О частной жизни Рафаэля известно немного, гораздо больше легенд. Еще при жизни вокруг личности художника возник ореол славы и всеобщего поклонения. Уже Вазари, жизнеописание которого положило начало многим последующим легендам о Рафаэле, видел в нем и в его образе жизни идеал художника-придворного, одаренного, живущего в роскоши и богатстве человека, который умеет вести себя в обществе, поддерживать ученую беседу, обладает приятной наружностью и утонченными манерами, окружен любовью и всеобщим почитанием. В одном из пассажей своих жизнеописаний Вазари пишет о том, что Рафаэль от природы был одарен той скромностью и добротой, которые «нередко обнаруживаются у тех, у кого некая благородная человечность их натуры больше, чем у других, блистает в прекрасной оправе ласковой приветливости, одинаково приятной и отрадной для любого человека и при любых обстоятельствах».

Хома Брут обладал веселым нравом и философским складом ума, отваги и силы воли у него тоже хватало. Именно поэтому он сумел мобилизовать в себе силы, чтобы как-то нейтрализовать воздействие чужой энергии. Те заклятия, которые он читал, просто помогли ему сосредоточить всю свою энергию в мозге, отчего синтез норадреналина сначала нормализовался, а потом начал вырабатываться в избытке. Из гипнотизируемого Хома превратился в гипнотизера… И держись, ведьма! С ней произошло то же, что несколько ранее с Хомой. Сил у нее не хватало даже для того, чтобы оставаться в перевоплощенном образе старухи.

Судьба благоприятствовала Рафаэлю: в Риме он нашел сильных и могущественных покровителей. Поклонником его таланта был Юлий II. После смерти Юлия II Рафаэль выполнял заказы Льва X, ставшего папой в 1513 году. Лев X, как все Медичи, считал себя знатоком и покровителем искусства. Пользуясь дружеским расположением этого хитрого, любящего праздничный блеск, суету и жизненные удовольствия папы, художник стал ведущей фигурой культурной жизни Рима, организатором и исполнителем живописных и архитектурных работ в Ватикане.

Рафаэль умер неожиданно, после недолгой болезни, в день своего рождения – 6 апреля 1520 года. Многими его смерть была воспринята как смерть искусства – настолько велика была слава художника и всеобщим было его почитание. Согласно завещанию, Рафаэля похоронили в Пантеоне, среди великих людей Италии.

Хома, очевидно, сам не знал, что в какой-то степени обладает даром гипнотизера. Если бы он этим даром не обладал, то и самой истории про Вия не было бы — с Хомой случилось бы то же, что с другим героем повествования — псарем Микитой. Панночка не только на какое-то время погрузила его в гипноз, но и забрала часть энергии из его тела, после чего у него уже не могли нормализоваться процессы метаболизма. Микита буквально сгорел.

ЯКОПО САНСОВИНО



(1486—1570)

Сансовино был известен при жизни, прежде всего, как скульптор. Однако именно его архитектурная деятельность, во многом определившая последующее развитие венецианской архитектуры, явилась основой его посмертной славы.

Дальше по ходу повествования описано следующее чудо: «Она лежала как живая. Чело, прекрасное, нежное, как снег, как серебро, казалось, мыслило; брови — ночь среди солнечного дня, тонкие, ровные, горделиво приподнялись над закрытыми глазами, а ресницы, упавшие стрелами на щеки, пылавшие жаром тайных желаний; уста — рубины, готовые усмехнуться…»

Якопо д\'Антонио Татти, прозванный Сансовино, родился во Флоренции 2 июля 1486 года. С детских лет Якопо, как обычно, начали обучать грамоте, в чем он с первых же шагов стал проявлять живость ума и быстроту соображения, и не прошло много времени, как он самостоятельно стал заниматься рисованием. Мальчик словно желал этим показать, что сама природа гораздо больше располагала его к этому роду деятельности, чем к словесности. Видя это, его мать Франческа, на которую он был очень похож, устроила ему тайком уроки рисования. Она лелеяла мысль о том, что сын ее сделается скульптором, которому, быть может, суждено соперничать с нарождающейся славой совсем юного еще Микеланджело Буонарроти.

Между тем спустя некоторое время мальчика определили по торговому делу. А так как это улыбалось ему еще гораздо меньше, чем словесность, он словом и делом добился у своего отца – Антонио разрешения свободно заниматься тем, к чему принуждала его сама природа.

В 1502 году во Флоренцию прибыл Андреа Сансовино, прославившийся в Италии и в Испании как выдающийся скульптор и архитектор. К нему-то и определили юношу для обучения скульптуре. Отсюда и новое имя Якопо – Сансовино.

И все-таки она была мертва. Но в силу того, что всю жизнь биохимические процессы в ее теле протекали не совсем обычно, то процессы трупного разложения могли не начинаться в течение более продолжительного периода. Таким образом, ее органы, ткани, клетки оставались совершенно неизменными. Энергия, которая перерабатывалась в ее теле до смерти, удерживается в таком умершем организме за счет запаса АТФ; ионы кальция также сохраняют какую-то часть энергии. Мозг умершей получал информацию об окружающем через органы чувств (ее глаза, возможно, при жизни видели через стены и, будучи закрытыми, отлично видели все). В клетках совершалась работа, свойственная как живой материи, так и неживой. Функции дыхания такой покойницы могла осуществлять кожа: молекулы кислорода проникали через поры кожи, а нервные окончания в коже подавали сигналы мозгу, что «все в порядке». Мозг, таким образом, получал малую порцию кислорода, но в большей степени; его поддерживала информация о том, что кислорода достаточно. Кора головного мозга не только не отмирала, но и слабо функционировала. Кроме того, от отца покойной постоянно исходили потоки энергии, благодаря которой имеющаяся АТФ сильно активизировалась, и в клетках (предельно замедленно) шли биохимические реакции. Но через трое суток запас АТФ бы полностью истощился, биохимические реакции полностью бы прекратились, и панночка умерла бы окончательно.

Получив широкую известность в среде флорентийских художников, Якопо, к величайшему своему удовлетворению, был приглашен в Рим Джулиано да Сангалло, архитектором папы Юлия II. Вместе с ним он в 1505—1506 годах впервые отправился в древний город. Здесь Сансовино изучал памятники древности, реставрировал античную скульптуру. Браманте, отметив талант Якопо, взял его под свое покровительство. Браманте же, которому хотелось, чтобы папа Юлий узнал Сансовино, распорядился заказать Якопо реставрацию некоторых античных скульптур. Взявшись за это дело, Сансовино проявил в их восстановлении такую легкость и такое умение, что и папа решил – лучше сделать просто невозможно.

Если бы в то время могла бы прибыть бригада реаниматоров со всем необходимым, то, вполне возможно, панночку могли бы оживить в течение трех суток.

