— У вас есть очень красивые четверостисья. Вас считают великим поэтом в Америке?

Я пытался уловить издевательские нотки в его голосе, мимолетную усмешку на губах, но не мог — Мешковатые Штаны был совершенно серьезен.

— О, нет,— уверил я его,— я не поэт. Я солдат. Так просто, слагаю иногда шутки ради. Вы в самом деле читали мои вирши?

— Да, да, я читал их много раз.

К чему все это? Чего он хотел? Я понимал, что подставляюсь, но не задать вопрос, с которым обращается каждый, кто считает себя поэтом, к тому, кто читал его творения, было выше моих сил, и я спросил:

— И вам... вам понравилось?

— Да,— ответил Мешковатые Штаны,— и некоторые стихи очень. Вообсе-то, я не знаток поэзии, но мне понравилось.

Уже забыв, что я должен стоять перед ним с руками по швам и сомкнутыми пятками, я заглянул через его плечо в свою записную книжку.

— Какие места вам запомнились?

Суровое лицо Мешковатых Штанов постепенно совсем смягчилось.

— Больсэ всего мне понравилось стихотворение, по-свясенное васэй зэне,— ответил он, улыбнувшись.— И то, где вы писэте о семье. Его я — как это вы говорите — полозыл на память?

Он открыл страницу, на которой было написано маленькое, всего в 38 слов, стихотворение и, не глядя в текст, начал читать его. Сентиментальность стихотворения несколько теряла из-за его особенного английского, но, прочитав несколько строк, он замолчал и вручил книжку мне.

— Мой английский недостаточно холос для декламации. Позалуйста, прочитайте его для меня.

Моя настороженность совершенно исчезла — я был поэтом с благодарной, внимающей мне аудиторией! Никогда еще я не испытывал такого глубокого волнения, как тоща, когда стоял среди помидорных кустов и капусты в своем блекло-коричневом одеянии военнопленного и читал свое сочинение:

Когда начинает смеркаться, и тишина зовет

К вечерней молитве,

Из полумрака возникают и окружают меня

Милые образы.

Их мягкие руки оплетают мои,

Я чувствую на лице их губы —

И исчезает расстояние, времени больше не существует,

Когда души сливаются.

— Холосо! Холосо! — зааплодировал Мешковатые Штаны.— Я тозе давно не видел своей семьи. Мне нравятся васы стихи.

— Вы любите поэзию? — спросил я, все еще озадаченный.

— О, да-да! Мы, японцы, любим поэзию. Стихи писэт нас император. После себя оставили стихи многие великие японцы.

— Это очень интересно,— сказал я, поглощенный предметом нашего разговора, и, уже совершенно не думая о мрачной причине его прихода, спросил: — Может быть, вы и сами что-нибудь написали?

Потупившись, Мешковатые Штаны залился румянцем, словно стеснительный школьник.

— Д-да, я пытаюсь,— признался он, заикаясь,— я пытаюсь, но у меня не очень получается. У меня не получается таких хоросых стихов, как у вас. Я плохой поэт.

— Может быть, вы прочитаете что-нибудь? — попросил я, забыв уже о всякой осмотрительности.

— Почитать мои стихи? — переспросил Мешковатые Штаны, широко раскрыв глаза и застенчиво улыбнувшись.— Но они плохие, плохие. Но, может быть, вы поправите их перелозэние на английский?

Он подал мне листок бумаги, на котором было напечатано несколько строчек. Я прочитал вслух:

Высоко в синем небе — луна,

Ее свет — словно серебряный снег на траве.

Мое тело устало от непосильной борьбы,

Моя душа — покойна.

Когда я произнес последнюю строку, мой голос дрогнул.

— Послушайте, Мешк...— начал я и тут же осекся.

Он засмеялся:

— Месковатые Станы! Да, я знаю, о’кей, о’кей, Месковатые Станы, пусть,— и, пожав плечами, посмотрел на свои брюки. Потом он взглянул на меня.

— Вам понравились мои стихи?

— Прекрасно! — искренне ответил я.— Не надо ничего поправлять.

— Спасибо, спасибо,— он бережно сложил листок, положил его обратно в свой карман и вручил мне конверт с моими конфискованными книжками.

— Васы записи, генерал.

Произнося мое звание, он инстинктивно дернулся, чтобы вытянуться и отдать честь, потом повернулся и пошел прочь, но через несколько шагов остановился и вернулся.

— У вас выросли чудесные овоси,— сказал он.— Мы, японцы, любим красивые садики. Красивые растения, чудесные стихи. Позмете руку?

Я ничего не имел против этого. И я пожал.

Аллан МИЧИ

КОЗНИ В ЭФИРЕ

Со времени неудачной высадки под Дьеппом в 1942 году немцы не переставали хвастаться, что они поступят так же с любым новым десантом союзников. Однако 6 июня 1944 года 6000 судов союзников невредимыми подплыли к берегам Нормандии и начали высаживать войска прежде, чем даже немцы об этом узнали. В этот критический час операторы вражеских радаров были введены в заблуждение, решив, что мы будем вторгаться через Па-де-Кале, в 220 милях вверх по побережью от настоящего места высадки. Это хитроумно осуществленное в день «Д» дезинформирование противника было кульминационным эпизодом войны в эфире — сверхсекретной радиовойны, которая велась на протяжении четырех лет параллельно с непрекращаю-щейся битвой между военно-воздушными силами союзников и германскими люфтваффе.

Скоротечность воздушных сражений во второй мировой войне ставила обе стороны в полную зависимость от радиосвязи, которая была необходима для формирования и направления бомбардировочных флотов, так же как и для ведения истребителей на перехват вражеских бомбардировщиков. Кроме того, радар являлся опорой и германской, и британской противовоздушной обороны, засекая приближающиеся самолеты. Вследствие всего этого целью радиовойны было нарушение радиокоммуникаций противника и уничтожение его радиолокационных установок.

Радиотехнические меры противодействия, на официальном жаргоне RCM (radio counter-measures), стали без лишней рекламы применяться с осени 1940 года, когда бомбардировщики Геринга ходили в ночные рейды на британские города. Экипажи вели свои машины к целям по узким радиолучам, посылаемым из пунктов наведения во Франции и Бельгии, которые в определенных местах пересекались лучами, идущими из Голландии и Норвегии, и точка пересечения означала сигнал о приближении к объекту бомбардировки.

Британцы решили вмешаться в эту систему и начать подавать свои сигналы. Поскольку немцы нередко включали лучи за несколько часов до начала рейда, британские операторы имели время для их обнаружения и «корректировки». Таким образом, они могли ретранслировать эти лучи и, постепенно их «изгибая», отводить от города-цели. Двухступенчатого отклонения было достаточно, чтобы увести неприятельские бомбардировщики от объекта на 9 миль на 250-мильном курсе и заставить их сбросить свой смертоносный груз на пустынную местность.

После того, как немцы спохватились и перестали использовать лучевую систему наведения, заменив ее радионаведением из центров в Германии, британцы добавили к своему радиовоенному арсеналу новый прием. Когда штурман немецкого бомбардировщика запрашивал по рации пеленг для ориентировки, встревал британский радист, работающий на той же частоте, и давал ему неправильные данные. Часто немецких летчиков так запутывали аэронавигационными сообщениями, что, пролетав всю ночь, они садились при свете дня где-нибудь в Южной Англии, полагая, что это Франция.

Немцы первыми добились успеха в создании радиопомех на радарах. В феврале 1942 года германские боевые корабли «Шарнхорст», «Гнейзенау» и «Принц Ойген» выскользнули из Бреста и вошли в Ла-Манш. Британские операторы береговых радиолокационных станций увидели на своих экранах помехи, сначала совсем слабые, но постепенно увеличивающиеся по интенсивности. Ко времени, когда германские корабли достигли Дуврского пролива, помехи не исчезли, поэтому британские наблюдатели ничего не увидели и не послали на их перехват свои корабли и самолеты, и они благополучно миновали Ла-Манш и прошли в Северное море.

Примерно в то же самое время и британцы открыли, что на радарах можно вызывать помехи. Вдоль южного побережья Англии были установлены мощные радиопередатчики, которые стали мешать работе вражеских радаров раннего оповещения. Вместе с этим королевские ВВС стали заглушать жизненно важные для летчиков радиопереговоры «земля — воздух» германских люфтваффе.

В этой эфирной войне не было ни дня затишья. Для перехода на новые длины волн немцы часто модифицировали либо перемещали свои радары и радиопередающее оборудование, но почти сразу, как только новая установка начинала функционировать, британцы запускали свои новые радиоустройства для их глушения.

Одним из таких устройств, разработанным после почти непреодолимых технических трудностей, был бортовой передатчик помех, достаточно компактный, чтобы его можно было поместить в бомбардировщике. Эта глушилка, носившая кодовое название «Бортовая сигара», оказалась настолько эффективной, что немцы были вынуждены прибегать к сверхмощному передатчику для радиотелефонных переговоров с экипажами своих ночных бомбардировщиков. Тогда британцы оборудовали мощную радиостанцию для вещания на той же частоте, и «призрачные голоса» начали засыпать вопросами контролирующих полеты с земли немецких радиооператоров и передавать противоречащие инструкции и ложную информацию экипажам немецких ночных истребителей. Эти «призраки» не только использовали в своей речи немецкие идиомы, но еще и научились в совершенстве подражать интонациям немецких радиооператоров.

Этот прием, получивший название «операция Корона», впервые был применен в ночь с 22 на 23 октября 1943 года, когда бомбардировщики королевских ВВС предприняли массированный налет на Кассель. Во время этого рейда немцы почувствовали неладное, и британские операторы радиоперехвата услышали, как неприятельский радиооператор с земли сказал своим пилотам ночных истребителей «берегитесь чужих голосов», и предупредил их, чтобы они «не дали противнику ввести себя в заблуждение». После особенно бурной вспышки ругательств немецкого оператора «призрачный голос» сказал: «Англичанин чертыхается». После чего немец заорал: «Да это не англичанин чертыхается, а я!» В конце концов немецкие летчики были настолько сбиты с толку, что принялись злобно кричать друг на друга.

Специалисты по RCM предчувствовали, что немцы могут попытаться избавиться от «призрачных голосов», посадив к микрофону женщину. Поэтому были подготовлены три говорящие по-немецки девушки из числа военнослужащих военно-воздушных сил, которые стали постоянно находиться на дежурстве. Спустя неделю или чуть позже немцы действительно привлекли женщину-диктора. Одна из англичанок быстро научилась копировать ее голос, и летчиков люфтваффе продолжили так же водить за нос, как и прежде.

Одной из наиболее эффективных и эффектных мер радиотехнического противодействия было использование полосок алюминиевой фольги, известных как «уиндоу» (пассивные помехи радиолокационным средствам), для обмана немецких радаров. Специалисты из военно-воздушных сил открыли, что большое количество сброшенных с самолета полосок фольги, летящих близко друг к другу, создает на экране радара изображение, подобное самолету. Сбрасываемые через определенные интервалы кипы полосок «ослепляют» радары или вызывают столько эхо-сигналов, что оператор оказывается не в состоянии отличить «эхо» от фольги и от самолета.

Впервые «уиндоу» были применены в первом из четырех массированных авианалетов союзников, в результате которых был практически разрушен Гамбург, в конце июля 1943 года. В ту ночь каждый из 791 бомбардировщика, следуя заданным курсом к цели, сбрасывал каждую минуту по две тысячи полосок фольги. Эхо-сигнал от каждой такой облаком разлетевшейся блестящей охапки держался пятнадцать минут, и в течение этого рейда экраны радаров противника указывали на приближение 12 500 самолетов! Эффект от этого «фольгирования» эфира был незамедлительным и фатальным для немцев. Экипажи бомбардировщиков сообщили, что управляемые с радаров прожектора слепо шарили по небесам где-то в стороне, а направляемый с радаров же заградительный огонь зениток — предполагаемый огонь по исчисленным данным — велся наугад в направлении, откуда шли бесчисленные эхо-сигналы. Ночные истребители немцев, которые полагались на наземный радар в определении общего направления полета и на бортовой радар непосредственно при перехвате, оказались совершенно беспомощными. В ту ночь было потеряно всего 12 бомбардировщиков — только 1,5 процента от вылетевших в рейд — случайно сбитых зенитками или наткнувшимися на них истребителями.

С «отключением» посредством «уиндоу» их радарной системы наведения ночные истребители люфтваффе вернулись к тактике индивидуальных перехватов, при которых они корректировались с земли наблюдателями, определявшими местонахождение бомбардировщиков визуально и по звуку с использованием осветительных бомб и прожекторов, направляемых с шумопеленгаторов. Организованная таким образом система обороны была примитивной по сравнению с той, что существовала до появления «уиндоу», и ее слабая эффективность позволила главному маршалу авиации сэру Артуру Харрису, командовавшему бомбардировочной авиацией Королевских ВВС, начать налеты на главную цель войны — Берлин.

К весне 1944 года немцы были так сдавлены стеной создаваемых англичанами и американцами радиопомех, что их операторы, инструктировавшие с земли пилотов, посылали им сообщения одновременно на двадцати длинах волн в надежде, что хотя бы одно из них будет услышано.

