на борт!
— Полный вперед!
Выписывая сложные зигзаги, «Ташкент» проносится там, где только что упали бомбы. Медленно, как во сне, поднимается стена воды, и тут же в нее врезается корабль. Стена, распавшись на сотни водяных глыб, обрушивается на палубу. От обожженных бортов, раскаленных пушек и пулеметов расползается липкий, сладковато-приторный пар.
Атакующие «юнкерсы» саранчой вываливаются из-за горизонта. Пушки и пулеметы продолжают рвать воздух, отплевываясь гильзами. Разваливаясь, роняя крылья, задымил первый фашист. За ним второй. Третий, неся за собой черный шлейф дыма, врезается в море. Перекрывая рев моторов и канонаду зениток, раздаются восторженные крики пассажиров и команды.
И опять хриплый голос Балмасова:
— Справа входит в пике!
— Стоп, машина!
— Право на борт!
Взрыв на полуюте! Прямое попадание! Лидер перестал слушаться руля. Продолжая начатый до взрыва бомбы поворот, он катится и катится вправо. Руль заклинен. Румпельное отделение затоплено. Там были пассажиры с детьми.
Теперь маневрировать корабль не может. Надежда только на зенитный огонь. Раненый корабль продолжает драться.
Опять удар! Слепящее пламя!.. «Ташкент» рванулся, будто почувствовал боль, и, со стоном припав на волну, начал крениться на правый борт. Встречная волна окатывает через якорные клюзы полубак.
Истошно ревут, раздирая воздух, «юнкерсы». Выплевывая пламя, осколки и пену, рвутся вокруг бомбы. Всем ясно: еще одно попадание — конец…
Неожиданно сотни голосов перекрывают шум боя:
— Наши! На-ши-и-и!
Сбрасывая с крыльев клочья перистых облаков, в строй «юнкерсов» врезается звено наших «ястребков». Не выдержав удара, фашисты сбрасывают бомбы куда попало и убегают.
Команда, пассажиры, раненые — все кричат, плачут, обнимаются, ощупывают друг друга… С трудом верится, что после такого ада они остались живы. Сколько длился этот бой?.. Вечность?.. Минуту?.. Зафиксировал хронометр: четыре часа. Более трехсот шестидесяти бомб сбросили немцы на корабль.
— На подходе эсминец «Бдительный» и спасательный буксир «Юпитер», — передает из радиорубки радист. — Торпедные катера и эсминец «Сообразительный».
«Юпитер» и «Бдительный» с обоих бортов швартуются к «Ташкенту». В затопленные отсеки лидера заводят шланги, начинается откачка воды.
На мостике командир корабля Ерошенко. Лицо его покрыто копотью, опалены огнем брови и усы, потрескались в кровь губы. Сверкая белками глаз, улыбается комиссар Коновалов. Ни Фельдмана, ни Балмасова давно нет на наблюдательных крыльях мостика. Их голоса слышны на палубе: вместе с командой они наводят порядок. Несмотря ни на что, порядок должен быть!
Вечером, поддерживаемый эсминцем «Бдительный» и буксиром «Юпитер», «Ташкент» входил в Новороссийск. Солнце прячется за море, освещая когда-то голубоватый, а сейчас весь в черных опалинах и багровых потеках раненый корабль. Вокруг непривычно тихо. Молчат турбины. Молчат люди. Только чайки, кружась над морем, кричат голосами плакальщиц:
«Марр-ты-н-нн! Марр-ты-н-нн! Марр-ты-н-нн!»
Второго июля 1942 года гитлеровцы совершили новый массированный налет на Новороссийский порт. Они боялись «Ташкента», боялись его возрождения. Свыше ста «юнкерсов» участвовало в этой кровавой расправе. Тяжелораненый «Ташкент» не мог выйти из порта и вести бой. Он был потоплен у элеваторной пристани прямым попаданием двух бомб.
Немного дальше, правее, у лесной пристани, погиб эсминец «Бдительный». Нефть, которой он перед налетом был забункерован, разлилась по всей бухте и загорелась, настигая плавающих моряков. Уже темнело, и было хорошо видно, как по воде били и били, постепенно угасая, факелы матросских рук.
Войдя в город, немцы решили поднять «Ташкент» и ввести его в строй. Но работы почему-то вдруг прекратились, и все недоумевали: что же произошло, почему они отказались от столь соблазнительной мысли поднять «Ташкент»?
Поняли мы это много времени спустя, когда освободили город и получили приказ о подъеме лидера.
Аварийно-спасательный отряд, в котором я служил инструктором-водолазом, приступил к работам. Прежде чем начинать подъем, необходимо было обследовать положение корабля на грунте, количество и величину пробоин. Специалистом водолазной службы был у нас Голынец — уже в возрасте, но еще стройный мужчина, много лет прослуживший водолазом. Храбрый, но, как все старые водолазы, не лишенный суеверия. Ему-то и предстояло первым пойти на обследование «Ташкента» и дать свое заключение.
С борта спущен трап, на нем стоит Голынец, готовый к спуску. Раздается команда «Воздух!», закручивается передний иллюминатор, хлопок ладонью по шлему, и водолаз медленно спускается по трапу. Оторвавшись от него, он машет нам рукой и исчезает под водой, оставляя на поверхности клубок кипящих пузырей, по которым всегда можно определить, где находится водолаз.
Ждем первых вестей. По пузырям видим, что водолаз остановился у кормы, постоял несколько минут, видимо размышляя, как действовать дальше, и двинулся вдоль корабля.
— Ну что? — спрашиваем мы у водолаза, который держит связь по телефону с находящимся под водой.
— Все нормально. Поет.
Многие водолазы поют под водой. И каждый объясняет это по-своему. Правда, один старый водолаз говорил мне, что он поет от страха, чтобы отвлечь себя. Но я думаю, он шутил.