Эти похвалы настолько подхлестнули Сансовино, что он перетрудился, пытаясь превзойти самого себя. К тому же он был слабого здоровья. В конце концов, Якопо расхворался настолько, что ему пришлось для спасения жизни вернуться в 1511 году во Флоренцию. Там, благодаря родному климату, собственной молодости, а также искусству и уходу врачей, он в короткий срок совсем выздоровел.

Хома Брут не просто поколотил панночку поленом, не просто истощил ее силы в процессе «пробежки». Он в какой-то степени сумел нарушить биохимию организма панночки, так как сам применил по отношению к ней гипноз. Панночка умерла как самый обычный человек, и только запас АТФ остался у нее, и полностью сохранилась молекулярная память ее не совсем обычной физиологии. Жить ей хотелось… Итак, необходимо было забрать из тела Хомы когда-то похищенную им энергию, а для этого требовалось прокусить его артерию и напиться крови. Панночка все предусмотрела: зная, что отец выполнит ее завещание, она пожелала, чтобы Хома Брут читал по ней отходную. Цель — остаться с ним один на один в пустой церкви. Она отлично знала, что Хома не так прост, и в первую ночь с ним, возможно, она не справится, а поэтому оставила себе еще две ночи.

В 1518 году Сансовино возвращается в Рим. Он выполняет там помимо скульптурных работ первые архитектурные – проектирование церкви Сан-Джованни де Фьорентини. В 1521 году Сансовино заезжает во Флоренцию, а лето 1523 года проводит в Венеции. В 1527 году он бежит из Рима на север после захвата Вечного города императором Карлом V и находит вторую родину в Венеции, где остается до конца жизни, выполняя многочисленные заказы, главным образом архитектурные.

В 1529 году Сансовино, назначенный главным архитектором Республики, совершает служебные поездки по владениям Венеции (заезжает и во Флоренцию), живет в окружении учеников и друзей (к ближайшим друзьям относятся Тициан и Аретино).

Сама церковь, куда отнесли покойную и где Хома должен был читать отходную по ней, являлась весьма запустелым местом: «Церковь деревянная, почерневшая, убранная зеленым мохом, с тремя конусообразными куполами, уныло стояла на краю села. Заметно было, что в ней давно уже не отправлялось никакого служения… Небольшой дворик, за которым не было ни дерева и открывалось одно пустое поле да поглощенные ночным мраком луга… Высокий старинный иконостас уже показывал глубокую ветхость…»

Сансовино построил в Венеции ряд замечательных сооружений: палаццо Корнер делла Ка-Гранде (1532), выделяющийся среди предшествующих дворцовых сооружений особенно торжественным масштабным строем, великолепную Библиотеку Сан-Марко (начата в 1536 году), строгое здание Монетного двора (1537—1545), Лоджетту (1537—1540), расположенную у подножия кампанилы Сан-Марко и напротив входа во Дворец дожей, характерную для исконной венецианской любви к декору.

Он придал монументальный характер старому торговому центру Венеции в районе моста Риальто, построив большое торгово-административное здание, известное под названием Фаббрикке Нуове. Но особое значение для формирования архитектурного облика Венеции имели градостроительные работы Сансовино по застройке общественного центра города.

К Пьяцца ди Сан-Марко со стороны лагуны примыкает небольшая площадь Пьяццетта ди Сан-Марко (обычно ее называют просто «Пьяццетта»), много раз воспетая писателями и поэтами, запечатленная на полотнах известнейшими художниками. Ее обрамляют здания Дворца дожей и библиотеки – самого прославленного творения Сансовино, которое удостоилось многих восторженных похвал современников и потомков. В честь ее создателя библиотеку часто называют Либрерия Сансовиниана.

Итак, церковь являлась системой, находящейся в термодинамическом равновесии. Те процессы, которые в ней шли, полностью совпадали с процессами во внешней среде: в холодную погоду в ней было холодно, в жару — жарко. События, описываемые в повести, произошли среди лета. Следовательно, в церкви довольно длительный промежуток времени установилась постоянная температура, и все молекулы воздуха двигались, в общем-то, с одинаковой скоростью… Но вот церковь открыли и внесли объект, обладающий энергетическим потенциалом (в теле панночки слабо шли биохимические процессы, которые усиливались в те моменты, когда ее биополе контактировало с биополем живых людей, а с биополем Хомы контактирование шло наиболее активно). Панночка находилась в состоянии близком к состоянию клинической смерти, следовательно, из ее клеток выходила свободная энергия. Эта энергия под воздействием биополя Хомы активно собиралась в сгустки и начинала оживлять все клетки не совсем обычного организма.

Зодчий прекрасно почувствовал дух Венеции. Именно потому смог он так смело поставить ренессансное здание библиотеки напротив совершенно иного по стилю Дворца дожей. Фасады библиотеки целиком выдержаны в стиле архитектуры Возрождения, в их строгих пропорциях, уравновешенности масс, гармоничном ритме форм и элементах декора. Они образованы двумя рядами аркад со стройными колоннами. Невысокая изящная балюстрада опоясывает фасады, четко разделяя ярусы аркад. Углы здания акцентированы пилястрами и наверху – обелисками. Лепной фриз и легкий ажурный парапет, украшенный статуями, венчают все строение, делая его по-венециански нарядным.

Уравновешенная и легкая архитектура библиотеки прекрасно сочетается со своеобразной монументальностью Дворца дожей. Оба здания перекликаются друг с другом аркадами, богатым скульптурным декором, нарядными ажурными карнизами, гармонично оформляя «парадный вход» в город.

В декабре 1545 года Сансовино после катастрофы на строительстве библиотеки (обрушились своды перекрытий) был уволен с государственной службы, но в 1547 году был реабилитирован и восстановлен на прежней должности.

Рядом с библиотекой, со стороны набережной, возвышается построенный Сансовино Монетный двор – Ла Дзекка. На противоположной стороне канала отражается в воде ряд дворцов. Среди них – палаццо Корнер, построенное Сансовино в тридцатых годах на месте сгоревшего, более древнего здания. В палаццо Корнер делла Ка-Гранде Сансовино делает шаг вперед в использовании композиционных приемов, сложившихся в процессе разработки типа итальянского ренессансного дворца, применительно к особенностям венецианского быта. Вместе с Санмикеле он находит впечатляющую монументальную форму для внешнего вида палаццо, сочетая ордерные членения, лоджии, руст и другие элементы с объемно-планировочным построением, типичным для жилища богатого венецианца.