Решающего успеха вся кампания по применению RCM добилась в критические перед часом «Ч» часы дня «Д». Хотя предварительные воздушные атаки значительно ослабили эффективность береговой радиолокационной системы немцев, в канун вторжения многие из более чем 100 известных радарных установок, расположенных между Шербуром и дельтой Шельда, все еще действовали, и для гарантии успеха нашей высадки было необходимо «ослепить» или обмануть дежуривших на этих радарах операторов. В районе десантирования радары следовало ослепить, так как первоначальный успех вторжения зависит, в первую очередь, от фактора неожиданности, в других же местах, наоборот, немцы должны были увидеть на своих экранах картину приближения огромных сил.

В соответствии с этим специалисты по RCM разработали сложную систему радиообмана и радиомаскировки, которая была задействована в ночь с 5 на 6 июня одновременно с началом движения флота вторжения через Ла-Манш к полуострову Котантен. Немцы были уверены, что союзники попытаются высадиться где-нибудь выше Гавра, возможно по берегу пролива Па-де-Кале, и с учетом этого и был составлен план операции. Восемнадцать небольших судов Королевских военно-морских сил на скорости семь узлов двинулись к Кап д’Антиферу, мысу чуть выше Гавра, чтобы создать впечатление, будто высадка будет производиться в этой зоне французского побережья. Каждый корабль тащил за собой несколько низко летящих аэростатов, дающих на экранах радаров эхо-сигнал как от больших судов. Ввиду того, что вражеские операторы могли быстро оценить ограниченность этих сил, ежеминутно двенадцать самолетов сбрасывали над ними фольгу, что давало на экранах радаров картину медленно приближающегося к берегам Франции большого конвоя. На борту каждого самолета работал передатчик помех, исключая всякую возможность обнаружения обмана с фольгой. Была необходима тщательная скоординированность по времени и следование запланированному графику, согласно которому самолеты в течение трех с половиной часов непрерывно находились в воздухе, облетая зону площадью 8 на 12 миль.

Одновременно с этим было предпринято такое же маскирующее движение в направлении Булони, а между этими двумя пунктами мнимых высадок летали 29 «Ланкастеров» к побережью и от него на протяжении четырех часов с целью отвлечения ночных истребителей противника от мест настоящих высадок. Кроме того, эти бомбардировщики глушили неприятельские радары восемьюдесятью двумя бортовыми постановщиками помех. Их курсирование имело еще один дополнительный смысл: немцы могли подумать, что эти самолеты служат воздушным прикрытием для «сил вторжения».

В то же самое время осуществлялась другая операция для отвлечения внимания немцев от высаживающихся в Нормандии воздушных десантов. Перед самой выброской парашютистов над французским побережьем чуть выше Гавра появилось небольшое соединение британских самолетов, которые сбросили на парашютах несколько десятков манекенов, рассеявшихся по местности вокруг Фекана. Одновременно с ними другое соединение самолетов спустило на парашютах еще одну группу мане-кенов-десантников на полуостров Котантен за Шербуром, на правом фланге готовящейся настоящей выброски парашютистов. При этом было скинуто достаточное количество «уиндоу», чтобы встревоженные операторы немецких радаров увидели на своих экранах картину ложного парашютного десанта в двадцать раз более многочисленного, чем он был на самом деле.

Тем временем настоящая армада кораблей вторжения скрывалась от радаров противника плотной стеной интенсивных помех. Двадцать четыре британских и американских бомбардировщика, оборудованных передатчиками помех, летали взад и вперед на высоте 18000 футов в 50 милях от побережья, заглушая работу немецких радиолокационных станций на полуострове Котантен. Этот шквал помех скрывал не только бомбардировочные эскадрильи союзников, приближающиеся к Нормандии для нанесения в последние минуты перед высадкой удара по береговым укреплениям противника, а также транспортные самолеты и планеры с десантниками, но и сам флот вторжения. Оказывающиеся в зоне досягаемости корабли тоже подключались к глушению.

Маскировка удалась полностью. Немцы приняли движение у Булони за главную угрозу и, включив прожектора, открыли огонь из всех имеющихся орудий. На перехват предполагаемого огромного конвоя устремились торпедные катера. Большую часть своих ночных истребителей немцы послали к 29 «Ланкастерам», полагая, что они прикрывают флот вторжения. Таким образом, эта оказавшаяся той ночью самой важной демонстрация отвлекла самолеты противника от Нормандии, куда направлялись уязвимые транспорты и планеры с десантниками. Ложные парашютные десанты также вынудили противника на немедленные меры, и пока немцы разыскивали деревянных парашютистов, настоящие парашютисты закреплялись на восточном и западном флангах плацдарма приближающейся высадки. Мощное и непрерывное комбинированное глушение с самолетов и кораблей привело радиолокационную систему немцев в состояние полного «бесчувствия». И только после того, как они своими глазами увидели вдруг появившиеся бесчисленные союзные суда, они узнали, где и когда началось вторжение.

Корнелиус РАЙЯН

САМЫЙ ДЛИННЫЙ ДЕНЬ[25]

В то сырое июньское утро деревушка Ла-Рош-Гайон, простоявшая тихо и спокойно в большой излучине, Сены, на пол пути между Парижем и Нормандией, уже почти двенадцать веков, была погружена в свою обычную тишину. Многие годы она была только местом, через которое люди просто проходили, следуя по своим делам куда-то еще, и ее единственной достопримечательностью был замок герцогов Ла Рошфуко.

Теперь же эта деревня обрела иную примечательность. Пасторальный облик Ла-Рош-Гайон скрывал настоящий военный лагерь — она стала самой оккупированной деревней во всей оккупированной Франции, так как на каждого из пятисот сорока трех ее жителей приходилось по три немецких солдата. Одним из этих солдат был фельдмаршал Эрвин Роммель, командующий группой армий «Б» — самой сильной немецкой группировкой на Западном фронте. Его штаб размещался в замке, откуда Роммель предполагал осуществлять руководство самой отчаянной битвой в своей карьере — отражением вторжения союзников, которое должно было начаться — о чем ему было неведомо — через сорок восемь часов. Наступило воскресенье 4 июня 1944 года.

Под командой Роммеля находилось более полумиллиона солдат, располагавшихся на оборонительных рубежах вдоль береговой линии длиной более 800 миль — от дамб Голландии до омываемых водами Атлантики берегов Бретани. Его главная сила, 15-я армия, была сконцентрирована у Па-де-Кале, у самого узкого места пролива между Великобританией и Францией. Самолеты союзников бомбили этот район каждую ночь, и уставшие от бомбежек ветераны 15-й армии желчно шутили, что на побывку для отдыха следует отправляться в места дислокации 7-й армии — в Нормандию: туда не упало еще ни одной бомбы.

Солдаты Роммеля провели в ожидании вторжения месяцы, защищенные минными полями и нагромождениями прибрежных железобетонных заграждений, но сине-серые воды Английского канала оставались пустынными — вражеские корабли не появлялись. Ничего не происходило. Из Ла-Рош-Гайон этим унылым и спокойным воскресным утром все еще не было заметно никаких признаков приближающегося вторжения.

Роммель сидел один в своем кабинете на первом этаже и работал при свете настольной лампы. Хотя фельдмаршал выглядел старше своего 51 года, он оставался таким же неутомимым, как всегда. Этим утром, как обычно в четыре часа, он был уже на ногах и теперь с нетерпением ждал наступления шести часов, когда должен был состояться завтрак с членами его штаба, после которого ему предстоял отлет в Германию — его первый отпуск домой за многие месяцы.

На плечах Роммеля лежала ответственность за отражение нападения союзников в момент его начала. Гитлеровский Третий рейх уже качался, неся одно поражение за другим, день и ночь тысячи союзнических бомбардировщиков совершали рейды на Германию, советские войска вторглись в Польшу, английские и американские войска стояли у ворот Рима. Повсюду вермахт нес тяжелые потери и отступал, но Германия была еще далека от разгрома. Сражению с армиями союзников, которые вторгнутся во Францию, предстояло стать решающим, и никто не понимал это лучше, чем Роммель.

Однако этим утром фельдмаршал собирался отбыть домой. Уже несколько месяцев он рассчитывал провести три-четыре дня в Германии в начале июня, а кроме того, хотел увидеться с Гитлером. Вообще-то, существовало много причин, по которым он, как ему казалось, должен был уехать, но главной из них — хотя в этом фельдмаршал никогда бы не признался — была отчаянная необходимость в отдыхе. Только один человек действительно понимал, в каком напряжении постоянно пребывал Роммель — это была его жена Люси-Мария, с которой он делился всеми своими проблемами. Меньше чем за четыре месяца он отправил ей более сорока писем и почти в каждом из них предсказывал скорую высадку союзников.

6 апреля фельдмаршал написал: «Напряжение здесь растет с каждым днем... Осталось, вероятно, лишь несколько недель».

6 мая: «Все еще нет никаких признаков приближения британцев и американцев... С каждой неделей, с каждым днем... мы укрепляемся... Я смотрю на предстоящие боевые действия с уверенностью... Возможно, они разгорятся 15 мая, может быть, в конце месяца».

19 мая: «Прикидываю, как бы выделить несколько дней в июне, чтобы уехать отсюда. Пока нет никакой возможности».

Наконец такая возможность появилась. Одним из оснований для принятия Роммелем решения об отъезде теперь были его собственные соображения относительно намерений союзников. Сейчас перед ним на столе лежал еженедельный отчет штаба группы армий «Б», который следовало переправить в штаб-квартиру фельдмаршала Герда фон Рундштедта в Сен-Жермене, рядом с Парижем, а оттуда в ставку Гитлера. В отчете Роммеля говорилось, что союзники находятся в «высокой степени готовности», что «возрос поток передач французскому Сопротивлению», но, что, «основываясь на предшествующем опыте, нельзя с уверенностью утверждать, будто есть признаки планирования вторжения на ближайшие дни». Роммель опять ошибался.

Теперь, после того как май уже прошел — а этот месяц был наиболее подходящим союзникам для нападения — Роммель сделал вывод, что вторжения не будет еще несколько недель. Теперь он заключил — также как и Гитлер, и германское верховное главнокомандование — что нападение произойдет, скорее всего, одновременно с летним наступлением Красной Армии или вслед за ним. Они знали, что русские не смогут начать свои атаки в Польше раньше окончания распутицы, и делали вывод, что наступление начнется где-то в последних числах июня.

На западе уже несколько дней стояла плохая погода, и ожидалось, что она еще ухудшится. В пять часов утра прогноз на 4 июня обещал усиление облачности, сильный ветер и дождь. Уже в этот час канал продували ветры со скоростью 20—30 миль в час, и Роммелю казалось крайне маловероятным, что союзники отважатся на нападение, по крайней мере, в течение ближайших дней. Он открыл дверь кабинета и вышел к своим офицерам на завтрак. На улице со стороны деревушки послышался бой колокола — в церкви святого Самсона звонили к молитве святой Богородице, и каждый издаваемый колоколом звук боролся за свое существование с сильным ветром. Наступило шесть часов утра.

Атлантический вал — система оборонительных сооружений вдоль французского побережья — явился очередным «грандиозным замыслом» Гитлера. До 1941 года победа казалась фюреру и его зазнавшимся генералам столь очевидной, что никому и в голову не приходило строить береговые оборонительные сооружения. После разгрома Франции Гитлер ждал, что британцы попросят мира. Они не попросили. А с течением времени военная и политическая ситуации стали быстро меняться. С помощью Соединенных Штатов Британия стала медленно, но уверенно укрепляться, и Гитлер, глубоко увязший в войне, после нападения на Советский Союз в июне 1941-го, увидел, что побережье Франции больше не является плацдармом для дальнейшей экспансии, теперь оно стало слабым местом в его обороне. А в декабре 1941 года, после вступления Америки в войну, фюрер громко объявил миру, что «от Киркинеса до Пиренеев протянется полоса мощных фортификационных сооружений и опорных пунктов... и мое непоколебимое решение — сделать эти укрепления неприступными для любого врага». Замах был колоссальным — длина этой береговой оборонительной линии превышала 3000 миль.

В 1942 году, когда ход войны стал меняться не в пользу немцев, Гитлер, собирая своих генералов, кричал, что вал должен возводиться с максимальной быстротой. На строительстве укреплений день и ночь работали тысячи насильно согнанных иностранных рабочих, туда уходили тысячи тонн бетона — и во всей оккупированной нацистами Европе его уже нельзя было достать для каких-то иных нужд. В неимоверных объемах требовалась сталь, но в этом материале ощущалась столь острая нехватка, что инженеры часто были вынуждены обходиться без него. К концу 1943 года Атлантический вал, над сооружением которого трудилось более полумиллиона человек, все еще был далек от завершения.

То, что Роммель увидел во время инспекции оборонительной линии, ужаснуло его. Возведение оборонительных сооружений было завершено лишь в некоторых местах, в других же работы еще и не начинались. Хотя даже в таком состоянии Атлантический вал являлся грозной преградой, ощетинившейся на построенных участках стволами тяжелых орудий. По мнению Роммеля, этого было совершенно недостаточно. На его критический взгляд вообще весь этот проект был пустой и нереальной затеей, и он отзывался об Атлантическом вале как о «несбыточном мечтании из Wolkenkuckucksheim (мира грез) Гитлера».

Фон Рундштедт искренне согласился с таким уничтожающим определением Роммеля (наверное, это был единственный раз, когда мнения этих двух военачальников совпали). Старый мудрый фон Рундштедт никогда не верил в стационарные оборонительные линии. В 1940 году он осуществил прорыв во Францию в обход линии Мажино, завершившийся ее поражением. Для него Атлантический вал был «грандиозным блефом... действующим больше на немецкий народ, чем на противника», и мог лишь «на время задержать» продвижение союзников, но не остановить их. Ничто, полагал фон Рундштедт, не сможет воспрепятствовать высадке, и, по его плану, для отражения вторжения следовало отвести войска от побережья и остановить союзников после того, как они выгрузятся.