Мы не отрывали глаз от пузырьков. Было видно, что водолаз подходит к средней части корабля, хотя слово «ходить» здесь не совсем точно. Человек, скорее всего, напоминает краба: под водой он двигается немного нагнувшись, боком, чтобы легче преодолевать сопротивление воды. Вдруг в наушниках зазвучал испуганный голос:
— Выхожу наверх! Немедленно выбирайте шланг-сигнал!
Все переглянулись: что-то случилось. Через несколько минут мы раздевали тяжело дышавшего Голынца. Раздевшись, он буквально свалился на банку.
— Что произошло? — с тревогой спросил я.
— Там матрос стоит. Вин приветствовав меня.
— Какой матрос?
— Наш матрос!
— Чей наш?
— С «Ташкента».
— Ты с ума сошел! Этого не может быть!
— Может не может, но я бильше пид воду не пийду.
Весь его дальнейший рассказ сводился к тому, что у борта «Ташкента» на вахте стоит матрос, и когда Голынец к нему приблизился, тот взял под козырек.
Спорить с ним было неудобно — он был старшим по званию и возрасту. Мы в душе посмеялись и согласились с ним, решив, что это была галлюцинация.
На следующий день на грунт спустился я. Корабль лежал на правом борту, покрытый покачивающимися водорослями. Сквозь них, как сквозь чащобу леса, пробивались лучи солнца, выхватывающие из темноты то орудийную башню, то букву из названия корабля. Как в сказочном заколдованном царстве, здесь царили тишина и покой.
В центре корпуса зияла огромная пробоина, через которую были видны поврежденные внутренности корабля, покрытые илом. Я замерил пробоину и прополз внутрь, чтобы точно выяснить, какие отсеки повреждены. Бомба попала в машинное отделение. «Турбины все равно будут заменять», — подумал я, вылезая из пробоины. Острые, рваные края ее могли распороть рубаху, и я, повернувшись на спину и оттолкнувшись от пробоины, плавно выплыл и встал на грунт, опираясь руками о борт. Между прочим, я тоже что-то мурлыкал себе под нос. Прежде чем выбраться на палубу, я посмотрел вверх, и песенка, которую я напевал, вдруг шершавым колом застряла у меня в горле: надо мной, высунувшись по пояс из иллюминатора, нависал матрос. Лицо его трудно было разобрать, но я ясно видел, что он подносит к голове руку, приветствуя меня, а падающий на рукав фланелевки солнечный луч освещает нашивку с поблескивающей над ней золотой звездочкой.
Сразу же почему-то осипшим голосом я приказал по телефону:
— Выбирайте наверх!
Сигнал дрогнул, и я, отделившись от грунта, поплыл прямо к приветствовавшему меня матросу. Водолазный бот стоял как раз над ним, и сигнальный конец невольно подтягивал меня к месту его «вахты». Я перестал стравливать воздух, и рубаха, раздувшись, пробкой понесла меня наверх. Матрос промелькнул мимо. Через полчаса я выжимал на палубе бота водолазное белье, мокрое от холодного пота.
Позже мы узнали, что немецкие водолазы категорически отказались от работы на «Ташкенте». Из Берлина был вызван специальный инструктор, который, выскочив из-под воды как ошпаренный, на следующий день в донесении написал: «Русские в потопленном корабле оставили духов, принимающих форму живых людей с обозначением на рукавах партийных знаков. Подъем невозможен!» Тогда-то мы и поняли, почему немцы отказались от подъема.
А позже выяснилось: когда «Ташкент» начал тонуть, один из матросов машинной команды, не успев добраться до верхней палубы, попытался выскочить через иллюминатор, но в него попала пуля, пущенная с «юнкерса», и он затонул вместе с кораблем. Сукно не портится в морской воде, и оно сохранило тело матроса в относительной целости, как бы в чехле. А подводное течение то поднимало, то опускало его руку. Поэтому и создавалось впечатление, что он приветствует водолазов.
Спустя несколько дней мы достали его и похоронили вместе с героями, погибшими при освобождении города. Кто он — узнать не удалось.
Подъем «Ташкента» было решено производить понтонным способом. Для этого под днищем корабля необходимо было промыть пять туннелей, продернуть через них стальные тросы, затопить с каждого борта по пять понтонов, похожих на огромные бочки подъемной силой в 500 тонн каждая, принайтовать (прикрепить) их к тросам и продуть воздухом. Понтоны всплывут и поднимут вместе с собой корабль.
На бумаге это выглядит легко и просто. Но до этого — «понтоны всплывут» — несколько месяцев каторжно-изнурительного водолазного труда, от которого… Словом, работы по промывке туннелей водолазы не очень любят.
Что же это за работа? Под воду опускают грунтосос, или, как его величают водолазы всего мира, «самовар». Металлический кожух его и впрямь чем-то напоминает самовар. По медным трубкам — их несколько десятков, — загнутым концами в чрево этого чудовища, подается воздух, который с ревом несется вверх, всасывая за собой грунт и увлекая его по шлангу на поверхность.
Во время работы грунтососа водолаз сидит на нем верхом, обжав ногами и навалившись на него грудью, напоминая ковбоя, оседлавшего дикого быка. С одной только разницей: на родео всадник должен продержаться на быке несколько секунд, да и то обеими руками схватившись за подпругу. У водолаза же в руках пипка, что-то вроде пожарного брандспойта, через который бьет струя воды давлением в двенадцать атмосфер, размывающая грунт.
В туннеле водолаз находится в абсолютной темноте. Чтобы не сбиться с курса, он определяет направление своей ходки по швам обшивки корабля. Через каждые 10—15 минут руки его сами почти механически ощупывают днище, предварительно устроив пипку между коленями и прижав ее грудью к грунтососу — иначе улепетнет. Так вот, если шов обшивки на днище сместился влево или вправо, водолаз соответственно выправляет ход туннеля.