Итак, наступила полночь — 00 часов 00 минут 00 секунд… Земля совершила полный оборот вокруг оси. Глубоко-глубоко в недрах Земли микроизменения в ядре и мантии. В некоторых местностях в определенное время суток происходит незначительное усиление электромагнитного поля, чуть большее искривление пространства-времени в данной местности по сравнению с окружающей местностью. Церковь, по всей вероятности, находилась именно в таком месте. В 00 часов 00 минут произошло совсем небольшое искривление пространства-времени, электромагнитное поле чуть усилилось. Энергия, исходящая из тела панночки, собралась в сгустки, и пошел процесс «оживления» клеток. Через какое-то время вся энергия вернулась в мертвое тело. Покойница теперь могла совершать волевые действия. Из гроба она вставала постепенно: «Она приподняла голову… Но она точно уже не лежит, а сидит в своем гробе… Она встала… Идет по церкви с закрытыми глазами, беспрестанно расправляя руки, как бы желая поймать кого-нибудь». В данный момент тело панночки ориентировалось на импульсы биоэнергии, испускаемые Хомой, и этой же энергией оно подпитывалось. Организму панночки нужна была пища для окончательной активизации всех систем.

Лоджетта у колокольни – одно из лучших творений Сансовино. Она украшена по фасаду тремя арками, изящными колоннами, статуями, рельефами и балюстрадой. В спокойном ритме форм и в строгих пропорциях Лоджетты звучит гармония архитектуры Высокого Возрождения. В отделке удивительно красиво сочетаются различные оттенки мрамора: розоватые колонны, зеленоватые стены, желтые, обрамленные белым ниши. В скульптурном фризе помещены рельефы, изображающие аллегории Венеции и островов Кипра и Кандии. Бронзовые статуи в нишах – работы самого Сансовино – представляют Минерву, Аполлона, Меркурия и Мир, которые олицетворяют мудрость, гармонию, присущие Венецианской Республике, ее приверженность к миру.

Несмотря на различие масс, форм и стилей, монументальная колокольня и грациозная легкая Лоджетта прекрасно уживаются вместе, поскольку Лоджетта ритмом колонн перекликается с аркадой звонницы, органически входит в ансамбль окружающих площадь зданий, также украшенных аркадами и колоннами и уравновешивающих массив вырастающей из их кружева башни колокольни. В давние времена в Лоджетте размещалась стража Дворца дожей для предупреждения беспорядков во время заседаний Большого Совета.

А вот, что писал о творениях мастера Вазари:

«Но самая прекрасная, самая богатая и самая мощная постройка Сансовино – Монетный двор в Венеции, сплошь из железа и камня, так как в нем нет ни куска дерева для полной безопасности от огня. А внутри он подразделен настолько разумно и настолько удобно для обслуживания столь огромного количества рабочих, что нигде на свете нет монетного двора, обладающего более разумной планировкой и большей прочностью. Весь он построен на очень красивом рустованном ордере. Этот ордер, до того еще не применявшийся в этом городе, вызвал немалое удивление среди местных жителей. Также и в лагунах можно видеть построенную им церковь Санто-Спирито – произведение, полное прелести и нежности. В самой Венеции фасад церкви Сан-Джиминьяно придает всей площади особый блеск. В церкви же Сан-Сальвадор примечательна богатейшая гробница дожа Франческо Веньеро. Соорудил он также на мосту Риальто через Большой канал новые сводчатые ряды с таким расчетом, что под ними почти ежедневно легко помещается целый рынок местных торговцев и всяких других людей, съезжающихся в этот город».

Когда-то древние кочевники, несколько суток не слезавшие с коней, питались конской кровью, прокусывая сосуды лошади специальной трубочкой с острием, всасывая кровь лошади. Эти кочевники были хорошими воинами и жили довольно долго. Таким образом, живая кровь весьма питательна и к тому же мгновенно всасывается в организм. А кроме того, а теле Хомы находилась когда-то похищенная энергия панночки.

А вот мнение Вазари о личности Сансовино:

«По своему телосложению Якопо был среднего роста, никак не тучный и на ходу держался прямо. Он был белолиц, с рыжей бородой, а в молодости очень хорош собою и приятен в обращении, почему очень нравился разным женщинам, даже и с высоким положением.

Хома, обладая способностями гипнотизера, создал вокруг себя довольно плотное биополе, которое под воздействием изменения электромагнитного поля и кривизны пространства-времени стало еще плотнее. Там, где находился Хома, пространство-время было искривлено сильнее, чем в остальной части церкви. Вокруг Хомы, в пределах круга очерченного им, образовалось нечто вроде сингулярности. Сама же окружность, которую начертил Хома, являлась горизонтом событий. Радиус этой окружности был равен росту Хомы. Возможно, Хома чертил окружность лежа на полу. Обмен веществ в его теле шел предельно интенсивно (Хома одновременно испытывал чувство страха и отваги), от головы исходили сильные импульсы энергии, которые концентрировались в сгустки, не расходясь в окружающее пространство, а застревая там, где проходила линия окружности. Хома как бы отделился от внешнего мира собственной энергией, время внутри круга шло медленнее, чем в остальной части церкви, а поэтому панночка не могла видеть Хому. Уплотненная энергия отталкивала посторонние объекты. Круг, который создал Хома, представлял собой «голую» сингулярность (по отношению к происходящим событиям), так как количество энергии, испущенной Хомой, и заряд этой энергии полностью совпадали, что приводило к полному совпадению внешнего и внутреннего горизонта событий.

Состарившись, он приобрел почтенную осанку, с красивой седой бородой, но с походкой юноши, а достигнув девяностотрехлетнего возраста (на самом деле Сансовино прожил меньше. – Прим. авт.), он оставался чрезвычайно бодрым и здоровым, различая без очков малейший предмет на любом, хотя бы очень далеком расстоянии, при письме же головы не наклонял и не наваливался на стол, как это иные привыкли делать. Он любил прилично одеваться и соблюдал собственную особу в величайшей чистоте, так как до глубокой старости продолжал любить женщин, беседовать о которых ему очень нравилось.

Что же касается его душевных качеств, он был очень осмотрителен и во всем предвидел будущее, уравновешивая его с прошедшим. В делах своих он был рачителен, невзирая ни на какие трудности, и никогда не пренебрегал своими обязанностями ради удовольствий. Говорил хорошо и не скупился на слова по любому предмету, в котором он был сведущ, с большой легкостью ссылаясь на многочисленные примеры. И этим он был мил и великим и малым мира сего, и друзьям своим. До последних лет своей жизни он сохранял память свежести необычайной и до мельчайших подробностей вспоминал и детство свое, и разграбление Рима, и многие удачи и невзгоды, в свое время им пережитые. Он был смел и юношей любил состязаться со старшими, говоря, что, соревнуясь с великими мира сего, – приобретаешь, а с малыми – теряешь. Честь он ценил превыше всего на свете, поэтому в делах своих был человеком честнейшим и человеком своего слова, и такой чистоты душевной, которой он никогда не поступился бы при любых, даже самых важных обстоятельствах, что, впрочем, не раз испытывали на себе и его начальники, которые за это и за другие его качества видели в нем не столько протомагистра и своего исполнителя, сколько отца и брата, почитая его за его отнюдь не притворную, но природную доброту.