Роммель же с такой тактикой был совершенно не согласен. Он был убежден, что есть только один способ отразить нападение: встретить его в самом начале; потом уже не будет времени для подтягивания подкреплений, которые, к тому же, скорее всего, будут уничтожены бомбардировками с кораблей и с воздуха или артиллерийским огнем. Все части, по его мнению, от пехоты до танковых дивизий, должны находиться в состоянии постоянной готовности на побережье или в некотором удалении от него.

Капитан Гельмут Ланг, его тридцатишестилетний адъютант, хорошо помнил тот день, когда Роммель вкратце изложил ему суть своей стратегии. Они вышли тогда к пустынному берегу, и Роммель, невысокий и коренастый, в своей кожаной шинели и старом кашне на шее прогуливался по песку взад и вперед, помахивая «неуставным» фельдмаршальским жезлом — черной двухфутовой палочкой с серебряным навершием и красной, черной и белой извивающимися полосами. Указав им на песок, он сказал:

— Война будет выиграна или проиграна на побережье. У нас есть только один шанс остановить противника: постараться сделать это, пока он находится на воде и пытается выбраться на берег. Резервы не смогут подоспеть к разгару сражения, и на них даже глупо рассчитывать. Все, что у нас есть, мы должны держать на побережье. Поверьте мне, Ланг, первые двадцать четыре часа вторжения будут решающими... Для союзников, так же как и для немцев, это будет самый длинный день».

Гитлер в целом одобрил план Роммеля, и с этого момента фон Рундштедт оставался главнокомандующим лишь номинально. В течение нескольких казавшихся такими короткими месяцев Роммель внес в существующую систему обороны некоторые дополнения, существенно изменившие общую картину. На всех участках побережья, где, как он считал, была возможна высадка, он приказал установить антидесантные препятствия. Эти препятствия — стальные треугольники с рваными краями, зазубренные куски железных конструкций наподобие ворот, деревянные столбы с железными остриями, бетонные конусы — расставлялись между самой высокой и самой низкой приливными отметками, и к каждому из них прикрепляли взрывной заряд. Такие заграждения (большую часть которых Роммель спроектировал сам) были одновременно простыми в изготовлении и опасными для высаживающегося противника. Их назначение состояло в том, чтобы протыкать днища загруженных солдатами десантных судов и топить их или задерживать настолько, чтобы береговые батареи успели пристреляться. Всего вдоль побережья было установлено более полумиллиона таких смертоносных железяк.

Но Роммель еще не был удовлетворен. Повсюду — в песке, на обрывах, в оврагах, на идущих с берега тропинках — он приказал установить мины всех типов, от больших, размером с огромную сковороду, способных разорвать гусеницу танка, до маленьких S-мин, которые подскакивали на уровень живота, после того как на них наступали, и взрывались. Теперь побережье было засеяно более чем пятью миллионами мин, и к началу вторжения Роммель хотел довести их количество до пятидесяти миллионов.

Из-за минных полей за горизонтом наблюдали солдаты Роммеля, укрывшиеся в дотах, бетонных бункерах и ходах сообщения, окруженных рядами колючей проволоки. Стволы всех имевшихся в распоряжении фельдмаршала орудий смотрели в море и на прибрежный песок, уже пристрелянные и готовые обрушить на десантников противника шквал огня.

Роммель использовал также всю имевшуюся у него сравнительно новую военную технику и военные изобретения. Там, где не хватало пушек, он ставил батареи ракетных установок или многоствольных минометов, а в одном месте у него даже имелись миниатюрные танки-роботы, носившие название «Голиаф». Эти машины, способные нести на себе более полутонны взрывчатки, управлялись дистанционно и могли, выехав из укреплений, спуститься к берегу и взорваться среди высаживающихся солдат или десантных судов.

История войн еще не знала более смертоносных оборонительных систем, чем та, что была подготовлена на побережье Франции против готовящихся к вторжению войск союзников. Однако Роммель все еще был не удовлетворен. Он хотел еще больше дотов, больше прибрежных заграждений, больше мин, больше пушек и солдат. Но больше всего фельдмаршалу были нужны сильные танковые дивизии, которые стояли в резерве далеко от побережья. В эти напряженные дни ожидания вторжения фюрер настоял, чтобы эти танковые части остались в его личном распоряжении, Роммель же хотел иметь у берега хотя бы пять из этих дивизий, и был только один способ получить их: ему следовало увидеться с Гитлером. Роммель часто говорил Лангу: «Человек, который видит Гитлера последним, выигрывает игру». Этим хмурым утром, готовясь отправиться в Германию, фельдмаршал был более чем когда-либо настроен на выигрыш.

В штабе 15-й армии, располагавшемся у бельгийской границы, в 125 милях от Ла-Рош-Гайон, в своем кабинете за столом сидел подполковник Гельмут Майер и тупо смотрел в пространство. Майер занимался нервной, изматывающей работой — он возглавлял единственное на всем противостоящем вторжению фронте контрразведывательное подразделение. Его ядро составляла группа радиоперехвата в составе 30 человек, в чьи обязанности входило только прослушивание радиоэфира. Каждый из этих людей был радиоспециалистом, владеющим тремя языками, и редкое переданное точками и тире сообщение союзников ускользало от их ушей.

Майер знал свое дело. По нескольку раз в день он просматривал кипы перехваченных радиопосланий, выискивая среди них подозрительные, необычные — даже неправдоподобные. Этой ночью его люди перехватили одно такое неправдоподобное сообщение. Переданное по высокоскоростному газетному кабелю сразу после наступления темноты, оно гласило: «Срочно. Пресс Ассошиэйтед Н-Йк ШтКв Эйзенхауэра объявляет высадке союзников Франции».

Майер был ошеломлен. Первым его порывом было оповестить штаб-квартиру — но он сдержался и успокоил себя: должно быть, сообщение было ложным. На это указывали два обстоятельства. Во-первых, наблюдалось полное отсутствие какого-либо движения на всей линии ожидаемого вторжения (о любом появлении противника подполковник узнал бы немедленно). Во-вторых, еще не была передана вторая часть сигнала, о котором в январе ему сообщил адмирал Канарис, в то время шеф германской разведки, и которым, по его словам, союзники должны были предупредить подполье о начале этой операции.

Канарис предупредил, что за предшествующие вторжению месяцы союзники передадут несколько сотен радиограмм, но действительно иметь отношение к дню «Д» будут лишь немногие из них. Остальные же будут фальшивыми, посылаемыми специально, чтобы их обмануть и сбить с толку. Канарис тогда дал указание, чтобы он перехватывал все радиопослания, чтобы не упустить важные. Поначалу Майер был настроен скептически, ему казалось ненормальным всецело полагаться только на одно послание-сигнал. Но вечером 1 июня его операторы перехватили первую часть послания союзников — точно такого, как его цитировал Канарис. Оно ничем не выделялось из сотен других закодированных предложений, передаваемых для подполья в ежедневных радиопередачах Би-би-си. Большая часть этих предложений, произносимых на французском, голландском, датском и норвежском языках, были бессмысленными, типа: «Троянская война продолжаться не будет», «Черная патока завтра превратится в коньяк» или «Джек носит длинные усы».

Но фраза, переданная в девятичасовом выпуске новостей Би-би-си вечером 1 июня Майеру была очень хорошо понятна. «Теперь пожалуйста послушайте несколько персональных сообщений,— сказал диктор по-французски и после паузы произнес: Les sanglots longs des violons de l’automne»[26]. Это были именно те слова, о которых ему говорил Канарис, и они являлись первой фразой стихотворения Верлена, которое служило сигналом. Передача второй части этого предложения — «Blessent mon coeur d’une langueur monotone»[27] — будет означать, по словам Канариса, что вторжение начнется в течение 48 часов.

Майер незамедлительно проинформировал о радиоперехвате начальника штаба 15-й армии бригадного генерала Вильгельма Хоффмана.

— Первая часть сигнала передана,— сказал он.— Теперь что-то должно произойти.

Генерал отдал по армии приказ о боевой готовности. Майер тем временем отправил телетайпом сообщение в ставку Гитлера, затем позвонил в штаб-квартиры фон Рундштедта и Роммеля. В ставке Гитлера сообщение передали генералу Йодлю, начальнику штаба оперативного руководства войсками, но оно осталось лежать у него на столе. Йодль не поднял тревоги. Он подумал, что это сделал фон Рундштедт. А фон Рундштедт решил, что в штабе Роммеля уже получили соответствующий приказ (Роммель, должно быть, знал об этом сообщении, но, имея собственное мнение относительно намерений союзников, видимо, не придал ему значения).

В результате на всем северном побережье только одна армия была готова к отражению вторжения: 15-я. В 7-й армии, охранявшей побережье Нормандии, ничего не знали о перехваченном сигнале, и приказ о боевой готовности там отдан не был.

Следующие две ночи, 2 и 3 июня, по радио снова передавали первую часть стихотворения-сигнала. Не прошло и часа после его повторения вечером Зиюня, как была перехвачена «молния» АП об объявлении о высадке союзников во Франции. Если предупреждение Канариса было верным, рассуждал Майер, то сообщение АП — «утка». «Молния», похоже, является изощреннейшей «утечкой» секретной информации. На самом деле той ночью оператор телетайпа Ассошиэйтед Пресс в Англии занимался с бездействующим пока аппаратом, пытаясь увеличить скорость его работы, и в какой-то момент вдруг запустилась перфорированная лента с обычным ночным коммюнике для русских. Через тридцать секунд аппарат остановили, но слова уже вылетели.

После первоначального замешательства Майер решил положиться на Канариса. Теперь он чувствовал себя сильно уставшим, но вместе с тем в приподнятом настроении. Приход рассвета и продолжающаяся тишина по всему фронту занимаемых армией позиций говорили о том, что он был прав. Теперь оставалось просто подождать еще некоторое контрольное время.

Тем временем командующий группой армий «Б» готовился отбыть в Германию. В семь часов утра автомобиль фельдмаршала, сидевшего рядом с шофером, проехал через деревню и свернул к ведущему на Париж шоссе. Отъезд из Ла-Рош-Гайон воскресным утром 4 июня очень устраивал Роммеля — лучшего времени для этого просто быть не могло. Рядом с ним на сиденье лежала картонная коробка с парой серых замшевых туфель ручной работы размера пять с половиной для его жены. На то была особая, чисто человеческая причина, по которой он хотел оказаться рядом с ней во вторник 6 июня,— это был день ее рождения.

Между тем в Англии, где было уже восемь часов утра (существовала разница в один час между британским двойным летним временем и немецким центральным временем), в мокром после дождя лесу около Портсмута в жилом прицепе после напряженной ночной работы спал генерал Дуайт Эйзенхауэр, верховный главнокомандующий союзными войсками.

Эйзенхауэр и его командиры сделали все возможное для того, чтобы быть уверенными, что высадка осуществится с использованием всех возможных шансов на успех и с минимальными людскими потерями. Теперь, после всех перипетий ее политической и военной подготовки, операция «Оверлорд» — кодовое название операции вторжения — зависела от причуд стихии. Погода установилась плохая, и все, что Эйзенхауэр мог до сих пор делать,— это только ждать и надеяться на ее улучшение. Но сегодня, в воскресенье 4 июня, наступил день, когда он должен был принять окончательное решение: начать или отложить вторжение.

17 мая генерал решил, что днем «Д» станет 5, 6 или 7 июня. Метеорологические исследования показывали, что два крайне необходимых для высадки погодных условия в эти дни в Нормандии ожидаются: поздно восходящая луна и отлив вскоре после наступления темноты.

Парашютистам и высаживающимся с планеров десантникам был нужен лунный свет, но неожиданность их появления на вражеской территории зависела от темноты до момента их прибытия к месту выброски. Поэтому поздно восходящая луна была нужна и им.

Высадку с моря следовало осуществлять во время малой воды, когда становились видны прибрежные железяки Роммеля. От этого отлива и будет зависеть хронометраж вторжения. Кроме того, что еще больше усложняло метеорологические расчеты, высадка второй волны войск должна также осуществляться во время отлива — и до того, как начнет светать.

Эти два критических фактора — лунный свет и отлив — сильно связывали Эйзенхауэра в действиях. Лишь один отлив уменьшал число подходящих для высадки дней в каждом месяце до шести — а из них только три были безлунными. Но это было еще не все, существовали и разные другие факторы. Во-первых, всем участникам операции были необходимы дневной свет и хорошая видимость в течение длительного времени. Свет был нужен для того, чтобы различить побережье и сориентироваться, морякам и летчикам — чтобы заметить свои цели и чтобы уменьшить риск столкновения в ситуации, когда масса кораблей начнет маневрировать почти борт о борт. Во-вторых, требовалось спокойное море, так как помимо урона, который мог нанести флоту шторм, существовала угроза морской болезни, способной сделать солдат небоеспособными еще до того, как они ступят на берег. В-третьих, был нужен слабый, дующий к берегу ветер, который очистил бы побережье от дыма так, чтобы были видны цели. И наконец, союзникам требовались еще три спокойных дня после дня «Д» для быстрого наращивания сил и средств в зоне высадки.