Промывка туннелей подходила к концу, день-два — и шабаш. Вот тут-то и пошло — кто скорее промоет туннель?..
Сегодня «самовар» оседлал Гена Стоценко. Сильный, большой и, вероятно, оттого важный, он двигался по земле, как и под водой, словно в замедленной киносъемке. Ну под водой это понятно — не побежишь. А на земле? Будто боялся опрокинуть что-нибудь или разбить. Всегда и во всем он был деловито замедлен. Он никогда и ничего не делал с ходу. Во всем придерживался железного принципа: семь раз отмерь, один — отрежь. На Генку можно было положиться.
Наша станция мыла туннель у кормы, мы давно обогнали соперников. Генка прошел среднюю часть корабля, киль и вот-вот должен был выйти на противоположную сторону «Ташкента», на чистую воду.
Рядом с нами стоял водолазный бот Миронова — нашего главного соперника. На ботах тихо. Неожиданно у Миронова на компрессоре прибавили обороты. Рванулся шланг их грунтососа.
— Генка! — заорал водолаз, сидящий на телефоне. — Миронов на пятки садится, прибавь! — и, не дождавшись ответа, крикнул механику, чтобы тот добавил давление на самовар и пипку.
Не успел прозвучать в воздухе голос водолаза, а компрессор уже забарабанил еще быстрее. На боте Миронова заметили это и тоже поддали газу. Можно было только представить, как сейчас корежит водолазов в туннелях.
На боте у нас все затихли. Каждый совершенно реально представлял себе, как трясется на «самоваре» Генка, выбивая шлемом дробь о днище корабля. Несмотря на гул машины и торопливые сипящие звуки, вырывающиеся из шланга, всем кажется, что работа все-таки идет медленно и надо бы поддать еще… И вообще, думается им, лучше бы под воду пошел он, а не Генка, каждому мнится, что он сделал бы лучше или, во всяком случае, быстрее.
На боте Миронова тоже молчат, и нам кажется, что облака ила расплываются вокруг их катера гуще и шире. Хочется закричать: «Генка, милый, нажми!» Но всем понятно, что механизмы и водолаз работают на пределе, и, отвернувшись, тихо вздыхают. Гудит мотор, судорожно всхлипывает шланг, вздыхают люди.
Беру телефон:
— Гена, как себя чувствуешь?
Небольшая пауза. Потом вибрирующий голос нараспев отвечает:
— Все-о-о в поряд-ке-е-е, стар-ши-на-а-а, пошел-л-л мяг-кий-й грунт-т-т, иду-у-у как по маслу-у-у!
— Давай наверх, тебя сменит Тягилев. Пора отдохнуть.
— Старшина-а-а, мы-ы-ы же целый час-с потеряем-м-м. Не надо-о-о, разреши-и-и добить до конца-а-а! Я же говорю-ю-ю, иду-у-у как по маслу-у-у!
И хотя пора бы сменить Стоценко, мне жалко срывать ему настрой, когда все как по маслу. Я это знаю по себе. Счастливое и радостное чувство!
— Ладно, давай, — говорю я строгим и одновременно снисходительным тоном.
Возможно, сегодня Генка выйдет на ту сторону «Ташкента». И тогда, дорогие наши сопернички, мы вам покажем «кончик»: на флоте во все века обогнавший соперника показывает ему с кормы конец веревки.
А Стоценко молодец! Вот тебе и «спеши медленно». А взяло за душу — не остановишь и не оторвешь. Нет, дух соперничества, соревнования, что ни говори, великая вещь. Здесь не нужны ни уговоры, ни убеждения, ни просьбы. Подстегивает желание быть первым, хотя за это тебя не ждет награда. В лучшем случае друг одобрительно шлепнет тебя рукой по плечу.
— Старшина, Стоценко к телефону просит, — зовет меня дежурящий на телефоне водолаз.
Беру наушники:
— Что там у тебя?
— Чувствую-ю-ю, скоро-о-о выйду к проти-вопо-ложно-му-у-у борту-у-у, грунт все-е-е мягче-е-е и мягче-е-е, пусть подда-дут-т на пипку-у-у.
— Добро, будь осторожен, следи за швами обшивки, а то собьешься с курса, — отвечаю я.
— Есть, старшина! Не беспокойся, иду-у-у как по маслу-у-у.
Неожиданно кто-то из водолазов кричит:
— Старшина, воздух из-под кормы пошел!
Я бросаюсь на нос бота, действительно из-под кормы «Ташкента» выскакивают на поверхность и лопаются пузыри стравливаемого Генкой воздуха. «Какая-то чушь! Как мог Стоценко оказаться под кормой корабля?»
— На телефоне, спросите Генку, что с ним?
— Есть!
— Ну, что там?
— Отвечает, что видит свет, выходит на чистую воду.
— На какую чистую, он что, с ума сошел?
— Не знаю, старшина, говорит, пробился к противоположному борту.
У меня на душе заскребли кошки. Наверняка Стоценко в темноте да в спешке потерял ориентацию, сбился и пошел не по поперечным, а по продольным швам обшивки корабля. Они-то и привели его к корме. «Свет видит, чучело! Осрамились как!»
— На телефоне, — спрашиваю я, — что там?
— Выходит наверх.
— Добро. («Я ему сейчас выйду! «Поддай на пипку…» Я тебе поддам! Всю жизнь помнить будешь!») На телефоне, передайте, пусть выходит наверх. Готовим встречу с оркестром!