Поняв, что Хома надежно «спрятан», панночка испытала сильнейший стресс, отчего часть энергии покинула ее тело, в клетках прекратились химические реакции, и она «…вся посинела, как человек уже несколько дней умерший». Если бы все происходило под открытым небом или хотя бы в церкви были раскрыты все окна-двери, энергия панночки мгновенно бы растворилась в общемировой массе (ушла бы в атмосферу). Но описываемую церковь можно считать замкнутым пространством. Энергия покойницы сначала устремилась под самый купол, но через некоторое время чрезвычайная злость помогла ей собрать, сконцентрировать рассеянную энергию — в момент концентрации с покойницей и произошло явление левитации: «Наконец гроб вдруг сорвался со своего места и со свистом начал летать по всей церкви…»

В щедрости своей он никому не отказывал и любил своих родителей настолько, что лишал себя многих удобств ради того, чтобы оказать им помощь, хотя сам он жил в почете, пользуясь добрым именем и всеобщим уважением. Бывали случаи, когда он поддавался вспышке гнева, кипевшего в нем с неукротимой силой, однако он скоро отходил, и часто достаточно было четырех жалких слов, чтобы у него на глазах проступили слезы».

Через некоторое время в недрах Земли прекратились процессы, благодаря которым произошли микроизменения электромагнитного поля и гравитации. Пение петуха — простое совпадение со временем прекращения указанных процессов.

В 1568 году мастер перестал заниматься творческой практикой. Сансовино умер в Венеции 27 ноября 1570 года. Тело его с великими почестями было похоронено в его собственной капелле в церкви Сан-Джиминьяно.



АНДРЕА ПАЛЛАДИО

(1508—1580)

Во второй половине XVI века венецианская архитектура выдвинулась на такой же высочайший уровень, что и живопись того времени, благодаря Палладио.

У обычного человека свободная энергия покидает умерший организм целиком и полностью через 4 минуты. Она растворяется в общемировой массе, смешивается с ней в течение 40 дней. Эта энергия витает в околоземном космическом пространстве то в рассеянном состоянии, то собираясь (флуктуируя) в сгустки. Память о человеке (иногда о животном) еще свежа у родных и близких. Их энергетические импульсы, исходящие от головного мозга, устремляются в пространство. Там-то и происходит их «встреча» со свободной энергией умершего родного или близкого. Благодаря импульсам живущего человека свободная энергия умершего концентрируется в сгусток. Основной источник свободной энергии — жидкое содержимое клеток и жидкие кристаллы мозгового вещества; следовательно, больше всего информации хранится именно в клетках и мозговом веществе. Сгусток свободной энергии, таким образом, может приобрести форму того организма, из которого когда-то вышел, — образуется призрак. Несколько секунд призрак витает в околоземном пространстве, а затем оттягивается к тому, кто послал импульсы. Живые могут видеть знакомые черты, слышать знакомый голос. Материален ли призрак? Скорее всего да. Он состоит из свободной энергии, покинувшей некогда живший организм; биоэнергетических импульсов живого человека; информации о структуре некогда жившего человека; некогда поглощенных (например, зрачками, темными волосами) и отраженных (участками кожи) световых лучей. В последнем случае объяснения вытекают из законов линейной и нелинейной оптики, которые являются очень громоздкими, и автор их не приводит. Легче всего вызвать призрак в течение 40 дней с момента смерти. После 40 дней свободная энергия либо концентрируется в микросгусток, либо «размазывается» по просторам Космоса. Это зависит от того, что происходило с организмом при жизни: сильный ли был человек или слабый, обладал ли силой воли, обмена веществ, памяти, которую он о себе оставил… Но информация сохраняется в любом случае.

Андреа ди Пьетро делла Гондола, прозванный Палладио, родился 30 ноября 1508 года в Падуе. Он формировался как архитектор в среде, где серьезно занимались гуманистическими науками. Палладио был учеником Фальконетто, его поддерживал и направлял Джан Джорджо Триссино, который сам занимался архитектурой и, будучи ученым, всячески проповедовал точку зрения Аристотеля на трагедию.

Он стал практикующим архитектором достаточно поздно – около 1540 года. Вместе с Триссино Андреа попал в 1541 году в Рим. Молодые годы он потратил на получение блестящего классического образования и на поездки по Италии, во время которых он производил обмеры античных построек. Только проделав эту работу и получив в свое распоряжение всю «мудрость древних», сведения об опыте античной архитектуры, Палладио почувствовал себя достаточно подготовленным к самому главному – непосредственному проектированию.

Все творчество Палладио пронизано сознанием двух вещей того, что классический идеал – это высший и безупречный образец гражданской жизни, и того, что к конкретному воплощению этого идеала можно приблизиться, исходя из практических запросов и специфических условий, учитывая местоположение и назначение здания. Таким образом, Палладио хотя и руководствовался тем пониманием античности, которое было выдвинуто Мантеньей, но в своем подходе скорее приближался к Веронезе, к его живому пониманию настоящего.

Информация о людях, подобных героине рассматриваемой повести, концентрируется в призрак. Обмен веществ некогда жившего, сила воли не дает ей разойтись по просторам Космоса, но недобрая память о них у людей пытается развеять информацию о них. Поэтому микросгусток как бы «разрывается» изнутри, но рассеяться не может. Вот и принимает он образ некогда жившего, заставляя его вновь и вновь появляться на земле, беспокоя живых. «Неприкаянные души» — так их называли в старину.

Совместное творчество этих двух мастеров стало одним из самых знаменательных явлений XVI века. В виллах, построенных Палладио и расписанных Веронезе и его учениками, живопись и архитектура органично сочетаются друг с другом не только в силу того, что они оба руководствуются едиными идейными принципами. В первую очередь это объясняется значительным сходством их визуального восприятия, одинаковым пониманием изобразительного пространства как конкретного места для обитания.

В понятие обитания здесь вкладывается высокий идейный и гражданский смысл, оно должно быть свободно от устаревших догм и тормозящих факторов, необоснованных темных страхов. Неудивительно, что архитектура Палладио считалась идейным образцом в тех странах и в те времена, где и когда великие понятия достоинства и свободы человека ставились во главу угла: в первую очередь в просветительской Англии.

«Неприкаянные души» не могут покинуть Землю. Они вынуждены обитать среди живых, доставляя им всевозможные неприятности: то заводятся в домах «барабашки» (это еще самое безобидное), то возникают явления полтергейста, то расхаживают по дому привидения… Чаще всего «неприкаянные души» избирают местом жительства старые развалины, брошенные постройки.