Из трех пригодных для вторжения дней Эйзенхауэр выбрал 5-е. Сегодня же, в воскресенье 4 июня, в пять часов утра — примерно в то же время, когда Роммель поднялся ото сна в JIa-Рош-Гайоне — он принял важное решение: в связи с непригодными погодными условиями вторжение союзных войск откладывается на 24 часа. В случае если погода улучшится, днем «Д» станет вторник 6 июня.

Тем вечером, 4 июня, незадолго до 21.30, старшие командиры Эйзенхауэра и их начальники штабов собрались в библиотеке Саутуик-Хауса[28]. В ожидании начала совещания офицеры, собравшись небольшими группами, тихо беседовали. У камина начальник штаба Эйзенхауэра генерал-майор Уолтер Беделл Смит беседовал с курившим трубку заместителем верховного главнокомандующего, главным маршалом авиации сэром Артуром Теддером. Рядом с ними стоял командующий союзной авиацией, главный маршал авиации сэр Траффорд Ли-Мэллори, а чуть поодаль сидел вспыльчивый командующий союзным флотом, адмирал сэр Бертрам Рэмзи.

Среди сих блиставших многочисленными наградами и знаками отличия членов верховного командования лишь один офицер был одет не по уставу, вспоминает генерал Смит. Энергичный Бернард Jloy Монтгомери, которому предстояло возглавить вторжение в день «Д», был в своих обычных вельветовых брюках и свитере с высоким, плотно прилегающим к шее воротником. Всем этим людям предстояло привести приказ о нападении в действие, после того как его отдаст Эйзенхауэр, и теперь эти командиры и их начальники штабов — всего двенадцать старших офицеров — ожидали начала решающего, совещания, которое должно было начаться с минуты на минуту.

Точно в 21.30 дверь библиотеки открылась, и вошел Эйзенхауэр, представительный и стройный в своей темно-зеленой полевой форме. Во вступительном слове необходимости не было: каждый из присутствующих понимал всю важность предстоящего решения. Почти сразу вслед за Эйзенхауэром в помещение вошли три старших занимавшихся подготовкой операции «Овер-лорд» офицера, возглавляемые полковником авиации Дж.Стэгтом из Королевских ВВС.

В воцарившейся тишине Стэгг открыл брифинг. Он быстро описал состояние погоды за предыдущие 24 часа, затем осторожно сказал:

— Джентльмены, в ситуации произошли некоторые неожиданные и существенные изменения...

Все взоры немедленно обратились на Стэгга, слова которого обещали Эйзенхауэру и его военачальникам слабый луч надежды.

Замечен новый воздушный фронт, стал рассказывать полковник, который достигнет канала через несколько часов и принесет прояснение над зонами высадки. Это улучшение погодных условий будет продолжаться весь следующий день и продлится до утра 6 июня. После этого погода снова начнет портиться. В течение этого периода будет дуть ощутимый ветер, и небо очистится — в достаточной степени, чтобы бомбардировщики могли действовать в ночь с 5-ю на 6-е и до утра. Днем облачные слои опять сгустятся, и небо затянется. Короче говоря, присутствующие были проинформированы, что период более или менее сносных погодных условий будет длиться чуть дольше 24 часов.

Эйзенхауэр и его командиры погрузились в раздумья, продлившиеся четверть часа. Напряженность момента, связанная с необходимостью принятия быстрого решения, была усугублена адмиралом Рэмзи, напомнившим, что контр-адмирала Алана Дж. Кирка, командующего американскими военно-морскими силами, обеспечивающими высадку, следовало оповестить в течение получаса, в случае если «Оверлорд» будет назначен на вторник, чтобы он успел подготовиться.

Эйзенхауэр стал просить собравшихся одного за другим высказываться. Генерал Смит полагал, что нападение следует осуществить 6-го числа — это был риск, но на него следовало пойти. Теддер и Ли-Мэллори боялись, что прогнозируемая облачность окажется все же слишком сильной, чтобы авиация могла действовать эффективно, а это означало, что высадка будет осуществляться без необходимого прикрытия с воздуха, и считали, что она обещает оказаться «рискованной». Монтгомери придерживался того же мнения, которое он высказал предыдущей ночью, когда было решено отложить день «Д» с 5 июня. «Я говорю — вперед!» — были его слова. Наконец пришел черед высказаться Айку. Наступил момент, когда он должен был принять решение. В те долгие минуты, когда Эйзенхауэр взвешивал все «за» и «против», в комнате стояла полная тишина. Генерал Смит вспоминает, что на него тоща произвела сильное впечатление «какая-то недосягаемость и одинокость» верховного главнокомандующего, когда он сидел, сложив перед собой руки и неподвижно глядя на стол.

Наконец Эйзенхауэр поднял глаза и медленно произнес:

— Я абсолютно убежден, что мы должны отдать приказ... Мне это не нравится, но тем не менее... Я не вижу никаких иных путей действия.

Он поднялся. Айк выглядел уставшим, но прежде напряженное выражение его лица теперь разгладилось. Вторнику 6 июня предстояло стать днем «Д».

Опускалась темнота, и солдаты сил вторжения по всей Англии готовились вновь провести ночь в бездеятельном ожидании. Взвинченные месяцами тренировок, они были готовы немедленно выступить, и откладывание операции заставляло их нервничать. Войска еще не знали, что до дня «Д» осталось всего 26 часов, пока было рано сообщать эту новость. Поэтому той штормовой воскресной ночью люди ждали — в щемящей тоске, тревоге и тайном страхе — что что-нибудь, наконец, произойдет. Они не знали точно, насколько им придется тяжело, что именно потребуется от человека в таких обстоятельствах, и думали о своих семьях, о своих женах, детях, подругах и все говорили о предстоящих боях. Что будет представлять из себя побережье, на которое им придется высаживаться? Будет ли высадка таким трудным делом, как это каждому думалось? Никто не мог сказать, что собой будет представлять день «Д», и каждый готовился к нему по-своему.

Понедельник 5 июня 1944 года был спокойным и не отмеченным никакими особенными событиями для немцев. Погода была такой плохой, что в Париже, в штабе люфтваффе, полковник профессор Вальтер Штебе, возглавлявший метеорологическую службу, сказал штабным офицерам, что они могут расслабиться,— он сильно сомневался, что самолеты союзников поднимутся в этот день с аэродромов. Расчетам зенитных орудий было приказано оставить дежурство и идти отдыхать.

Затем Штебе позвонил в штаб-квартиру фон Рундш-тедта в Сен-Жермене. Фельдмаршал в этот день спал, как обычно, долго, и уже почти наступил полдень, когда он встретился со своим начальником штаба и прочитал и одобрил подготовленную его штабом «Оценку намерений союзников», которую после этого следовало отправить в ставку Гитлера. Эта оценка являла собой другой пример совершенно неправильных предположений. Она гласила: «Систематическое и отчетливое усиление воздушных налетов показывает, что противник достиг высокой степени готовности. Вероятным фронтом вторжения по прежнему остается сектор от Шельды до Нормандии... и нельзя исключить, что этот фронт может захватить и северное побережье Бретани... [но]... еще не ясно, на каком именно участке этой протяженной линии будет осуществляться вторжение. Сосредоточенные воздушные атаки на береговые укрепления между Дюнкерком и Дьеппом могут означать, что главные силы союзников будут высаживаться здесь... [но]... признаков того, что вторжение произойдет в ближайшие дни, не замечено...» Удовлетворившись столь общим анализом, охватывающим 800 миль побережья, фон Рундштедт отправился вместе с сыном, молодым лейтенантом, в свой любимый ресторан «Кок Харди», находившийся поблизости, в Бугивале. Было уже около часа дня, до дня «Д» оставалось 12 часов.

Все германское командование от полковников до фельдмаршалов воспринимало затянувшуюся плохую погоду как успокаивающее обстоятельство. В штабах были абсолютно уверены, что в ближайшее время нападение произведено не будет, и эта уверенность основывалась на тщательном анализе погодных условий, которые наблюдались во время высадки союзников в Северной Африке, на Сицилии и в Италии. Данные варьировались, но метеорологи отметили, что союзники никогда не начинали десантные операции, если прогноз не обещал благоприятной погоды — прежде всего чтобы иметь прикрытие с воздуха. И для методичною немецкого ума здесь все было однозначно: союзники могут напасть только в том случае, если установится хорошая погода. Погода же была плохой.

В штабе Роммеля в Ла-Рош-Гайон работа шла своим обычным чередом, как будто фельдмаршал никуда не уезжал. При этом начальник штаба, генерал-майор доктор Ганс Шпайдель, счел обстановку достаточно спокойной, чтобы можно было устроить небольшой званый обед. Он пригласил несколько человек и среди них Эрнста Юнгера, философа и писателя. Интеллектуал Шпайдель ожидал предстоящий обед с нетерпением: он надеялся побеседовать на свою любимую тему,— о французской литературе. Появилось и еще кое-что, что требовалось обсудить,— двадцатистраничная рукопись, набросанная Юнгером и тайно переданная им Роммелю и Шпайделю. Последние оба придавали его труду большое значение и сильно рассчитывали на него: это был проект заключения мира — после того, как Гитлер будет осужден немецким судом либо убит.

В Сен-Лo, в штабе 84-го корпуса, начальник разведки майор Фридрих Хайн занимался подготовкой праздничного ужина, посвященного дню рождения командующего корпусом генерала Эриха Маркса, который приходился на 6 июня. Генерал должен был днем уехать в Бретань, в город Ренн, и его офицеры решили устроить вечеринку-сюрприз. Марксу вместе со всеми остальными старшими командирами дислоцированных в Нормандии войск предстояло принять участие в тактических играх на большой карте, которые должны были начаться во вторник утром. Каждый из приглашенных ожидал, что Kriegsspiele будут интересными: их темой ожидалось теоретическое «вторжение», ожидаемое в Нормандии.

Предстоящие учения беспокоили начальника штаба 7-й армии — бригадного генерала Макса Пемзеля. Представлялось очень скверным, что старшие офицеры его стоявших в Нормандии и на полуострове Котантен частей будут отсутствовать все одновременно. Но то, что их не будет всю ночь, было просто опасным — Ренн находился от большинства из них довольно далеко, и Пемзель боялся, что кое-кто решит отправиться туда до рассвета. Генерал считал, что если вторжение будет предпринято в Нормандии, то оно начнется с первыми лучами солнца, и решил предупредить всех отьезжающих. Переданный по телетайпу приказ гласил: «Командующим генералам и остальным, принимающим участие в учениях Kriegsspiele, не уезжать в Ренн до рассвета 6 июня». Но было поздно: некоторые уже отбыли.

Один за другим старшие командиры покидали фронт в самый канун вторжения. Каждый из них имел на то причину, но это выглядело так, будто они выполняли предначертание судьбы. Во всем этом чувствовалась какая-то предопределенность: офицер оперативного отдела штаба группы армий «Б», полковник Ганс Георг фон Темпельхофф, был в отъезде; генерал-майор Хайнц Хелльмих, командовавший 243-й дивизией, оборонявшей одну сторону полуострова Котантен, отбыл в Ренн, как и генерал-майор Карл фон Шлибен, возглавлявший 709-ю дивизию; бригадный генерал Вильгельм Фолей, командующий сильной 91-й авиадесантной дивизией, которую только что перебросили в Нормандию, к отъезду готовился; полковник Вильгельм Майер-Детринг, начальник разведки фон Рундштедта, был в отпуске, а начальник штаба одной из дивизий уехал на охоту со своей французской подругой.

(С наступлением дня «Д» такое совпадение этих многочисленных отлучек сказалось на немецкой обороне столь пагубно, что велись серьезные разговоры о необходимости проведения расследования, чтобы выяснить, не приложила ли к этому руку британская разведка! Сам Гитлер, который находился в своей резиденции в Берхтесгадене в Баварии, оказался не более готовым к вторжению, чем его генералы. Фюрер в этот день поднялся поздно, провел свое обычное военное совещание и в четыре часа сел обедать. Кроме его подруги, Евы Браун, за столом сидело еще несколько высокопоставленных нацистов и их жен. Вегетарианствующий Гитлер прокомментировал присутствующим фрау свою безмяс-ную диету своим обычным предобеденным замечанием: «Слон — самое сильное на земле животное, и он тоже не ест мяса». После обеда все перешли в сад, где фюрер любил пить липовый чай. Между шестью и семью он вздремнул, в 23.00 провел еще одно военное совещание, после чего, уже слегка за полночь, фрау были приглашены послушать пару часов Вагнера, Легара и Штрауса.)

В это же время, когда высшие командиры, отвечавшие за оборону плацдарма от надвигающегося десанта, разъезжались по всей Европе, германское верховное главнокомандование решило убрать с побережья Нормандии последние остававшиеся во Франции эскадрильи истребителей. Летчики пришли в ужас. В качестве главной причины их передислокации объявлялась необходимость защиты рейха, который уже несколько месяцев день и ночь подвергался постоянно усиливающимся интенсивным бомбардировкам союзников. В таких обстоятельствах верховному главнокомандованию казалось просто неразумным оставлять столь жизненно необходимые самолеты на открытых взлетных полях во Франции, где их уничтожали истребители и бомбардировщики противника. Когда-то Гитлер пообещал своим генералам, что в день высадки союзников их атакует на побережье тысяча самолетов люфтваффе. Теперь это, очевидно, уже было невозможным. На 4 июня во всей Франции оставалось только 183 дневных истребителя. Из них около 160 считались в исправном состоянии, из которых 124 машины — 26-й истребительный авиаполк — в этот самый день с побережья оттягивали.