Вся команда бота собралась на носу, следя за пузырями стравливаемого Стоценко воздуха. От мироновского бота отвалил тузик и двинулся к нам. «Этого еще не хватало, — подумал я, — теперь на весь отряд разнесут. Позорище!» Шлюпка подошла к боту, кто-то из матросов принял конец, и на палубу поднялся мичман Миронов. Он шел по палубе так, будто был сделан из дорогого хрусталя. Ехидно улыбнувшись и протянув мне руку, сказал:
— Классика! — Он любил такие слова. — Вы что ж, туннель по всему килю промыли, от носа до кормы?
Ребята молчали.
— Как видишь, — ответил я. — Винты на валы ставить будем. Разве не знаешь? Командование решило, чтобы «Ташкент» своим ходом отсюда в док пошел.
Глаза мичмана заметались по лицам стоящих вокруг. Никто даже не улыбнулся. Матросы поняли игру и молчали.
Из-под кормы корабля вслед за пузырями выскочил водолазный шлем. Солнечные блики по-праздничному сверкали на его отполированной медной поверхности. Через иллюминатор светилось ошалелое от счастья, залитое потеками пота курносое лицо Генки Стоценко. Миронов резко повернулся, спрыгнул в тузик и, уже отойдя от нас на несколько метров, обиженно крикнул:
— Деятели!
Стоящие на палубе разразились смехом.
— На телефоне! — крикнул я. — Передайте Стоценко, пусть попробует двинуть обратным ходом через туннель наверх.
Когда с Генки сняли шлем, он все понял, и по его лицу, мешаясь с каплями пота, заструились слезы.
Сутками мы не возвращались на базу, промывая туннели, заделывая мелкие и крупные пробоины. «Ташкент» — славу и честь Черноморского флота — необходимо было поднять, дать ему новую жизнь. Поэтому мы работали, не считаясь со временем, порой даже нарушая правила водолазной службы, запрещающие находиться под водой более четырех часов. И вот закончен первый этап работ: «Ташкент» поднят, отведен от места гибели на более мелкое место и там посажен на грунт.
Теперь начинался второй этап, пожалуй не менее трудный: необходимо было заделать все пробоины в корпусе, чтобы прекратился доступ воды внутрь корабля, потом мощными помпами можно будет откачать из него воду. И тогда корабль всплывет сам.
Повреждения оказались значительными. В конце концов основные пробоины были заделаны, но оставалось еще множество мелких, которые трудно было обнаружить? Это показала пробная откачка. Поиском этих мелких пробоин и занималась наша молодежно-комсомольская группа.
Ранним утром, сменив кислородные баллоны и химпоглотитель в аппаратах, проверив гидрокомбинезоны, мы на водолазном боте направились к месту работы. Необходимо было проверить пробной откачкой количество поступающей воды в одном из отсеков.
Пришвартовались к борту «Ташкента». Ребята помогли мне надеть гидрокомбинезон, легководолазный аппарат, сигнальный конец, грузы… Я, как пингвин, смешно шлепая по палубе ногами, направился к люку, ведущему внутрь заполненного водой корабля. Вода темнела в нескольких сантиметрах от палубы. Человек десять такелажников подтянули двенадцатидюймовый шланг с огромным чугунным храпком (всасывающим приспособлением), который я должен был протянуть к самому днищу корабля.
На сигнале у меня стоял молодой матрос Геннадий Диденко. Он служил по первому году после окончания водолазного училища. Задиристый непоседа Генка буквально до слез жалел, что попал не на фронт в разведчики, а в водолазы.
— Тоже мне, — говорил он, — погружаешься, поднимаешься… То ли дело на фронте, рванул из автомата — и будь здоров! А здесь?.. Тишь да гладь, божья благодать.
Он с обычным для него скучающим видом — дело ему наше было не по душе — взял в руки сигнал, а я по трапу начал спускаться в чрево корабля, погружаясь в черную маслянистую воду и направляя за собой чугунный храпок. Сверху такелажники медленно потравливали шланг.
В этой темноте нас было двое: я и чугунный храпок, как живой двигавшийся за мной. Пройдя несколько метров вниз по трапу, я оказался на второй палубе корабля. Нащупав люк, ведущий на следующую палубу, и подтащив к нему храпок, за которым, извиваясь, полз шланг, я двинулся глубже. Шланг неотступно следовал за мной, направляемый сверху умелыми руками такелажников.
Вот и третья палуба, дальше под ней — днище корабля. Люк на ней совсем узкий — висящий на груди аппарат мешал мне протиснуться в него. Опять подтаскиваю к люку храпок, отстегиваю поясной ремень и поднимаю аппарат над головой. Люк пройден, в отсеке пристегиваю аппарат, дергаю два раза сигнал «Травите шланг». Диденко отвечает, дергая два раза, — значит, понял. Храпок медленно ползет за мной. Ногами чувствую днище. Оно на двадцать — тридцать сантиметров покрылось илом, перемешанным с обломками палубы, обшивки. Ноги и руки липко вязнут в этом месиве.
От абсолютной темноты перед глазами прыгают зеленые, красные и оранжевые искорки. Слышу, как ритмичный стук моего собственного сердца нарушает тишину. Мертвый гигант безмолвен. Это безмолвие напоминает о смерти и тлении. Мне становится как-то не по себе. Особенно противен ил, проползающий между пальцами кисельной гнилью.
Работа выполнена, можно и наверх. Проверяю количество кислорода: его еще минут на двадцать пять — тридцать. Все в порядке.
Разгребая руками темноту, медленно пробираюсь к трапу, ведущему наверх. Проводником служит сигнальный конец. Я уже дал Диденко сигнал, дернув три раза. Это означает: «Выхожу наверх». Сигнальный конец плавно подтягивает меня, помогая ускорить движение. Вот и трап. Рядом в люке извивается шланг. Его ребристая поверхность пульсирует под рукой, это наверху пробуют запустить помпу. Там идет работа, жизнь. Нерв, связывающий меня с той жизнью, — сигнальный конец. Ни радио, ни телефона, а только тоненький сигнальный конец, и я с радостью чувствую, как рука Диденко подтягивает его.