Однако архитектура Палладио отнюдь не выражает олимпийское спокойствие. Творчество Палладио, великого теоретика, может служить образцом и для работы архитектора-практика, ибо в каждом его произведении проявляется идеальность практического и историчность настоящего.

Палладио в основном работал в двух городах – Виченце и Венеции. Он спроектировал одно общественное здание, много частных палаццо и театр в Виченце, несколько церквей в Венеции, а также многочисленные виллы в прилегающих областях, в особенности на холмах вокруг Виченцы.

Итак, панночка умерла в первую ночь. Теперь уже ничто не смогло бы оживить ее. Но вышедшая из нее энергия превратилась в «неприкаянную душу». В церкви завелась «неприкаянная душа», а тело, из которого она вышла, также осталось там. В трупе уже шли реакции разложения, его глаза были, как у всякого умершего человека, «мертвые, позеленевшие…». Труп в данный момент являлся своеобразной марионеткой, которым управляла «неприкаянная душа». «Глухо стала ворчать она и начала выговаривать мертвыми устами страшные слова; хрипло всхлипывали они, как клокотанье кипящей смолы». Слова произносил не труп, а именно «неприкаянная душа». Она взывала к другим «неприкаянным душам», звала их на подмогу.

Для венецианских мастеров гражданская архитектура по своей важности стояла на первом месте, в отличие от Рима, где главенствующее положение занимала культовая архитектура. Поэтому в Венеции градостроительная идея лежит в основе каждого затевающегося строительства. Палладио хочет придать ей облик величественного города в память о римском происхождении. После поездок в Рим в 1545 и 1547 годах он работает над проектом реконструкции Палаццо Публико (начатого в 1549 году). Скрыть готическое здание ратуши, где заседают городские власти, за выполненным в классическом стиле фасадом, превратив его в римскую городскую базилику, означало для Палладио решить облик такой важной части города как центр, одновременно и в классическом, и в современном духе.

Вряд ли можно представить себе что-либо ближе по своему замыслу к идеям Мантеньи. Это же можно сказать и про мощный монолит здания и его колонн, расположенных по три по углам, что создает структуру достаточно воздушную, но вместе с тем и внушительную.

«Неприкаянные души» за несколько веков также претерпевают изменения: один-два первых века своего существования они имеют вполне человеческий облик. Неприятности, которые они доставляют живым, вызывает рад проклятий в их адрес, кроме того, «неприкаянные души» вызывают у живых отвращение, и люди в мыслях своих наделяют их порой кошмарными чертами: длинные когти, скорпионьи жала, драконьи хвосты, отвратительные волосы и морды… В результате человеческий облик начинает искажаться… Потом он приобретает совершенно кошмарный вид. Поэтому-то Хома и увидел за ночь всевозможных жутких чудовищ.

Создавая в Венеции церкви Сан-Джорджо Маджоре (1565—1576) и Иль Реденторе (1577—1592), Палладио отошел и от традиционной планиметрической схемы построения христианской культовой архитектуры. Внутри они просторные и светлые, с боковыми капеллами, со следующими одна за другой плоскостями стен и сводов, белизна которых подчеркивается еще более светоносными частями интерьера. Предназначены эти церкви не для благоговейного уединения, а скорее для совершения обряда при ярком солнечном свете, при большом стечении народа, без всякой таинственности. Поскольку совершение богослужений является одной из сторон жизни города, внешний вид церквей определяется их местоположением в пространстве, в городском окружении. Если смотреть от Пьяццетты, церковь Сан-Джорджо, по ту сторону Бачино ди Сан-Марко, служит как бы задником, или, лучше сказать, легким занавесом, подкрашенным розовым и белым, в прозрачном серо-голубом мареве лагуны и неба – преобладающие тональности города.

Архитектурной доминантой города является собор Сан-Марко. Его купола кажутся сделанными из перламутра, необычайно высокая колокольня, решенная в красном и белом цветах, выделяется на фоне неба. С ними издали перекликаются колокольня и сферической формы купол, легкий и прозрачный, как стеклянный шар, церкви Сан-Джорджо.

Перед третьей ночью все «неприкаянные души» начали заранее стягиваться к церкви. Они даже перекликались между собой: «Ночь была адская. Ватки выли вдали целою стаей…» Люди подсознательно чувствовали, что где-то скопилась недобрая сила, которая ждет своего часа: «Кажется, как будто что-то другое воет: это не волк…» «Неприкаянные души» уже готовились не только принять видимый образ, но временно материализоваться (при воздействии геомагнитного поля и гравитации, которые, как всегда, в полночь претерпят свои изменения), стать на время осязаемыми… И это им удалось: «Вихрь поднялся по церкви, попадали на землю иконы, полетели сверху вниз стекла окошек… Страшный шум от крыл и от царапанья когтей наполнил всю церковь…»

Необходимость распределить массу по горизонтали, чтобы создать впечатление большей легкости, как бы растворить ее, сосредоточив внимание на цвете, сказывается, прежде всего, в плане здания: короткий и широкий неф, объемный трансепт с закругленными крыльями, длинная апсида, элементы, составляющие внутреннее пространство церкви, не соединены между собой, а лишь намечены. Классические членения стен призваны остановить и усилить поток света на больших белых плоскостях. Главный неф и трансепт как бы собирают свет, они словно постепенно сокращаются в размерах по направлению к линии горизонта, за средокрестием.

Палладио добился максимального осознания света, но не в ущерб рациональному классическому подходу, смог передать сложное идейное содержание через непосредственное восприятие формы, осуществить на высочайшем уровне единение архитектуры и окружающего пейзажа, цивилизации и природы, которое было вдохновителем всего венецианского искусства периода чинквеченто.

Но круг, созданный энергией, исходящей от Хомы, словно крепость, надежно защищал Хому. Панночка уже в любом случае не могла вернуться к живым, но ее «неприкаянная душа» хранила память о мести философу Хоме Бруту за убийство тела. Тоща «неприкаянная душа» умершей решилась на отчаянный шаг — вызвать начальника всех «неприкаянных душ» — Вия.

Многие из воздвигнутых Палладио в Виченце зданий выходят на Корсо; Базилика – это сердце Виченцы, а Корсо, проложенная на месте древней римской дороги, – ее главная артерия. Их фасады в то же время являются стенами этой улицы, решенной как архитектурное целое, открытое для транспорта, стремящееся вдаль, с небом вместо свода. Все эти дома строились один за другим на протяжении тридцати лет, и каждый имеет свое лицо, оригинальное расположение различных элементов классической морфологии. Для Палладио эта улица была идеальным местом, где проходила жизнь города, что еще раз подчеркивается в его последнем произведении – театре Олимпико, на монументальной сцене которого открываются, в подчеркнутой перспективе, улицы с величественной архитектурой.