Из миллионов французов, с нетерпением ждавших по всей стране начала вторжения союзников, лишь около десяти мужчин и женщин действительно знали, что оно произойдет со дня на день. Но эти люди продолжали вести свою работу хладнокровно и осторожно, как обычно,— хладнокровие и осторожность входили в их обязанности: они были руководителями французского подполья.

Большая часть главных подпольщиков находилась в Париже. Отсюда они осуществляли руководство обширной и сложной организацией и были так законспирированы, что нередко знали друг друга лишь по условным именам, а одна подпольная группа почти никогда не представляла, чем занимается другая.

В последние дни высшие лидеры подполья получили через передачи Би-би-си сотни закодированных сообщений, в том числе первую фразу из стихотворения Верлена. Основная же масса подпольщиков ждала сигнала союзного командования для начала проведения диверсий по заранее разработанному плану. Этим сигналом явились бы две фразы: «В Суэце — жара», означавшая, что нужно взрывать железнодорожные пути, паровозы и вагоны, и «Кости лежат на столе» — сигнал к разрушению телефонных линий и телеграфных кабелей. Этим вечером, в понедельник, в канун дня «Д», в 6.30 Би-би-си передала первую фразу. Диктор объявил: «Кости лежат на столе... Шляпа Наполеона находится в круге... Стрела не полетит». Вторая ожидаемая фраза была произнесена несколько минут спустя.

Участники Сопротивления узнавали долгожданную новость от своих непосредственных командиров. Каждая группа имела собственный план и точно знала, что делать. Альбер Оже, начальник железнодорожной станции в Кане, и его люди должны были сломать станционные водяные насосы и испортить паровые инжекторы на локомотивах; Андре Фарину, владельцу кафе из Ле-Фонтена, что неподалеку от Изиньи, предстояло нарушить связь в Нормандии: его команда из 40 человек должна была перерезать массивный телефонный кабель, идущий из Шербура; Иву Грасселину, шербурскому бакалейщику, была поручена очень трудная задача: его людям нужно было взорвать железнодорожные ветки между Шербуром, Сен-JIo и Парижем. По всему побережью от Бретани до Бельгии люди стали готовиться к вторжению.

Незадолго до 9 часов вечера у французских берегов появилась дюжина небольших судов. Они шли вдоль побережья так близко от него, что моряки могли отчетливо видеть домики Нормандии. Корабли сделали свою работу и незамеченными ушли обратно. Это был отряд минных тральщиков — авангард мощнейшего в истории десантного флота.

А позади, у побережья Британии, уже рубила винтами неспокойные серые воды канала фаланга кораблей, устремившихся к берегам покоренной Гитлером Европы,— словно наконец спущенная с тетивы гнева и материализовавшаяся мощь свободного мира. Они шли строго и непоколебимо, линия за линией—всего 10 рядов в 20 миль шириной — 2727 судов всех типов и назначений. Здесь были новые скоростные боевые транспорты и тихоходные проржавевшие грузовые суда, небольшие океанские лайнеры и речные пароходы, госпитальные суда и потрепанные всеми океанскими ветрами танкеры, каботажные суда и целая туча суетливых буксиров. С ними шли бесконечные колонны десантных судов с небольшой осадкой — большие неуклюжие посудины почти 350 футов длины. Многие из этих и более тяжелых транспортов везли на себе небольшие десантные боты для первой высадки на берег — всего более двух с половиной тысяч.

Впереди транспортов шли процессии тральщиков, судов береговой охраны, установщиков буев и моторных катеров, над ними висели дирижабли, выше, под облаками, проносились эскадрильи истребителей. А окружал эту фантастическую кавалькаду кораблей, набитых солдатами, пушками, танками, автомашинами и снаряжением, громадный эскорт из более чем семисот боевых кораблей.

В их числе был тяжелый крейсер «Огаста», флагман контр-адмирала Кирка, ведущего к секторам побережья «Омаха» и «Юта» американские оперативные силы в составе двадцати одного конвоя. По соседству, величественно дымя, осененные всеми своими развевающимися на ветру боевыми флагами, шли британские линкоры «Рамийи» («Рэмиллис») и «Уорспайт» и американские «Техас», «Арканзас» и горделивая «Невада», которую японцы топили в Перл-Харборе и сбросили со счетов.

Тридцать восемь британских и канадских конвоев, которые шли к секторам побережья «Суорд», «Джуно» и «Голд», вел английский крейсер «Сцилла», флагман контр-адмирала сэра Филипа Виана, который участвовал в выслеживании «Бисмарка». Близко к нему шел один из самых известных крейсеров Королевского флота «Аякс», который вместе с двумя другими крейсерами поймал в гавани Монтевидео «Графа Шпее». Тут также находилось и много других знаменитых крейсеров, в их числе американские «Тускалуза» и «Куинси», британские «Энтерпрайз» и «Блэк Принс», французский «Жорж Легю» — всего двадцать два.

По краям рядов транспортных судов шли разные другие корабли: сторожевики, корветы, канонерские лодки — в их числе голландский противолодочный патрульный корабль «Сумба» — быстроходные патрульные торпедные катера и шустрые вездесущие эсминцы. Помимо десятков американских и британских эсминцев там были и канадские «Капель», «Саскачеван» и «Ре-стигуш», норвежский «Свеннер» и даже «Пиорун» — вклад военно-морских сил Свободной Польши.

Медленно, тяжело эта великая армада пересекала канал. При этом поразительным образом соблюдался поминутный график невиданного доселе морского движения. Суда выходили из британских портов и, двигаясь вдоль побережья двумя конвойными линиями, входили в зону сбора к югу от острова Уайт. Здесь они перераспределялись и перестраивались в соединения, направляющиеся к одному из пяти секторов побережья, к которому они были определены. Покидая зону встречи, символически названную «Площадь Пикадилли», корабли уходили вдоль линий буев в сторону Франции. По мере приближения к Нормандии эти пять путей расходились, точно сеть хайвэев, так что к каждому сектору подходило по два «шоссе» — одно для быстроходных судов, другое для тихоходных. Впереди, у этих развилок, но позади передового отряда тральщиков, линкоров и крейсеров, находились суда командования — пять штурмовых транспортов, ощетинившихся радиоантеннами и локаторами. Этим плавучим командным пунктам предстояло стать нервными центрами вторжения.

Корабли были повсюду, и для находившихся на них людей эта историческая флотилия была «самым впечатляющим и незабываемым зрелищем», которое им когда либо приходилось видеть. Оказавшиеся наконец в пути солдаты почувствовали себя гораздо лучше — несмотря на качку и ожидающую впереди смертельную опасность. Люди по-прежнему находились в напряжении, но вместе с тем ощущали некоторое облегчение, теперь каждый просто хотел поскорей взяться за выполнение возложенной на него задачи и покончить с ней. На десантных судах и транспортах люди писали последние письма, коротали время за бесконечными карточными играми и разговорами, а капелланы, как вспоминает майор Томас Даллас из 29-й дивизии, «шли нарасхват».

Прошло не так уж много времени с начала плавания, когда многие солдаты, которые прежде проводили часы в беспокойстве, прикидывая свои шансы уцелеть, уже потеряли терпение и не могли дождаться, когда они ступят на берег. Морская болезнь, словно эпидемия, поразила 59 конвоев, особенно тяжелые, грузно раскачивающиеся на волнах десантные суда. Впрочем, каждый солдат был снабжен таблетками против укачивания, а в его снаряжение входил элемент, обозначенный в списках необходимых для десантника вещей с характерной армейской лаконичной конкретностью: «Пакет рвотный, один».

Некоторые пытались читать книги — книги, которые в своем большинстве представлялись в тех обстоятельствах чудными и странными, не имея с ними ничего общего. Капеллан Лоренс Дири из 1-й дивизии, находившийся на транспортном судне «Эмпайр Энвил», был удивлен, увидев британского офицера, читающего «Оды» Горация на латыни. Сам Дири, которому предстояло высаживаться в секторе «Омаха» в первой волне вместе с 16-м пехотным полком, пробел этот вечер за чтением «Жизни Микеланджело» Саймондза. На соседнем десантном судне капеллан Джеймс Дуглас Гиллан, канадец, открыл томик, строки которого имели смысл для каждого этой ночью, и чтобы успокоить свои нервы и нервы своих товарищей—офицеров, открыл библию на 23-м псалме и прочитал вслух: «Господь — мой пастырь; я не хочу...»

Было чуть больше четверти одиннадцатого вечера, когда подполковник Майер, начальник контрразведки 15-й армии, выскочил из своего кабинета — в руке он держал, наверное, самое важное сообщение из тех, что немцам удалось перехватить за всю войну. Майер знал теперь, что втбржение начнется в ближайшие 48 часов. Он вбежал в столовую, где генерал Ганс фон Зальмут играл в бридж в компании своего начальника штаба и еще двух офицеров, и выпалил:

— Герр генерал! Послание, вторая часть... вот оно!

После секундного размышления фон Зальмут приказал объявить по 15-й армии полную боевую готовность.

Вместе со своими товарищами — парашютистами рядовой 82-й воздушно-десантной дивизии Артур «Голландец» Шульц готовился к погрузке в самолет, которой они ожидали на взлетном поле: на нем был перетянутый ремнями десантный комбинезон, парашют не был надет и висел на правой руке, его лицо было зачернено угольной пылью, голова выбрита, за исключением узкого хохолка, идущего от затылка ко лбу, который делал его похожим на ирокеза. В назначенное время кто-то крикнул: «О’кей, поехали!» Грузовики тронулись и повезли их к ожидающим самолетам.

Воздушно-десантные части союзников грузились на самолеты и планеры по всей Англии. Самолеты с парашютистами команд наведения, которым предстояло первым выброситься в районы десантирования, чтобы подать сигналы остальным, уже улетели. В Ньюбери за выруливающими на взлетные полосы транспортными самолетами из окна штаб-квартиры 101-й воздушно-десантной дивизии наблюдал генерал Эйзенхауэр вместе с небольшой группой офицеров и четырьмя корреспондентами. Он только что провел целый час, беседуя с парашютистами, беспокоясь о воздушно-десантной операции больше, чем о любой другой фазе вторжения. Кое-кто из подчиненных ему командиров был убежден, что парашютно-планерный десант понесет до 75% потерь.

Эйзенхауэр стоя смотрел, как самолеты один за другим разгонялись и, медленно отрываясь от земли, набирали высоту. Над полем они начинали делать круги, становясь в воздушный строй. Засунув руки глубоко в карманы, Эйзенхауэр стал неотрывно смотреть в ночное небо. Коща огромное соединение транспортников последний раз проревело над аэродромом и взяло курс на Францию, «Рыжий» Мюллер из Эн-би-си посмотрел на главнокомандующего и увидел в его глазах слезы.

Несколькимй минутами позже на идущих через канал кораблях флота вторжения тоже услышали постепенно усиливающийся рокот самолетов, которые волна за волной стали появляться в небе и уходить в сторону Нормандии. Потом гул моторов начал затихать. Стоявшие на палубах судов люди продолжали вглядываться в темноту. Никто не мог произнести ни слова. А вскоре после этого к плывущему внизу флоту из-за облаков стали пробиваться первые желтоватые лучи солнца, мигнувшего тремя точками и одним тире, что на азбуке Морзе означало «V» — «Победа».

На командные посты 7-й армии со всей Нормандии стали поступать сбивчивые и противоречивые сообщения. Разбирающие их офицеры узнавали, что где-то видели какие-то смутные фигуры, в другом месте слышали выстрелы, а еще где-то обнаружили висевший на дереве парашют. Что-то явно затевалось — но что? Сколько парашютистов приземлилось — два или двести? А может, они были просто выбросившимися с парашютами экипажами подбитых бомбардировщиков? Или это серия нападений, устроенных французским подпольем? Никто ни в чем не был уверен, и на основании поступающей информации никому в штабах 7-й армии и 15-й в районе Па-де-Кале не хотелось поднимать боевую тревогу — тревогу, которая позднее могла быть признана ложной. Драгоценные минуты продолжали пропадать впустую.

Появление парашютистов на полуострове Котантен было знаком того, что день «Д» начался, но немцы этого не поняли. Эти первые американские десантники — 120 человек — были сброшены в район десантирования для того, чтобы сориентировать выброску основных сил парашютистов. Они обучались в специальной школе, основанной бригадным генералом Джеймсом «Прыгающим Джимом» Гэвином, заместителем командира 82-й воздушно-десантной дивизии, и их задачей было отметить «зоны выброски» на территории в 50 квадратных миль на полуострове позади сектора «Юта» для массированного нападения парашютистов и десантников-пла-неристов часом позже. «Когда вы приземлитесь в Нормандии,— сказал им Гэвин,— у вас там будет только один друг — Бог».

Трудности у десантников-сигналыциков начались сразу. Огонь немецких зениток был таким интенсивным, что самолеты были вынуждены сойти с курса, и из ста двадцати человек только тридцать восемь приземлились в своих зонах — остальные оказались за несколько миль от них. Очутившись на земле, десантники стали разыскивать ориентиры и, осторожно передвигаясь от одной живой изгороди к другой, нагруженные оружием, минами, фонарями и флюоресцирующими сигнальными полотнищами, поспешили к местам встречи. У них был всего лишь один час для того, чтобы обозначить зону приземления для массовой выброски американских десантников.