В «той» верхней жизни мотористы заливают шланг, пробуя запустить помпу. У люка, укрывшись полушубком, сидит, как рыбак у проруби, Диденко. Все в его фигуре говорит о будничности дела, которым он занят. Такелажники приводят в порядок освободившиеся тросы, мотористы суетятся около помпы. Каждый делает свое привычное дело.
К Диденко подошел старшина Николай Лысенко. Его круглое лицо украшают шевченковские усы. Он еще до войны работал инструктором легководолазного дела в тогдашнем ОСВОДе. В свои тридцать четыре года нам, двадцатилетним, он тогда казался стариком.
— Ну, как? — спросил он у Диденко.
— Ничего не пойму, товарищ старшина. Третий раз он дает сигнал «Выбери слабину». А никакой слабины нет.
— Ну-ка, дай!
Диденко передал сигнал. Старшина потянул: слабины действительно не было, а на том конце сигнала он почувствовал живого водолаза.
— Ну, что? — волнуясь, спросил Генка.
— Ничего не понимаю… Подождем.
Через несколько секунд сигнал из глубины повторился, потом еще и еще… Такелажники бросили укладывать тросы, мотористы — заливать помпу. Подошли другие водолазы. Люди собрались вокруг люка, глядя в черноту маслянистой воды. На ней расплывались серебристо-вороненые круги топлива. Что-то произошло там, в глубине корабля…
Сердце било ударами колокола. Положение мое оказалось аховым. Дело в том, что я нарушил святая святых работы водолаза: при протаскивании шланга через люк он обязан вначале пропустить в люк шланг, а затем попробовать пройти сам. Я же с беспечностью, присущей двадцатилетним, полез в люк первый и протащил за собой шланг в двенадцать дюймов, который, пройдя все три люка, закрыл мне выход наверх.
В перспективе, если не произойдет чуда, мне предстояло медленно умереть от кислородного голодания. В сигнальном коде не было сигнала, обозначающего «Выберите помповый шланг». Обычно в случае каких-то непредвиденных и сложных работ мы сами придумывали сигналы, обговаривая их заранее. Сегодняшнее же задание было настолько простым и обычным, что мы даже не подумали об этом. В результате я не мог передать команду выбрать шланг и по собственной глупости сам себя приговорил к заточению и смерти.
Несколько раз с интервалами я передавал наверх сигнал «Выберите слабину сигнального конца». Сверху, дублируя сигнал, отвечали, что поняли, сигнал натягивался, но, почувствовав мое тело, опять ослабевал.
Кислорода в дыхательном мешке мало. До кислородного голодания оставались буквально минуты. А там… Я читал и раньше, и потом, что в такие минуты перед мысленным взором человека проходит вся жизнь. Возможно, из-за того, что мне было всего двадцать, ничего подобного передо мной не возникало. Я просто как можно яснее хотел себе представить, что делается наверху и чем еще я могу помочь себе сам. Меня окружала темнота, и, как ни странно, не пугающая, а помогающая сосредоточиться. И не прошедшая, а настоящая, сегодняшняя жизнь волновала меня в эти минуты.
Как чётки, один за другим я перебирал шансы… Их почти не оставалось. Помощь могла прийти только сверху… Три раза дернуть сигнальный конец, это означает не только подъем, но и тревогу… Что у меня кислород на исходе, Диденко знал, наверняка вызвал аварийный катер с водолазом-сварщиком… Будут резать борт… иначе не вытащить. Успеют ли?
Кислород поступает еле слышно, слегка посипывая. Нужно дышать пореже… Экономить воздух. Жаль, если погибну, так и не надену ни разу новые брюки… А брюки что надо: ширина — тридцать шесть сантиметров и, главное, без клиньев… Смерть комендантам и девчонкам из соседнего с нашим отрядом общежития. Гладя брюки, складку с внутренней стороны я натирал мылом, тогда она становилась острой как бритва, закрывала носок ботинка. «Сегодня в клубе танцы…» — неожиданно подумал я.
Тихо, еле посипывая, поступает кислород. «Что же там, наверху?.. Почему молчат?..» И точно отозвавшись на эту мою немую мольбу, чугунный храпок зашевелился и пополз вверх к люку… Сердце радостно запрыгало. Значит, наверху всё поняли. Но через несколько метров, храпок остановился, как бы раздумывая, что ему делать дальше, и, покачавшись, повис. Хотелось закричать: «Тащите! Не бросайте!» Но, выбрав потихоньку слабину сигнального конца, я вновь, в который уже раз, послал наверх сигнал.
Шланг ожил. Он опять пополз кверху, теперь настойчивее и решительней, как будто бы наверху не сомневались в своих действиях. Послышался удар металла о металл, что-то заскрежетало, и наступила пугающая тишина. Я пробрался к люку и дрожащими руками попытался в темноте обследовать его — свободен ли он. Руки наткнулись на храпок, он остановился в самой лючине. Что же случилось? Сбоку у соединения храпка со шлангом торчала металлическая скоба. Она-то и зацепилась за фаску в комингсе люка. Наверху, видимо, продолжали тянуть: шланг дрожал в напряжении. Я понимал, что скобу, мешавшую вытащить шланг, даже усилиями десяти людей сорвать не удастся. Видимо, поняли это и наверху. Шланг перестали тянуть, он ослабел, и скоба сама по себе вышла из фаски. Но люк для меня по-прежнему оставался закрытым.