Очевидно, жил некогда на Земле человек, который постоянно творил зло. Ни одного доброго дела он никогда не совершил. Кем он был? Возможно, что кровавым правителем далекого-далекого прошлого. Давно уже нет той страны и того народа, которыми он правил, разоряя и уничтожая… Смутные легенды, больше похожие на страшные сказки, остались о том времени, передаваемые из поколения в поколение. Сгусток некогда вышедшей из него энергии как бы закостенел, сохраняя целиком и полностью облик некогда жившего тирана. То, что Хома принял за землю, нависшую на Вия, возможно, кровь невинно убитых жертв. Его лицо полностью отражало характер того, чьим образом являлся Вий — застывшее, ничего не выражающее (многие известные истории тираны имели такие лица). Веки, опущенные до земли, — образ той невозмутимости, с которой тиран творил свои кровавые дела. Человек, энергия которого воплотилась в Вия, был непросто кровавым тираном, обмен веществ, когда он жил, шел примерно так же, как у панночки (может, с большим выделением энергии).

Задуманные как перспектива улицы, фасады построенных Палладио зданий рассчитаны на точку зрения или вдоль центральной оси Корсо, – и тогда они выстраиваются в анфиладу, – или же фронтально, снизу вверх. Почти у всех нижняя часть здания решена просто, как пьедестал или цоколь, и лишь выше, там, где проем улицы лучше освещен, размещаются колонны и пилястры.

Палладио создал формы, восходящие к теории и истории и несущие в себе смысл, вложенный в них, безусловно, еще в древности. Однако они кажутся такими непосредственными и конкретными в световом и даже цветовом решении, что производят впечатление чего-то совершенно нового и современного. Зрительное впечатление от каждого отдельного решения отличается ясностью, точностью и законченностью целого. В тот же миг возникает живое и непосредственное осознание настоящего момента, глубины истории, абсолюта вечности. При помощи различных особых образов нам передается ощущение всеобъемлющего космоса.

Энергией эта «неприкаянная душа» обладала колоссальной. Если бы Хома не глядел на Вия! Он вышел бы победителем смертельной схватки. Но Хома все-таки посмотрел на Вия. Взгляд получился глаза в глаза. Произошла аннигиляция волн, исходящих из Хомы в волнах, исходящих от Вия, «стена» оказалась разрушенной…

Заказчиками Палладио были в большинстве случаев представители знатных семейств Виченцы. Часто те же семейства, для которых Палладио проектировал новые палаццо в городе, заказывали ему загородные виллы. Таким образом, палаццо и вилла являются двумя проявлениями одной и той же социальной действительности. Городской дом должен вписаться в уже существующие пространственные рамки с учетом общего облика улицы. Вилла же расположена в пейзаже, открытом со всех сторон. Палаццо по отношению к улице – это, прежде всего, фасад, то есть плоскость.

Нередко Палладио приходилось спорить с заказчиком, который и сам не всегда знал, что ему нужно: в проекте необходимо «принять во внимание того, кто хочет строить, и не столько то, что он может выстроить, сколько то, что ему к лицу… Однако часто архитектору приходится считаться не столько с тем, что нужно было бы соблюсти, сколько с желанием того, кто дает деньги».

Петушиный крик духи вовсе не прослушали: церковь просто временно превратилась в замкнутую, изолированную от окружающего систему вследствие сосредоточения в ней огромного энергетического потенциала. Но когда задача была выполнена — философ был обнаружен и растерзан, энергии поубавилось: «стену» все-таки было разрушить не так просто, аннигиляция затронула «вещество», из которого состояли «неприкаянные души», время, возможно, пошло вспять. Далее произошла материализация «вещества», из которого состояли призраки. Поэтому «…так и остались они там, завязнувшими в дверях и окнах».

Виллы Палладио совсем не похожи ни на замки, ни на места, предназначенные исключительно для увеселений и развлечений. Они представляют собой большие загородные дома с примыкающими подсобными помещениями. Планировка здесь открытая, сделана с учетом особенностей ландшафта и климата; их залы – не для официальных приемов, они пронизаны духом гостеприимства и созданы для светской жизни, балов и концертов.



Образец загородной постройки – вилла «Ротонда» возле Виченцы (около 1552 года). Здесь классические формы храмовой архитектуры перенесены в загородную усадьбу. Архитектор мастерски использовал в обычном жилом доме классические детали храмовой архитектуры – высокий подиум, портик, фронтон и ротонду. Они придают зданию величественность и благородство.

Центральный круглый зал виллы окружен прямоугольниками комнат. Таким образом, план «Ротонды» объединяет две геометрические фигуры с символическим значением: квадрат, олицетворяющий власть земную, и круг, воплощение духовного начала. Пролеты лестниц скрыты стенами, которые служат опорами для купольного зала-ротонды.

Н. В. Гоголь начал работать над повестью «Вий» в 1833 г. Очевидно, эту историю он просто слышал от людей, которую они рассказали как давнее предание. Предания не возникают из ничего. Эта история, возможно, произошла несколько столетий назад.

Древние греки и римляне пристраивали портик только к главному фасаду. А Палладио расположил колонные портики с фронтонами на каждом из фасадов, что придало композиции законченную симметрию, особенно впечатляющую с дальнего расстояния.

Высокий цоколь, характерный для архитектуры храмов и крепостей, усиливает композиционную симметрию виллы «Ротонда» и подчеркивает торжественное величие здания.

Вилла графов деи Тиени – жилище людей, которые могут позволить себе соединять приятное с полезным. Судя по размерам двора, выполняющего и хозяйственные, и «представительские» функции, в поместье должна была кипеть деловая жизнь и развлечения. В одном из флигелей – погреба и амбары, в другом – конюшни. Посреди главного дома – парадный зал на всю высоту здания. Верхний проем освещает не только зал, но и лестницы. Все комнаты высокие, просторные. Фасад украшен «парадным» коринфским ордером. Даже служебные галереи, соединяющие дом с хозяйственными постройками, оформлены как парадные колоннады великолепного ионического ордера.

Единственное, что может показаться слегка неправдоподобным — слишком большое совпадение явлений, способствующих возникновению «чудес»: панночка-экстрасенс, использующая свои уникальные способности для злых дел; ее встреча с человеком, который даже не подозревал, что также является экстрасенсом; стоящая на «нехорошем» месте церковь, где могли твориться все «чудеса»… Но мало ли в жизни бывает совпадений, тем более что экстрасенсы раньше встречались чуть ли не в каждой деревне (многие из них совершали добрые дела — снимали боли у людей, могли утешить безутешного). А «нехороших» мест и в наше время достаточно…

Палладио придавал важное значение, говоря современным языком, «функциональности планировки». «Нужно сугубо заботиться не только о равных частях постройки, – лоджиях, залах, дворах, парадных комнатах, лестницах, просторных, светлых и легких для подъема, – но и о том, чтобы и самые мелкие и невзрачные части были удобно расположены для обслуживания главных и более значительных».