В пятидесяти милях от них, на восточной границе нормандского театра будущих военных действий, над побережьем появились шесть самолетов с британскими парашютистами-сигналыциками и шесть бомбардировщиков Королевских ВВС с планерами на привязи. Небо озарилось вспышками бешеного заградительного огня, и когда началась выброска, в темном небе повсюду висели призрачные облачка от разрывов зенитных снарядов.

Два британских парашютиста спустились с ночного неба прямо на лужайку перед домом, где размещалась штаб-квартира генерал-майора Йозефа Райхерта, командующего 711-й дивизией. Райхерт в это время сидел за карточным столом и, когда послышался гул самолетов, он вместе с другими офицерами выбежал из дома и увидел двух приземлившихся британцев. Трудно сказать, кто изумился больше — немцы или парашютисты. Ошарашенный Райхерт смог только выдавить из себя:

— Откуда вы взялись?!

На что один из британцев ответил с самоуверенностью наглеца, явившегося без приглашения на званый ужин:

— Мне чертовски жаль, старина, но мы приземлились тут совершенно случайно.

Райхерт поспешил обратно в дом и, схватив телефонную трубку, закричал:

— Соедините меня со штаб-квартирой 15-й армии!

Как раз в то время, когда он ждал связи, засветились сигнальные огни, обозначавшие зоны выброски и в американском, и в британском секторах, зажженные добравшимися до них десантниками-сигналыциками.

Для большинства парашютистов эта выброска осталась в памяти на всю жизнь. Лейтенант Ричард Хилборн из 1-го канадского батальона вспоминает, что один парашютист пробил крышу оранжереи, «подняв невообразимый шум и рассыпая вокруг себя горы разбитого стекла», но он выбрался из нее и исчез прежде, чем осколки перестали падать. Другой попал точно в колодец, но, с большим трудом подтянувшись по стропам, вылез из него и пришел к месту встречи как ни в чем не бывало.

Меры, предпринятые Роммелем для противодействия парашютному десанту в британском секторе, сработали: он велел затопить долину Дива, и образовавшиеся стоячие воды и болота стали для парашютистов смертельными ловушками. Никто так и не узнал, сколько людей там погибло. Уцелевшие рассказывали, что эти топи были покрыты сетью канав семи футов глубины и четырех футов ширины, дно которых устилал вязкий ил. Угодивший в такую канаву человек, отягощенный оружием и снаряжением, оказывался совершенно беспомощным, и многие утонули всего лишь в нескольких ярдах от твердой земли.

До Сен-Мер-Эглиз отчетливо донеслись недалекие взрывы бомб, и Александр Рено, городской мэр и аптекарь, даже ощутил, как содрогается земля. Он проводил свою жену и троих детишек в домашнее бомбоубежище — укрепленный массивными бревнами коридор, ведущий в гостиную. Было 0.10 — он запомнил это время, потому что в тот момент раздался энергичный и настойчивый стук в наружную дверь, но еще до того, как ее открыть, Рено увидел что случилось — стоявший через площадь дом мсье Эрона пылал. За дверью стоял начальник пожарной охраны города, великолепный в своем блестящем, доходящем до плеч медном шлеме.

— Я думаю, что в него угодила шальная зажигательная бомба,— сказал он.— Вы не могли бы связаться с комендантом, чтобы отменить комендантский час? Нам нужна помощь, чтобы организовать цепочку для тушения пожара.

Мэр сходил в располагавшуюся по соседству немецкую комендатуру и получил требуемое разрешение, после чего вместе с другими людьми обошел близлежащие дома, стуча в двери и созывая на помощь жителей. Вскоре более 100 мужчин и женщин встали в две длинные шеренги и начали передавать из рук в руки ведра с водой. Вокруг них оцеплением встали тридцать немецких солдат, вооруженных винтовками и «шмайссерами».

В разгар суматохи, вспоминает Рено, послышался гул самолетов, идущих прямо на Сен-Мер-Эглиз. Гул становился все громче, постепенно превращаясь в рокот, вместе с ним приближался грохот от зениток, когда батарея за батареей, засекая идущий над ними строй самолетов, открывали огонь. Наконец стрельбу начали пушки, которые имелись у немцев в самом городе, и самолеты, волна за волной, шли сквозь шквал перекрестного огня. Передовые отряды парашютистов крупнейшей из когда-либо предпринимавшихся воздушно-десантной операции — 882 машины с 13 000 солдат 101-й и 82-й американских дивизий — направлялись к шести зонам десантирования, отстоящим на несколько миль от Сен-Мер-Эглиз.

Наконец началась выброска. Подхваченный сильным потоком ветра рядовой Джон Стил увидел, что вместо подсвеченной зоны на земле его несет к центру города, который горел. Потом он разглядел метавшихся между домами французских жителей и немецких солдат, и ему показалось, что большинство их смотрит на него. В следующее мгновение Стил почувствовал, «будто в ногу ткнули острым ножом» — в его ступню угодила пуля. Потом парашютист увидел нечто такое, что встревожило его значительно сильнее, чем внезапное ранение: быстро приближающуюся церковь — его, раскачивающегося на стропах и неспособного поменять направление, несло прямо на нее, стоящую на краю площади. Его парашют зацепился за крышу церкви, и Стил беспомощно повис высоко над землей. Он слышал крики и стоны и видел на площади и на улицах бешено палящих друг в друга немцев и американцев. А еще парашютист заметил на крыше, всего лишь в нескольких ярдах от себя, немецких пулеметчиков, которые поливали огнем всех, кто попадал в поле их зрения, и решил, что его единственный шанс уцелеть — прикинуться мертвым. Стил притворился так натурально, что капитан Уиллард Янг из 82-й дивизии, в разгар боя пробегавший мимо, запомнил «свисающего с церкви на стропах мертвого парашютиста». Стил пробыл в таком состоянии два часа, после чего был взят немцами в плен.

Авангард вторжения — почти 18 000 американцев, британцев и канадцев — укрепился на флангах будущего театра военных действий в Нормандии. Между ними лежали пять условных секторов побережья, к которым из-за горизонта уже приближалась первая часть — более 5000 судов, включая транспортные — гигантского флота вторжения,

А немцы все еще ничего не понимали. Этому существовало много объяснений. Погода, плохая разведка (за последние недели в район зоны выгрузки посылались всего несколько самолетов, и все они были сбиты), упорная уверенность в том, что вторжение будет осуществляться через Па-де-Кале, ближайшую к Британии часть французского побережья,— все это играло свою роль. В ту ночь их не смогли предупредить даже радары, ослепленные полосками фольги, которые сбрасывали летавшие вдоль побережья самолеты союзников. Только с одной радиолокационной станции прислали отчет, сообщив об «обычном движении через канал».

Со времени появления первых парашютистов прошло целых два часа, когда немецкие генералы в Нормандии начали сознавать, что происходит что-то серьезное: к ним стали поступать первые сообщения.

Генерал Маркс, командующий 84-м корпусом, все еще находился на праздновании своего дня рождения, когда зазвонил телефон. На проводе был генерал-майор Вильгельм Рихтер, командовавший 716-й дивизией, занимавшей побережье выше Кана.

— Восточнее устья Орна выброшен парашютный десант,— встревоженно сообщил он.— Где-то в районе Бревиля и Ранвиля.

Это было первое официальное донесение о нападении союзников, которое достигло ушей немецкого командования. Было уже 2 часа 11 минут. Маркс немедленно связался с генерал-майором Пемзелем, начальником штаба 7-й армии, который, в свою очередь, разбудил командующего 7-й армией генерала Фридриха Дольмана.

— Господин генерал,— сказал он,— я полагаю, что это вторжение. Не могли бы вы прибыть в штаб немедленно?

Пока Пемзель ожидал Дольмана, из 84-го корпуса поступило новое донесение: «Парашютные десанты у Монтбурга и Маркуфа... войска ведут бои», и он проинформировал о происходящем генерал-майора Шпайделя, замещающего Роммеля его начальника штаба.

В штабе Роммеля потекли странные и непривычные минуты замешательства. Донесения начали поступать отовсюду и во множестве — неточные, плохо понятные и противоречивые. Из штаб-квартиры люфтваффе в Париже сообщали, что «50—60 двухмоторных самолетов появились» над полуостровом Котантен и что парашютисты приземлились «около Кана». Из штаба адмирала Теодора Кранке пришло подтверждение выброски британского парашютного десанта и уточнение, что «часть парашютистов оказалась соломенными чучелами». Спустя несколько минут после своего первого сообщения штаб люфтваффе также известили о высадке вражеских парашютистов около Байе. На самом же деле там никто не высаживался. В других донесениях утверждалось, что воздушные десанты были просто «манекенами, наряженными как парашютисты».

Последнее наблюдение было отчасти верным. Союзники осуществили выброску сотен имитирующих парашютистов резиновых кукол южнее зоны приближающегося вторжения. К каждой из них было прикреплено по несколько шутих, которые взрывались после их приземления, создавая видимость стрельбы из ручного оружия. Часть этих кукол сыграла позже днем свою роль в сражении за побережье «Омаха» — они ввели в заблуждение генерала Маркса, который решил, что его атакуют сзади. В результате он отвел войска, занятые обороной приморского плацдарма, на юг для отражения предполагаемого нападения.

В штабе Роммеля отчаянно пытались поставить диагноз сыпи красных точек, покрывших штабные карты. Если это вторжение, то что является его целью — Нормандия? А может, все эти высадки — просто диверсии для отвлечения внимания от настоящего вторжения? Совершенно не сориентировавшись в ситуации, немецкие офицеры пришли к заключению, которое в свете того, что происходило на самом деле, кажется невероятным. Когда майор Дуртенбах, исполнявший обязанности начальника разведки в штабе фон Рундштедта, позвонил в штаб-квартиру Роммеля за отчетом, ему сказали, что «начальник штаба смотрит на ситуацию спокойно» и что «существует вероятность, что парашютисты, о которых сообщалось, это просто летчики сбитых бомбардировщиков».

В 7-й армии складывающуюся ситуацию воспринимали значительно серьезнее. В три часа утра Пемзель связался со Шпайделем и известил его, что на морской станции в Шербуре звукоулавливающая аппаратура зафиксировала приближающиеся к побережью корабли. Шпайдель же сообщил в ответ, что «завязавшиеся бои носят ограниченный характер и не могут рассматриваться как крупномасштабная операция».

Вероятно, самыми озабоченными в Нормандии в эту ночь были 16 200 закаленных солдат 21-й танковой дивизии — некогда части прославленного Африканского корпуса Роммеля[29]. Занимая все окрестные леса, селения и деревушки в 25 милях к юго-востоку от Кана, главной цели британцев, они оказались почти в самом пекле разыгравшихся боев. После сигнала начала воздушной тревоги танкисты завели моторы и встали у своих машин, но больше никаких команд не последовало, и они продолжали ждать, испытывая возрастающее нетерпение и злость.

Уже почти наступил рассвет, к которому отчаянно пробивались 18 000 парашютистов. Менее чем за пять часов воздушно-десантные части привели в замешательство противника, перерезали его коммуникации и удерживали теперь оба края плацдарма вторжения, блокируя подход вражеских подкреплений.

В британской зоне прилетевшие на планерах десантники жестко закрепились на жизненно важных канском и орнском мостах, которые они захватили смелой атакой сразу после полуночи, а парашютисты заняли господствовавшие над Каном высоты. К рассвету пять удерживаемых немцами переправ через реку Див были разрушены, таким образом, главная задача британцев была выполнена, и пока они удерживали остальные магистрали, контратаку немцев можно было считать задержанной или вообще остановленной.

На другом краю зоны вторжения американцы также хорошо выполнили свою задачу. Солдаты трех союзных воздушно-десантных дивизий вторглись на континент и обеспечили защиту флангов плацдарма для начала высадки с моря. Теперь они ожидали прибытия основных сил, чтобы вместе с ними двинуться освобождать покоренную Гитлером Европу. Ждать часа «Ч» — 6.30, времени высадки с моря — американцам оставалось ровно 1 час 45 минут.

Повсюду люди ждали начала рассвета, но никто не испытывал такого беспокойства, которое переживали немцы. Дело в том, что в потоке постоянно поступающих в штабы Роммеля и Рундштедта похожих одно на другое донесений стали попадаться новые и очень тревожные. Морские радиолокационные станции адмирала Кранке стали фиксировать шумы приближающихся к побережью от Котантена до Мервиля кораблей, причем не единиц, а десятков. В течение часа лавина подобных сообщений стремительно нарастала. Наконец почти в пять часов утра генерал-майору Шпайделю позвонил генерал-майор Пемзель и сказал:

— Корабли концентрируются между устьями Вира и Орна. Должна вот-вот начаться высадка войск противника для полномасштабного нападения в Нормандии.

Фельдмаршал фон Рундштедт в своей штаб-квартире в пригороде Парижа уже тоже пришел к подобному заключению, только по его мнению надвигающаяся высадка была всего лишь «диверсией», а не вторжением. Тем не менее, он все же начал действовать энергично, приказав двум сильным танковым дивизиям, 12-й СС[30] и учебной, стоявшим в резерве под Парижем, отправляться к побережью. Формально эти дивизии нельзя было трогать без особого разрешения фюрера, но фон Рундштедт решил рискнуть. Ему не верилось, что Гитлер может отменить в данной ситуации его приказ; официальный запрос на резервы он послал задним числом.