Наверху, вероятно, совещались. Мне же было не с кем совещаться. Необходимо было действовать. Упершись ногами в трап, а головой и руками в храпок, я попытался вытолкнуть его из люка. Для этого необходимо было согнуть двенадцатидюймовый шланг, укрепленный внутри стальной спиралью. Одному человеку сделать это не под силу.
Однако споры гриба взламывают бетон, стремясь навстречу солнцу, навстречу жизни… Мое желание жить согнуло шланг… Храпок выскочил из люка. Наверху почувствовали это и начали его выбирать. Через минуту я был на палубе.
«Боже мой, — думал я, лежа на спине и как рыба хватая ртом воздух, когда с меня сорвали маску, — и какой же он вкусный, этот воздух! А солнце?.. А друзья!»
— Что, соколики, думали, капут? — спросил я вслух, и тишина разорвалась грохотом смеха, многократно усиленного, как резонатором, железной палубой «Ташкента».
Через несколько месяцев «Ташкент» был поднят, но возродить его к жизни оказалось невозможным: раны были слишком тяжелы. И он «умер» на наших руках.
Мы хоронили его на кладбище кораблей. Вся бухта наполнилась протяжными траурными гудками судов, находящихся в порту. Они провожали в последний путь своего легендарного героя — голубой неуловимый русский крейсер «Ташкент». По всему берегу бухты стояли люди, пришедшие с ним проститься.
В. Н. Алексеев,
Герой Советского Союза
НА ПРАВОМ ФЛАНГЕ
Маленькая повесть о великих рядовых
ТРЕВОЖНОЕ ЛЕТО
Прекрасный Варангер-фьорд… Проклятый Варангер-фьорд…
Попробуйте в такое солнцестояние выйти в точку торпедного залпа!.. Пятьсот — шестьсот метров отделяют тебя от противника. А его наш визит почему-то не радует: на маленькие катера немедленно обрушивается вся мощь огня кораблей охранения. Да еще жди каждую минуту удара с воздуха: «мессеры» и «фокке-вульфы» почти беспрерывно барражируют над конвоями.
Спасение, надежда на успех — стремительный маневр, дымовая завеса, скорость, железное самообладание.
Нет, нам решительно нужна была плохая погода. Отвратительная погода… Солнце нас никак не устраивало.
Шел июнь 1944 года.
Почти каждый день мы получали данные о переходах кораблей и конвоев противника. Но часть из этих сведений доходила до нас с большим опозданием, а в других случаях расстояние до конвоя было слишком большим. Против такого врага направлялись самолеты, наводились подводные лодки, заранее развернутые на вероятных путях движения вражеских караванов. Дважды мы выскакивали в район подходов к Печенгскому заливу, и оба раза корабли противника успевали спрятаться в бухточках. После интенсивного обстрела с берега мы едва успевали «унести ноги» и несолоно хлебавши злые и мрачные возвращались в базу. Нет, нам решительно «не везло»… Нужна была отвратительная погода.
28 июня меня вызвал к телефону начальник штаба Северного оборонительного района капитан 1 ранга Даниил Андреевич Туз и передал приказание командующего флотом произвести поиск в море и во что бы то ни стало найти сбитого в воздушном бою нашего летчика-истребителя. Перед тем как покинуть самолет, летчик успел передать по рации, что находится он где-то западнее Рыбачьего.
Через несколько минут мы уже вышли в море и, достигнув назначенного района, начали «пахать» его, тщательно просматривая каждый метр воды. Вскоре заметили медленно качающееся на волне красное пятнышко, которое при ближайшем рассмотрении оказалось резиновой спасательной шлюпкой. В ней сидел голубоглазый парень в летном обмундировании. Очевидно, он уже успел разглядеть советский флаг на нашем катере и поэтому спокойно и радостно улыбался.
Знакомимся. Оказывается, перед нами молодой, но уже отличившийся в боях североморский летчик-истребитель Герой Советского Союза капитан Бурматов. Он здорово замерз в студеной полярной воде. Но, перейдя на катер, шутил, балагурил. К нашему удивлению, он отказался от водки, но с удовольствием забрался в моторное отделение, где было тепло, переоделся там в сухое белье, собранное членами экипажа. Я сообщил по радио, что летчик найден, и сразу же получил приказание немедленно следовать в базу за получением нового важного задания.
На причале нас встретила большая группа летчиков, которые обняли своего спасенного товарища и тут же стали оживленно расспрашивать его о подробностях боя.
Связываюсь по телефону с комбригом, Александр Васильевич Кузьмин говорит:
— Сегодня весь день наши летчики бомбили транспорты противника в Киркенесе. Часть этих судов в охранении боевых кораблей переходит в Печенгу. Выходи к Айновским островам, наблюдай обстановку и, если увидишь противника, атакуй! Я буду сообщать тебе все данные разведки и организую прикрытие с воздуха.
— Все понятно. Когда выходить?
— Немедленно! На каком пойдешь сам?
— На двести сорок первом, с Домысловским — он участвовал в минных постановках, но в атаках еще не испытан. Я буду его обеспечивать.
— Добро! Ни пуха тебе, ни пера!..
Хотелось мне для порядка шутливо послать своего друга — начальника к черту, но из соображений субординации я позволил себе сделать это только мысленно.
Быстро собрав командиров катеров, я объяснил им задачу. Вижу — настроение поднялось, глаза заблестели!.. Истосковались мы по крупной работе. Один лишь командир двести сорокового, старший лейтенант Виктор Бочкарев, был чем-то озабочен и встревожен. Я это сразу заметил.
— В чем дело?
— Понимаете, товарищ комдив, у меня что-то с правым мотором. Не заводится, проклятый, и все. Пробовал и так и сяк — ничего не получается…
Только этого нам не хватало. Я был, признаюсь, почти взбешен: ведь нельзя же брать в бой неисправный катер. От катерника требуется в первую очередь высокая скорость и способность к быстрому маневру.