Отдельный пассаж Палладио посвящает проблемам ориентации помещений, причем рассматривает все аспекты проблемы – в зависимости от времени года или времени суток. Комнаты, которыми больше пользуются летом, должны быть «велики и просторны и обращены на север, а предназначенные для зимы – обращены на юг и запад и скорее меньших размеров, чем первые, ибо летом мы ищем тени и ветра, а зимой солнца и, кроме того, небольшие комнаты нагреваются легче, чем большие». Комнаты, которые используются одинаково активно весь год, «должны быть обращены на восток, на зелень и на сад».

Проблемы ориентации оказываются напрямую связаны с выбором участка. О наиболее удачном месте дома Палладио снова говорит с точки зрения практики и эстетики: «Будет очень удобно и красиво, если удастся построиться на берегу. Река будет обслуживать дом и скотину, не говоря о том, что летом она дарует прохладу и прекраснейший вид, а угодья, сады и огороды – душа и отрада виллы – будут орошаться с великой пользой и красотой». Он рекомендует избегать стоячей воды, как крайне вредной для здоровья, и внимательно следить за солнцем, чтобы избегать перегрева. Размещение построек на участке Палладио уподобляет расположению комнат в доме: «участок должен быть разбит таким образом, чтобы одна часть не мешала другой».

Стремление к соразмерности и симметрии, характерное для многих произведений Палладио, определяет план всего здания и каждого из фасадов. Правильные формы и строгая композиционная симметрия придают законченный вид зданию.

Был такой случай…

В 1570 году Палладио опубликовал «Четыре книги по архитектуре». Эта книга – итог эпохи небывалого расцвета архитектуры Возрождения, она содержит полный свод знаний, доступных тогда архитекторам. В ней есть обмеры важнейших исторических сооружений, проекты построек Палладио – ведущего архитектора своего времени. Трактат дает массу практических рекомендаций по строительству, и главное – в нем полностью изложена великолепная система пропорционирования, разработанная Палладио и составившая его прижизненную и посмертную славу.

Долгое время принципы, изложенные в трактате, воспринимались зодчими как практическое руководство. В течение трех веков архитекторы у Палладио черпали наиболее важные сведения и рекомендации о том, как проектируются все виды сооружений и что делает их облик гармоничными. К нему обращались французские классицисты, его теория положила начало развитию английского романтического стиля – «палладианства». В начале XX века к нему обратились неоклассики, а в России его влияние продолжилось до середины века – архитектура «сталинского классицизма» строилась по канонам Палладио.

Последнее время сообщения о «летающих тарелках» и тому подобных неопознанных летающих объектах (НЛО) на страницах печати появляются столь часто, что на них уж многие и внимания перестали обращать. И все-таки: действительно ли после контактов с НЛО люди, бывает, исчезают? Насколько вообще безопасно такое общение?..

И даже сегодня, когда архитектура полностью изменилась, трактат Палладио не утратил своего значения в процессе формирования художественного вкуса. Правила пропорционирования, столь важные в эпоху Ренессанса, и сегодня влияют на восприятие построек, и теория Палладио дает ключ к управлению этим важнейшим творческим инструментом – она «воспитывает глаз», учит видеть гармонию и несовершенство, находить способ добиваться лучшего и исправлять недостатки.

Валентина Смирнова, Ростовская обл.

Скончался Андреа Палладио 19 августа 1580 года.



ХУАН ДЕ ЭРРЕРА

(ок. 1530—1597)

«С житейской точки зрения было бы очень неплохо, если бы НЛО всего лишь индифферентно летали где-то там, в немыслимо высоких небесах и никоим образом не вмешивались в наши земные повседневные дела. Однако, увы, такая точка зрения не совпадает с „точкой зрения НЛО“», — пишет в своей книге «Дьяволы рая» известный уфолог, руководитель московского Центра по исследованию аномальных контактных ситуаций Алексей Константинович Прийма. И продолжает…

Уроженец селения Мобельян провинции Сантандер в Астурии Хуан де Эррера прошел сложный жизненный путь, в котором преобладала не столько творческая, сколько придворная и военная карьера. Но Хуан де Эррера сумел подчинить обстоятельства жизни неуемной тяге к знаниям.

Получив прекрасное гуманитарное и философское образование в Вальядолидском университете, Хуан де Эррера сочетал глубокое увлечение архитектурой с обстоятельными занятиями точными науками особенно математикой.

Сплошь и рядом НЛО взаимодействуют с наземными объектами. Например, в работах американских уфологов часто указывается, что при сближении летящего «призрака» с автомобилем у машины нередко глохнет мотор. Американцы в своих книгах также рассказывают и о странном оцепенении, в которое впадает человек, врасплох застигнутый пикирующим на него НЛО.

Состоя в личной свите тогда еще инфанта Филиппа, а затем, участвуя в военных экспедициях, он посетил Фландрию, Германию и дважды Италию, где глубоко изучил произведения античности великих зодчих итальянского Возрождения. Аналитический, философский характер мышления Хуана де Эрреры, выдающегося теоретика архитектуры, не препятствовал тому, что в своей деятельности он обнаружил себя отличным и опытным практиком, обогатившим искусными изобретениями и новшествами технику строительства Эскориала, названного испанцами восьмым чудом света.

Сходные сообщения поступают к уфологам и со всех концов бывшего СССР. Скажем, семья Ворониных из Ростовской области пишет: «Когда „диск“ завис над нашей легковушкой, мотор заглох, и все наши панические попытки убраться поскорее от этой кошмарной штуковины ни к чему не привели…» Олег и Алена Смитницкие из Тулы пишут: «Мотор в машине никак не заводился, а „сигара“ висела над ней на высоте примерно пятидесяти метров. Было очень страшно…»

16-е столетие в истории Испании – эпоха наивысшего расцвета огромной колониальной империи. Победа над турками в битве 1571 года при Лепанто повысила престиж испанского флота в глазах Европы. Испанская армия, которая не столь давно под командованием герцога Альбы обагрила кровью земли мятежных Нидерландов, внушала страх. В портах Нового Света трюмы тяжелых галионов загружались слитками золота и серебра. Иностранцы отдавали должное строгой выдержке испанских дипломатов и их умению хранить государственные тайны. Испанский этикет, язык, мода распространились к концу столетия при европейских дворах.