В резиденции Гитлера в Берхтесгадене, в целительном, умиротворяющем климате южной Баварии, его рапорт был положен на стол генерала Йодля. Йодль еще спал, и его штабные решили, что ситуация не настолько критична, чтобы его будить,— рапорт мог подождать.

А в трех милях от них, в «Орлином гнезде», в горном убежище Гитлера в Оберзальцберге, также спали фюрер и Ева Браун. Гитлер отошел ко сну, как обычно, в 4 часа утра, и его личному врачу, доктору Морелю, пришлось дать ему дозу снотворного (без которого он уже не мог засыпать). Примерно в пять часов морской адъютант Гитлера адмирал Карл Еско фон Путткамер был разбужен звонком из штаба Йодля. Звонивший сообщил, что «во Франции произошла какая-то высадка». Точно ничего пока не известно, сказали Путткамеру, «первые донесения очень неопределенны». Думал ли адмирал, что фюрера следовало бы проинформировать? Как бы то ни было, переговорив со звонившим офицером, он решил его не будить. Путткамер вспоминает, что «у нас было не так уж много, что ему сообщать, и мы оба боялись, что, если я потревожу его в это время, он может впасть в одну из своих длительных истерик, которые часто заканчивались принятием совершенно диких решений». В конце концов он решил, что эти новости будет лучше сообщить Гитлеру утром.

А во Франции генералы в штабах Роммеля и фон Рундштедта продолжали ждать. Они привели в состояние боеготовности свои войска и вызвали танковые резервы — теперь оставалось только выступить на союзников. Никто не мог оценить размеры близящегося нападения. Никто не знал — и не мог даже предположить — размеры союзного флота. И хотя все поступающие сведения указывали на Нормандию, никто не был до конца уверен, где будет осуществлено главное вторжение. Немецкие генералы сделали все что могли, теперь все зависело от частей, занимавших береговые укрепления, где солдаты рейха вглядывались в море, гадая, была ли это учебная тревога или наконец действительно что-то началось.

Майор Вернер Плюскат, сидевший в бункере, возвышающемся над побережьем, которое входило у союзников в сектор «Омаха», начиная с часа ночи не получал от своего начальства никаких указаний. Конечно, уже сам факт, что телефон молчал всю ночь, был хорошим признаком — это могло означать, что ничего серьезного не происходит. Но что означали эти парашютисты и внушительное количество самолетов противника в боевых порядках в небе? Плюскат начал снова медленно рассматривать горизонт в бинокль. Все, казалось, было спокойно. За его спиной тихо переговаривались офицеры Вилькенинг и Тин.

— Ничего не видно,— повернулся к ним майор.— Думаю, можно заканчивать.

Решив все же напоследок еще разок оглядеть морскую даль, он поднял бинокль и стал снова с левого края, не спеша, проверять горизонт. Дойдя взглядом до середины залива, Плюскат вдруг замер и начал всматриваться.

Из разбросанных вдоль горизонта тонких клочков тумана словно по волшебству стали появляться корабли. Это были корабли всех размеров и назначений, которые произвольно маневрировали и лавировали туда и сюда, будто находились тут уже несколько часов. Казалось, их были тысячи, они походили на армаду кораблей-призраков, взявшихся ниоткуда. Плюскат смотрел на них не отрываясь, не в силах поверить своим глазам и вымолвить хоть слово, испытывая потрясение, которого у него никогда еще не было. В эти мгновения честному солдату Плюскату стало казаться, что весь мир начал разваливаться. Позднее он признался, что в эти секунды четко и твердо осознал, что «это конец Германии».

Майор повернулся к Вилькенингу и Тину и со странным спокойствием просто сказал:

— Это вторжение. Посмотрите сами.

Затем он снял трубку и позвонил майору Блоку в штаб 352-й дивизии.

— Блок,— сказал Плюскат,— тут на подходе не менее десятка тысяч кораблей,— и тут же почувствовал, до чего неправдоподобно прозвучали его слова.

— Возьмите себя в руки, Плюскат! — одернул его Блок.— У американцев вместе с англичанами не наберется столько судов. Столько кораблей не наберется ни у кого!

Неверие Блока вывело Плюската из оцепенения.

— Если вы мне не верите,— вдруг закричал он,— приезжайте сюда и убедитесь сами! Это невероятно! Просто фантастично!

Наступила короткая пауза, после чего Блок спросил:

— Куда направляются корабли?

Плюскат, не выпуская трубки из руки, посмотрел в щель бункера и ответил:

— Прямо на меня.

Нормандские берега еще не видели подобных рассветов. В бледном, сером утреннем свете громадный флот союзников разделился на пять потоков и двинулся к районам высадки. Залив Сены заполнился кораблями, боевые вымпелы и флаги колыхались на ветру по всему горизонту от края сектора «Юта» на полуострове Котантен до сектора «Суорд» у устья Орна. Оттененные светлеющим небом, быстро увеличивались в размерах силуэты огромных линкоров, грозных крейсеров, быстрых, словно гончие, эсминцев. Позади них шли ощетинившиеся лесами антенн приземистые командные суда, а за ними двигались конвои заполненных войсками транспортных судов и десантных кораблей, глубоко сидящих в воде и неповоротливых. Ожидая сигнала идти к берегу, вокруг передних транспортов, раскачиваясь на волнах, кружило множество небольших и быстроходных десантных ботов, набитых солдатами-ударниками, которым предстояло высадиться самыми первыми.

Число штурмовых ботов у транспортов постоянно увеличивалось, так как все время подходили новые. Выгрузка на берег при высокой волне была сложной и рискованной операцией. Промокшие и измученные морской болезнью солдаты, которым предстояло проложить путь в Нормандию, были так нагружены снаряжением, что едва могли двигаться. На них были резиновые спасательные пояса, оружие, вещевые мешки, шанцевый инструмент, противогазы, санитарные сумки, фляжки, ножи, коробки с пайками и большое количество гранат, взрывчатки и патронов — часто до 250 штук. Кроме этого, многие были отягощены еще и специальным снаряжением, которого требовала их особая миссия. По оценкам некоторых солдат, коща они выбирались на палубы, чтобы подготовиться к выгрузке, они тащили на себе почти 300 фунтов.

Войскам первой волны десанта подернутые туманом нормандские берега видно еще не было: до них оставалось не меньше девяти миль. Некоторые боевые корабли уже начали дуэль с немецкими береговыми батареями, но стрельба слышалась где-то в отдалении впереди и напрямую солдат первой волны не касалась — в них пока никто не стрелял, и самым серьезным противником по-прежнему оставалась морская болезнь.

На флагманском тяжелом крейсере «Огаста», вставшем в некотором удалении от американских секторов высадки, генерал-лейтенант Омар Брэдли заткнул уши ватой и навел бинокль на устремившиеся к берегу десантные суда — его войска, солдаты 1-й американской армии, пошли в огонь. Брэдли был чрезвычайно встревожен. Несколько часов назад стало известно, что части сильной, испытанной в боях 352-й немецкой дивизии были передвинуты на позиции в секторе «Омаха». Эта информация поступила слишком поздно, чтобы ударные части могли ее как-то учесть, и теперь генерал молился, чтобы бомбардировка с моря, которая должна была вот-вот начаться, облегчила их задачу. Было 5.50 утра. Британские корабли обстреливали берега своих секторов уже двадцать минут. Теперь дошла очередь до американцев, и весь район вторжения охватил ревущий огненный ураган. Ужасающий грохот стеной ходил туда и обратно вдоль побережья, пока большие корабли залп за залпом посылали снаряды в заранее указанные им цели.

У сектора «Омаха» огромные линкоры «Техас» и «Арканзас», вооруженные в сумме десятью 14-дюймовыми, двенадцатью 12-дюймовыми и двенадцатью 5-дюймовыми орудиями, выпустили шесть сотен снарядов по позициям береговых батарей на Пуан-дю-Ок в ходе всеобщей попытки помочь батальонам рейнджеров взобраться на крутые 100-футовые утесы. У секторов «Суорд», «Джуно» и «Голд» британские линкоры «Уорспайт» и «Рамийи» обрушили тонны стали из своих 15-дюймовок на мощные батареи немцев у Гавра и устья Орна. Маневрирующие крейсера и эсминцы осыпали снарядами доты, бетонные бункеры и цитадели.

В шум канонады вкрался новый звук. Слабый гул, словно жужжание гигантского шмеля, постепенно нарастал мощным крещендо: к флоту приближались бомбардировщики и истребители крыло к крылу, эскадрилья за эскадрильей — всего 11 000 машин. Через короткое время «Спитфайры», «Тандерболты» и «Мустанги» стали проноситься над головами плывущих в десантных судах солдат и с явным пренебрежением к граду сыпавшихся на побережье с кораблей снарядов стали расстреливать с бреющего полета немецкие позиции, в конце резко взмывая вверх и разворачиваясь для нового захода.

Над истребителями пересекающимся курсом шли средние бомбардировщики В-26 9-й американской воздушной армии, а еще выше — невидимые за густыми облаками «Ланкастеры» Королевских ВВС и «Фортрессы» и «Либерейторы» 8-й американской воздушной армии. Казалось, что небо не сможет их все вместить.

Длинная покачивающаяся на волнах линия штурмовых ботов находилась уже менее чем в миле от побережья секторов «Омаха» и «Юта». Для американцев первой волны до часа «Ч» оставалось 15 минут.

Тем временем флот продолжал интенсивный обстрел побережья, прикрывая десантников гигантским «зонтик-ком» раскаленной стали, а с берега доносился грохот взрывов бомб авиации союзников, накрывшей немецкие позиции сплошным смертоносным «ковром». Ко всеобщему удивлению, пушки германского Атлантического вала молчали. Солдаты вглядывались в простирающуюся перед ними береговую линию и гадали, почему же противник не встречает их огнем. Может быть, думалось многим, все же удастся высадиться без особых трудностей?

Десантные боты подходили все ближе и ближе... 500 ярдов до берега... 450... Противник молчал. Суда теперь раскачивались на 4—5 футовых волнах, и обстрел с кораблей перенесли на цели дальше от побережья. Передние боты находились уже в 400 ярдах от берега, когда немцы, из которых, как казалось, мало кто уцелел под шквальной бомбардировкой с моря и с воздуха, открыли огонь. Сквозь шум пальбы пробивались наиболее неприятные, вызывающие озноб звуки — звон попадающих в стальные носы ботов пулеметных пуль, потом загремели разрывы снарядов и мин — на протяжении всех четырех миль побережья сектора «Омаха» немцы начали обстреливать приближающиеся десантные суда.

Так наступил час «Ч».

Десантникам было не позавидовать. Они высаживались с адскими трудностями и с адским же упорством (позже сектор «Омаха» прозвали «Проклятой Омахой»). Часть ботов двинулась вдоль побережья в поисках менее защищенных участков, другие упрямо пытались подойти точно к назначенным местам и получали такие повреждения, что люди были вынуждены прыгать за борт, где их настигали пулеметные очереди.

Высаживающихся в секторе «Омаха» преследовали неудача за неудачей. Солдаты обнаруживали, что их выгрузили не в тех местах, некоторые из них оказались почти в двух милях от своей зоны высадки. Морские и армейские инженеры-взрывники, задача которых заключалась в прокладывании проходов через прибрежные заграждения, оказались не только сильно рассеянными по побережью — в самые критические минуты они отстали от графика. Совершенно подавленные, они принимались за свою работу в тех местах, где оказывались. При этом действовавшим в страшной спешке взрывникам мешали на каждом шагу — пехотинцы, спрыгивая в воду, бродили между ними и укрывались за препятствиями, которые они должны были подрывать, а десантные боты, поднимаемые волнами, нависали почти над самыми их головами.

Наступило семь часов утра, и к месту побоища, в которое превратилось побережье сектора «Омаха», прибыла вторая волна войск. История повторилась — под кинжальным огнем противника солдаты зашлепали по воде к берегу, а десантные суда стали пополнять ряды своих изуродованных предшественников, превращаясь в разбитые и горящие остовы. Каждая волна постоянно подходящих штурмовых ботов вносила свой кроваввд вклад в набегающий на берег прибой, и скоро все побережье усеялось обломками вторжения. Из воды торчали искореженные корабельные корпуса, повсюду плавали и валялись части снаряжения, среди заграждений лежали на боку бульдозеры, горящие танки испускали в небо густые вьющиеся клубы черного дыма.

Среди хаоса, смятения и смерти к берегу подошла третья волна — и остановилась. Люди залегли, прижавшись плечом к плечу в песке, камнях и глине, скорчились за заграждениями и укрылись за мертвыми телами. Прижатые к земле вражеским огнем, который, как они рассчитывали, должен был быть подавлен, растерявшиеся из-за выгрузки не в том месте, озадаченные отсутствием воронок чтобы укрыться, которые, как они ожидали, должны были остаться после бомбардировки, и потрясенные зрелищем царящего вокруг разгрома и гибели, люди застыли в неподвижности на берегу. Всех словно охватил паралич. Но шок длился недолго — понимая, что оставаться на месте означает верную смерть, то тут, то там солдаты начинали подниматься и продвигаться вперед.