— Почему не доложили раньше?!
Бочкарев стоял ни жив ни мертв. Показалось, что даже слезы навернулись у него на глазах. Где-то в душе шевелилось сочувствие: не везет парню. В начале войны, едва успев закончить военно-морское училище, Бочкарев был взят на сухопутный фронт, доблестно воевал в тяжелых оборонительных боях на Карельском фронте и осколком мины был серьезно ранен в правую руку. К счастью, все обошлось благополучно. После госпиталя Виктор немедленно попросился на флот. Не мог он без кораблей. Душа-то у него была моряцкая…
Прикидываю все это и решаю сменить гнев на милость.
— Дивизионный механик!
— Есть.
— Немедленно заняться катером Бочкарева. Буду выходить на трех катерах…
Здесь нужно сказать несколько слов о том, как для меня все это началось.
Жизнь словно решила устроить мне встречу с собственной юностью.
В первых числах мая 1944 года я принял под свое командование дивизион торпедных катеров Северного флота, входивший в состав недавно сформированной бригады. Знакомые берега. Знакомое море.
Еще в 1930 году я — тогда матрос торгового флота — ходил из Архангельска в северные порты Норвегии. Через несколько лет уже в должности штурмана одного из военных кораблей пришлось мне совершить переход из Мурманска в Ленинград, и я имел возможность более серьезно познакомиться с навигационными и гидрометеорологическими условиями плавания на Севере. Кто знал, что не пройдет и десятка лет, как мне вновь доведется служить в этих краях? Уже в условиях жестокой войны.
Дивизион, который я принял, был довольно «разношерстным». Лишь немногие офицеры и старшины ранее служили на торпедных катерах, прошли нормальный курс боевой подготовки и имели опыт в эксплуатации техники и оружия. Большинство же прибыло из различных частей — кто с надводных кораблей, кто с подводных лодок, кто из авиации, а некоторые даже из сухопутных войск, куда попали в первые месяцы войны. Поэтому неудивительно, что и среди командиров торпедных катеров были люди, которые ни разу в жизни не выходили в торпедную атаку даже в учебных условиях. Учебу начали с азов…
К счастью, у меня оказались хорошие помощники: капитан-лейтенант Ефимов Арсений Иванович, с которым мы вместе служили командирами отрядов торпедных катеров на Тихоокеанском флоте, заместитель по политчасти капитан-лейтенант Слепцов — очень добросовестный и трудолюбивый политработник. Прекрасное впечатление произвел на меня секретарь партийной организации дивизиона — старший лейтенант Константин Никитин, искушенный в военной службе коммунист. Он удивительно тонко и сердечно работал с людьми. С чьей-то легкой руки прозвали его в дивизионе Костя-капитан. Но произносилось это с искренним уважением: в боях Костя-капитан показал себя бесстрашным и мужественным офицером.
Дни наши были заполнены напряженной боевой учебой и в базе, и в море. Впрочем, понятие «учеба» было весьма относительно. Случалось, что первая в жизни торпедная атака некоторыми командирами катеров выполнялась не на полигоне по кораблю-цели, а в настоящих боевых условиях при яростном противодействии противника.
Никто из моряков не жаловался, хотя жили мы в землянках и в палатках, что, понятно, в условиях Заполярья нельзя назвать «комфортом»: здесь даже невозможно было по-настоящему согреться и обсохнуть после возвращения с моря.
Дивизион мой состоял из двух отрядов, во главе которых стояли опытные, однако очень разные по характеру и стилю работы офицеры. Капитан-лейтенант Василий Михайлович Лозовский воевал с первых дней войны на Северном флоте на «морских охотниках», участвовал много раз в поисках подводных лодок, в обстреле побережья противника, в высадках диверсионных десантов и других боевых делах. Лихой моряк — он быстро ориентировался в море в любой обстановке, никогда не терялся. Энергичный, смелый, требовательный, иногда чрезмерно горячий, Лозовский — отличный организатор. На торпедных катерах он прежде служил мало и потому учился вместе с другими. Другой комэск — капитан-лейтенант Иван Борисович Антонов — вышел из матросов. Прослужив несколько лет катерным боцманом на Тихоокеанской бригаде, он окончил курсы и вот уже лет восемь служил на офицерских должностях. Я его хорошо знал по совместной службе на Дальнем Востоке. Степенный, несколько медлительный моряк богатырского телосложения, чрезвычайно добрый и мягкий по характеру, чем иногда кое-кто пользовался.
Среди матросов и старшин были и умудренные жизнью солидные «папаши», призванные из запаса, и совершеннейшие юнцы. Как-то вечером из учебного отряда прибыло несколько молодых матросов. Один из них — ну настоящий голубоглазый румяный мальчишка в военной форме. Подхожу и спрашиваю: «Кто такой?» Отвечает: «Женя! — Потом спохватывается и добавляет: — Матрос Евгений Малиновский, радиометрист». Через полгода этот парень стал отличным моряком, прекрасно овладел радиолокационной станцией и за отличие в бою был награжден орденом Красного Знамени. Вот вам и малыш!
ГОРЯЩЕЕ МОРЕ
Небольшие Айновские острова, где была назначена позиция ожидания, находились на расстоянии всего четырех миль от полуострова Средний и в десяти милях от Печенгского залива. Вход в него простреливался нашими береговыми батареями. Чтобы затруднить их прицельный огонь, фашисты обычно перед проводкой конвоев самолетами и катерами ставили мощные дымовые завесы на подходах к порту.
Так было и на этот раз — кроме верхушек скалистых гор, ничего не было видно. Я считал, что терять время на пассивное ожидание противника нельзя, ибо гитлеровцы могли незаметно проскользнуть в свою базу.
С момента выхода — над катерами наши верные друзья, истребители прикрытия. То и дело в динамике, установленном в боевой рубке катера, раздается сочный баритон Демьяна Осыко: «Идите спокойно, я вас прикрою!»
Не задерживаясь у Айновских островов, я решил подойти вплотную к дымзавесе и вести активный поиск кораблей противника.
Неожиданно недалеко от нас из дыма вынырнуло несколько вражеских шнелльботов. Они сейчас же были обстреляны беглым огнем наших батарей и снова скрылись в дыму. Прикидываю: раз эти сторожевые катера здесь крутятся — значит, они кого-то охраняют. Иду сквозь дым. В воздухе чувствуется специфический едкий запах хлорсульфоновой кислоты: дымзавеса — перед нами. Скомандовав на ведомые катера курс и скорость, врываюсь в клубящиеся едкие облака. Через полминуты видим чистую воду и близкие скалистые берега противника. Я знал, что глубины моря здесь большие, и поэтому не боялся навигационных опасностей. Начали поиск вдоль дымзавесы, периодически прячась за нее, чтобы укрыться от наблюдения с берега. Наконец с катера лейтенанта Юрченко, шедшего слева от меня, донесение по радиотелефону: «Вижу над дымом мачты и трубы какого-то транспорта». Командую: «Атакуй!»
Ветер сместил дымзавесу. В ее разрывах мы и увидели транспорт, ведущий артиллерийский огонь по атакующему его катеру Юрченко. Окруженный всплесками от разрывов снарядов, катер выпустил с дистанции около двух кабельтовых (примерно 370 метров) две торпеды. Одна из них угодила прямо в середину транспорта. Раздался взрыв, поднявший огромный султан воды, и гитлеровский пароход, разломившись пополам, быстро пошел ко дну. Вижу, как комендоры катера — Гребенец, Казаков и Воробьев — метким огнем подожгли вражеский шнелльбот, принудив его быстро скрыться за остатками дымовой завесы.
В разрывах дыма видим еще один танкер и тральщик. Даю приказание правофланговому катеру старшего лейтенанта Шуляковского (там же находился командир отряда капитан-лейтенант Лозовский) атаковать тральщик, а сам иду в атаку на танкер.
В эфире творится что-то невообразимое. Частоты наших и немецких радиопередатчиков почти совпадают, поэтому слышны все переговоры. Гитлеровцы отчаянно ругаются. Требуют от своего берегового командования немедленно выслать истребители для отражения атак советских катеров. Между тем дистанция между нами и атакуемыми стремительно сокращается. Уже видно, как по палубе тральщика мечутся фашисты, срывают с себя ранцы, каски и прыгают за борт.
Залп!.. Через несколько секунд в воздух поднялся столб воды с обломками корабля, мачт, щепками корабельных шлюпок. Панические радиопередачи на немецком языке смолкли.
Отражая атаку, тральщик огрызался огнем. И небезуспешно: несколько попаданий в катер Шуляковского. Один снаряд врезался в носовую стенку рубки, но, встретив на своем пути бронированную плиту, разбился вдребезги, засыпав ослабевшими осколками людей на мостике. Другой угодил в моторный отсек и перебил масляную магистраль. Давление масла резко упало, мотор сбавил обороты, скорость понизилась, и катер начал медленно отходить от места боя, надеясь укрыться в остатках дымзавесы. А над товарищами нашими, точно стая воронов, уже кружилась вызванная по радио шестерка «мессершмиттов», предвкушая легкую добычу. Но сразу — удар наших летчиков. В этот день они дрались особенно отчаянно, как бы стараясь отблагодарить нас за спасенного несколько часов назад своего товарища. Двадцать две минуты шла над нашими головами жаркая схватка. Один «мессер» задымил и, круто пикируя, потянул к берегу. Два других тоже были подбиты. Тогда вся черная стая убралась восвояси. И опять в динамике раздался баритон Осыко: «Будьте спокойны, я вас прикрою!»
Пока Шуляковский расправлялся с тральщиком, мой флагманский катер полным ходом сближался с танкером, отстреливаясь от вновь навалившихся «мессеров», которые, резко пикируя, пытались поразить нас из своих скорострельных автоматов. Командир катера — молодой лейтенант Виктор Домысловский — уже лег на боевой курс и, поймав в визир прицела торпедной стрельбы среднюю часть судна, ждал моей команды. Оценив дистанцию до цели в три кабельтовых, спокойно, как на учении, я бросил короткое «Залп!» и надавил кнопку секундомера, чтобы проконтролировать ход торпед. Оставляя за собой пузырчатый след, они стремительно пошли к своей жертве. Мне казалось, что стрелка секундомера движется чересчур медленно, что давно пора раздаться взрыву… А вдруг промах? Нет, этого никак не должно быть!.. И тут гигантский черный столб дыма взвился в безоблачное небо. Танкер треснул, как грецкий орех, сверкнув пламенем начавшегося пожара. Среди разлитой по волнам горящей нефти некоторое время маячили дымовая труба и кормовая мачта танкера, а затем и они начали медленно опускаться и навсегда скрылись под холодными волнами.
— Ура-а! — Ребята на нашем катере торжествовали.
Да и мы с Виктором в нарушение всех субординации крепко расцеловались, поздравив друг друга с победой.
Теперь — на сближение с катером Шуляковского, шедшим малым ходом под двумя двигателями.
Мотористы Шуляковского самоотверженно боролись за восстановление масляной магистрали. Матрос Геннадий Жуков, чтобы приостановить утечку масла, голыми руками зажал перебитый трубопровод. Пока старшина группы Витренко накладывал пластырь, Жуков терпел адскую боль, но не отпустил рук. Наконец повреждение устранено. Можно дать полный ход. Соединившись с катером Виталия Юрченко, мы через час уже возвратились к родным пирсам.