А в десяти милях от них, на побережье сектора «Юта», ситуация была совсем иной. Там солдаты 4-й дивизии генерал-майора Реймонда Бартона быстро прорвали позиции противника и двинулись дальше, и третья волна атакующих во время высадки встретила совсем незначительное противодействие. Значительным фактором в обеспечении успеха высадки были плавающие танки. Но имелась еще и другая причина, по которой войска в «Юте» испытали столь слабое сопротивление. По счастливой ошибке, они выгрузились совсем не в том месте. Сбитый с толку дымом, окутывавшим побережье после бомбардировки с моря, захваченный сильным течением экипаж ведущего бота привел первую волну атакующих к берегу более чем в миле к югу от назначенного места. Вместо того, чтобы вторгнуться на побережье напротив «выходов» 3 и 4 — двух стратегически крайне важных дамб, к которым пробивались десантники 101-й дивизии,— плацдарм, на котором высадились войска, оказался напротив «выхода» 2.

Вместо предписанной атаки заранее указанной позиции 4-я дивизия двинулась через этот единственный проход в глубь вражеской территории, захватывая все попадающиеся по пути укрепленные пункты и объекты. Теперь все зависело от быстроты продвижения — нужно было отнять у противника как можно больше территории, прежде чем он оправится от шока.

В секторах побережья «Суорд», «Джуно» и «Голд» высаживались британцы и канадцы. На протяжении почти 15 миль — от Уистреама у устья Орна до деревушки Ле-Амель на западе — береговая линия была уставлена десантными судами, выгружающими войска. Штурмовые боты постоянно прибывали волна за волной и уже буквально начали громоздиться друг на друга. Вообще говоря, высаживающиеся британские и канадские части встретили меньше сопротивления, чем американцы на «Омахе». Их час «Ч» наступил позднее, и корабли имели больше времени для обстрела береговых оборонительных сооружений, поэтому солдаты без особых трудностей высыпали из десантных судов и устремлялись вглубь территории. Британцы и канадцы значительно продвинулись в день «Д», но они не смогли занять свою главную цель — Кан. Оборонявшаяся там 21-я танковая дивизия отбивала их атаки на этот важный нормандский город еще пять недель.

В это раннее утро Берхтесгаден был погружен в тишину и покой. Гитлер и его окружение еще почивали. Но в двух милях от него, в ставке фюрера, генерал Йодль приступил к изучению донесений, связанных с вторжением в Нормандию. Он все еще не думал, что ситуация сколько-нибудь серьезная.

Позвонил заместитель начальника оперативного отдела штаба генерал Вальтер Варлимонт.

— Фон Рундштедт запрашивает резервные танковые дивизии,— сообщил он.— Он хочет перебросить их к зоне вторжения как можно быстрее.

Йодль задумался, и наступила длительная пауза.

— А вы сами уверены во всем этом? — наконец спросил он.— Мне не думается, что это вторжение. И мне не кажется, что пришло время трогать резервы... Мы должны подождать, пока ситуация окончательно не прояснится.

Варлимонт был поражен буквальной интерпретацией Йодлем приказа Гитлера, касающегося контроля над этими танковыми частями. Как он позднее вспоминал: «Йодль принял решение, которое, как он был уверен, принял бы фюрер». Теперь разрешение на выдвижение танков зависело от прихоти одного человека — Гитлера; и в этот день, когда отражение вторжения союзников зависело от быстрой концентрации сил, это разрешение пришло слишком поздно — оно задержалось на восемь с половиной часов.

А тем временем человек, который предвидел именно такую ситуацию и надеялся поговорить на эту тему с Гитлером, находился не так далеко от него — менее чем в часе езды от Берхтесгадена. Фельдмаршал Эрвин Роммель пребывал в своем доме в Херлингене, близ Ульма. Было 7.30 утра. В педантично заполняемом военном журнале штаба группы армий «Б», о содержании которого продолжали докладывать фельдмаршалу, записей о высадке в Нормандии все еще нет.

Даже теперь, коща вторжение шло полным ходом уже семь с половиной часов, в штабах фон Рундштедта и Роммеля все еще не могли оценить масштабность нападения союзников. Широкая сеть коммуникаций вдоль всего фронта была выведена из строя — парашютисты отлично выполнили свою работу. Как это описал начальник штаба 7-й армии генерал Пемзель, позвонив в штаб Роммеля: «Я управляю боевыми действиями примерно так же, как это, должно быть, делал Вильгельм Завоеватель — руководствуясь лишь ушами и глазами. Мои офицеры звонят и сообщают: «Я слышу шум и вижу корабли». Но истинной и полной картины ситуации они мне дать не могут».

Впрочем, офицеры штаба 7-й армии, располагавшегося в Ле-Ман, были настроены вполне оптимистично. Оборона стойкой 352-й дивизии в районе сектора «Омаха» создавала впечатление, что высадка отбита. На самом деле боевой дух оборонявшихся был так высок, что когда из 15-й армии пришло послание с предложением подкреплений, офицер оперативного отдела штаба отклонил его, сказав, что «мы в них не нуждаемся».

В штабе Роммеля, в старом замке герцогов Ла Рошфуко в Ла-Рош-Гайон, царило то же бодрое настроение. Полковник Леодегард Фрейберг вспоминает, что «у всех было ощущение, что союзники будут сброшены обратно в море к концу дня». Вице-адмирал Фридрих Руге, морской адъютант Роммеля, разделял общий энтузиазм, однако он обратил внимание но одно примечательное обстоятельство: слуги и домочадцы герцога стали тихо ходить по замку и снимать со стен бесценные гобелены.

Тем временем в Англии генерал Эйзенхауэр всю ночь провел на ногах, с нетерпением знакомясь с каждым новым сообщением. Было уже 9.30 утра, и ни у кого не оставалось сомнений, что плацдарм на континенте захвачен и его удалось удержать. Хотя эта территория была небольшой, необходимости в оглашении заявления, которое генерал в одиночестве составил ровно 24 часа назад, явно не было. Учитывая возможность неудачи союзного вторжения, он написал: «В ходе наших высадок на побережье от Шербура до Гавра не удалось обеспечить необходимого плацдарма, и я отвел войска. Мое решение осуществить нападение в это время и в этом месте было основано на выводе об их наибольшей пригодности, исходя из всей имеющейся информации. Солдаты, летчики и моряки, действуя со всем мужеством и верностью долгу, сделали все, что в этой ситуации было возможно. Всю ответственность за неудачу и ошибочность, которая может быть приписана этой попытке, несу я один».

Вместо этого в 9.33 (3.33 по нью-йоркскому времени) миру было передано совсем другое сообщение. Оно гласило: «Под руководством генерала Эйзенхауэра морские силы союзников при сильной поддержке авиации сегодня утром начали высадку союзных войск на северном побережье Франции».

В 10.15 в доме Роммеля в Херлингене зазвонил телефон. На проводе был его начальник штаба генерал-майор Шпайдель. Он сообщил первую полную сводку о вторжении, которую Роммель выслушал с упавшим сердцем.

Стало очевидным, что это не был рейд типа «дьеппского». Наступил именно тот день, которого он ожидал — и о котором сказал, что это будет «самый длинный день». Роммелю, реалисту, было совершенно ясно, что, хотя бои могут продлиться еще месяцы, игра, по сути, была уже проиграна. Была лишь середина утра, но «самый длинный день» по существу уже завершился. По иронии судьбы, во время решающего сражения войны этот выдающийся немецкий военачальник оказался не на месте, и все, что Роммель мог сказать, когда Шпайдель закончил, было: «Какой глупец! Какой же я глупец!»

Дороти Камерон ДИЗНИ

ВОПРОС МУЖЕСТВА

На одном полуофициальном завтраке в Англии, куда были приглашены военные и где никто никого не знал, я оказалась сидящей рядом с американским парашютистом из 101-й воздушно-десантной дивизии — одним из героев Бастони. Ему было всего лет двадцать, но на его груди орденских ленточек было больше, чем мне приходилось видеть у любого другого военного рангом ниже генерала. Поначалу он стеснялся и был не очень разговорчив, но постепенно его скованность пропала, и он рассказал мне свою историю. Вот она.

В день «Д» минус один — за двадцать четыре часа до начала вторжения во Францию — в Нормандию были заброшены отборные десантники, и среди них этот юноша. К несчастью, он приземлился на значительном удалении от назначенного места сбора. Рассвет только едва занимался, и он не мог разглядеть никаких ориентиров, которые были ему подробно описаны перед вылетом. Никого из товарищей видно не было, и юноша подул в полицейский свисток, который должен был им помочь собраться вместе. Никто не ответил, и парашютист понял, что дела его плохи, что он оказался совсем один на занятой противником территории.

Было необходимо где-то немедленно укрыться. Парашют опустил его у каменной ограды красивого аккуратного сада, и невдалеке он увидел выступающий из предрассветной мглы небольшой дом с красной крышей и рядом с ним ферму. Знать заранее, сочувствовали ли его хозяева союзникам или они поддерживали немцев, конечно, было нельзя, но это был шанс, который следовало испытать. Парашютист побежал к дому, перебирая в уме несколько французских фраз, которым их обучили специально для таких случаев.

На его стук вышла француженка лет тридцати — «ее нельзя было назвать хорошенькой и особо улыбчивой, но у нее был прямой взгляд и добрые глаза». Перед тем как открыть дверь, она занималась приготовлением завтрака у большого кухонного очага, ее муж и трое детишек — самый маленький был посажен на высокий стул — с удивлением смотрели на раннего гостя из-за обеденного стола.

— Я американский солдат,— сказал парашютист.— Вы меня спрячете?

— Да, конечно,— ответила женщина и пропустила его внутрь.

— Торопитесь! Вы должны спешить! — быстро заговорил муж. Он втолкнул американца в большой деревянный буфет рядом с очагом и закрыл дверцы.

Спустя несколько минут появились эсэсовцы. Они видели опускающийся парашют, а этот дом был единственным, который стоял поблизости. Быстро и со знанием дела обыскав дом, немцы почти сразу нашли и вытащили из буфета парашютиста. Французский фермер, виновный в укрывательстве врага, суду не подлежал, поэтому его схватили и без лишних формальностей потащили во двор. Он попытался что-то сказать жене, но один из эсэсовцев ударил его по лицу, и слова замерли у него на губах. Во дворе его немедленно расстреляли. Женщина застонала, один из детишек расплакался.

Эсэсовцы знали, что делать с французским гражданским, осмелившимся спрятать у себя солдата противника, но относительно того, как поступить с пленным, у них возник спор. В конце концов они решили пока посадить его в сарай во дворе фермы и запереть там.

На задней стене этого сарая имелось маленькое оконце, из которого был виден лес, близко подходивший к ферме. Парашютист сумел пролезть через него и, оказавшись на свободе, побежал к деревьям. Услышав стук его ботинок, немцы обежали сарай и бросились за ним, стреляя на ходу. Пули свистели мимо, но теперь попытка спастись казалась безнадежной. В лесу— тщательно ухоженном французском лесу с маленькими аккуратными кустиками— едва ли можно было спрятаться, а голоса преследователей, перекликавшихся между собой, слышались со всех сторон. Они рассеялись и теперь методично прочесывали этот участок леса, вопрос поимки был теперь только делом времени — у него не было никаких шансов.

Хотя один слабенький шанс все-таки у него был. Парашютист собрался с духом и решил рискнуть. Повернувшись, он побежал обратно, перебегая от дерева к дереву, и, выскочив из леса, бросился к ферме. Миновав сарай, американец вбежал во двор, где все еще лежал убитый фермер, и снова тихонько постучал в дверь молчавшего дома.

Женщина вышла очень быстро. Наверное, секунду они стояли молча, француженка — ее лицо было бледным, в глазах стояли слезы — смотрела не на тело своего мужа, до которого она еще не осмелилась дотронуться, она смотрела в глаза молодого американца, появление которого сделало ее вдовой, а ее детей сиротами.

— Вы спрячете меня? — спросил он.

— Да,— не колеблясь ответила женщина.— Быстрее!— и возвратила его в буфет рядом с очагом.

Эсэсовцы не вернулись на ферму. Им в голову не пришло снова обыскивать дом, так как они были не способны понять тот тип людей, с которыми им тут приходилось иметь дело. По-видимому, они не могли даже вообразить, что человек способен подняться до таких высот духа. Им противостояли два типа мужества, перед которыми они оказались бессильны: мужество американского парня, сохранившего самообладание и перехитрившего их, и мужество вдовы-француженки, которая без колебаний дала ему второй шанс. Три дня спустя эта часть Нормандии была освобождена, и парашютист смог присоединиться к своей дивизии.

Что касается меня, то я была совершенно очарована главными героями этой потрясающей истории и потом часто думала о них. Я много раз рассказывала эту историю группам американских солдат во Франции и Италии. К сожалению, я не обладаю даром рассказчика, мне не хватало красноречия, чтобы полно выразить свои чувства в отношении этих двух замечательных людей. Но после прихода Победы в Европу, уже собираясь домой, я встретилась с генералом ВВС, который точно выразил словами то, что я чувствовала.

— Молодой парашютист имел мужество отчаяния,— сказал он.— Оказавшись в ловушке, он увидел и решился на единственный путь из нее. Смелый и смышленый парень. Женщина же проявила мужество, которое есть в вас всегда и которое не дает вам пасть. Счастливая женщина.

— Счастливая? — я посмотрела на него с удивлением.

— Да, счастливая,— повторил генерал.— Она знает, во что верит.

Капитан Рикихэй ИНОГУЧИ

и капитан 3-го ранга Тадаси НАКАДЗИМА бывших японских императорских военно-морских сил

(в переводе капитана 3-го ранга Мае атаки ЧИХАИ и Роджера ПИКО)

СМЕРТЬ НА ЛЕТУ