Причем поле неизвестной породы не только глушит моторы и наводит страх на людей. Может быть и хуже. Те же Смитницкие продолжают: «На следующий день мы оба не вышли на работу. Пришлось вызывать врача. У нас начался, извините, кровавый понос. Дней пять или шесть также мучали головные боли и сильнейшая ломота в суставах…»

Теперь, когда сохранение мирового господства стало столь актуальным для габсбургской державы, сама идея абсолютной власти приобрела особое значение. Все, что выдвинула новая эпоха, должно было воплотиться в подчеркнуто монументальных формах, требования величия и достоинства стали символом времени. Впервые в европейском искусстве официально-репрезентативное начало получило такое четкое и всеобъемлющее выражение, впервые художественный образ строился, прежде всего, на эффекте авторитарности.

Вторая половина XVI века стала новым этапом в истории испанской культуры. И образ Эскориала вместил в себя содержание целой исторической эпохи.

А вот вам еще пример. Зимой 1969 года служащий Миронов шел с чемоданчиком по проселочной дороге, пролегающей возле железнодорожной станции Степь, что в Читинской области. Был поздний вечер. И вдруг из-за кромки леса, видневшегося на горизонте, вынырнула «тарелка» и пошла на бреющем полете над заснеженным полем на сближение с одиноким спутником.

Сооружение ансамбля, начатое в 1563 году, велось под непрестанным личным наблюдением короля. Ни один чертеж не проходил без его утверждения. Все, что касалось Эскориала, решалось этим царственным волокитчиком с исключительной быстротой. Следует отметить (не в пример другим затеям эпохи) прекрасную организацию работ. Были ассигнованы колоссальные средства. Строительство отличалось невиданным размахом. В создании Эскориала участвовала не только вся Испания, различные области которой поставляли мрамор, сосновый лес, кованые решетки, церковную утварь, кресты, светильники, лампы, вышивки и ткани, но и другие страны Европы, а также американские колонии, откуда везли золото и драгоценные породы дерева. В течение двадцати лет шло строительство Эскориала. С выступа в гранитной скале, называемого «Креслом короля», Филипп II наблюдал, как камень за камнем воздвигалось его любимое детище.

Объект был миндалевидной формы и явно искусственного, как категорически настаивал Миронов, происхождения. Вдоль корпуса летательного аппарата тянулась цепочка круглых иллюминаторов. А сверху над ними — строго в центральной части объекта — возвышался небольших размеров купол.

Местоположение Эскориала было выбрано после долгих и тщательных обследований долины Мансанареса специальной комиссией. Хосе Сигуэнса писал: «Король искал пейзаж, способствовавший возвышению его души, благоприятствующий его религиозным размышлениям». Селение Эль-Эскориал близ опустевших железных рудников привлекало удачными климатическими условиями – расположением на южных склонах Сьерры, обилием горных источников и великолепным строительным материалом – светло-серым гранитом.

Строительство Эскориала Филипп II поручил Хуану Баутисте де Толедо, своему главному архитектору. Но строительство Эскориала принесло зодчему немало огорчений, вероятно, и ускоривших его смерть в 1567 году. Постепенно имя Хуана де Толедо отошло на второй план и почти стерлось из памяти испанцев. Хуан де Эррера, его молодой талантливый помощник, который возглавил строительство в 1567 году, и стал общепризнанным создателем Эскориала.

«Тут я чувствую, — описывал потом свои ощущения Миронов, — пальцы правой руки разжимаются сами по себе — я не в силах держать чемодан. И моя ноша падает на землю. В следующий момент я убеждаюсь, что не могу пошевелиться, будто руки, ноги, шея — не мои. Голова пустая, мысли вялые. Стою, словно парализованный…»

Хуан де Эррера не только существенно изменил первоначальный замысел Хуана де Толедо, но и подчинил все сооружение единой во всех деталях новой образной системе. План Эскориала – прямоугольник с четырьмя башнями (высота 56 метров) по углам – обнаруживает близость к планам старых испанских алькасаров. Такие дворцы-крепости, воздвигаемые в древних городах Испании, составляют наследие национальной архитектуры, восходящее к далеким истокам.

Предложенный Хуану де Эррере план ансамбля с ее точными параметрами представлял собой как бы те исходные данные, с помощью которых он должен решить сложнейшую архитектурную задачу. И зодчий решил ее блестяще.

Ни на секунду не задерживаясь, «тарелка» пронеслась в некотором отдалении от Миронова и скрылась из виду. Спустя некоторое время оцепенение прошло, руки и ноги задвигались. Но в течение нескольких дней общее самочувствие было скверным.

Следуя стремлениям короля к простоте, строгости и авторитарности Хуан де Эррера увеличил все здание, удвоив число этажей, и объединил четыре фасада на одном уровне общим карнизом. Он достиг редкой соразмерности четкого силуэта и объемно-пространственной композиции всего комплекса. Так, Хуан де Эррера очень верно нашел пропорциональное соотношение между куполом собора, угловыми башнями и горизонталями сильно протяженных фасадов. Решение этих колоссальных пятиэтажных фасадов – одно из самых смелых новшеств испанского зодчего. Выразительность фасадов строится на подчеркнутом лаконизме гладкой, словно уходящей в бесконечность плоскости стены. Часто расположенные окна и горизонтальные тяги здесь – не украшения, а необходимые элементы композиции, подчиненные общему широкому движению, его единому, мерно повторяющемуся ритму.

Близкая встреча с НЛО таким образом — не такая уж приятная для здоровья штука. Это подтверждает и такой факт. 20 июня 1983 года в селе Козеевка Харьковской области средь бела дня произошло вот что. По словам Екатерины Скрипник, когда ее мать, держа за руку малолетнего внука, перешагнула порог своей хаты, то была сражена какой-то силой, ударившей сверху. Женщина рухнула на порог, внук упал рядом с ней. А когда через некоторое время старушка

Многочисленные постройки Эскориала, выдержанные Хуаном де Эррерой в одном монументальном стиле, включены в четкую геометрическую систему архитектурного комплекса. Дух ясной математической логики пронизывает образ Эскориала, определяет язык его пропорций, ритмический строй детали и формы, сведенные к простым геометрическим телам – кубу и шару. Нельзя не восхищаться мастерством архитектора, так глубоко почувствовавшего идеалы своего времени, а также своеобразием его личности, примечательной во всех отношениях.

Самый обширный и архитектурно безупречный внутренний двор Эскориала – созданный Хуаном де Эррерой, так называемый Двор евангелистов, примыкающий к собору с его южной стороны, а на востоке – к Монастырю. В плане он образует квадрат со стороной сорок пять метров. Двор окружает двухъярусная крытая галерея, обрамленная в нижнем ярусе полуколоннами дорического, а в верхнем ярусе – ионического ордера.

пришла в себя, то обнаружила, что мальчик бездыханен.

Двор евангелистов был самым крупным красивым монастырским патио, включенным в композицию Эскориала. Его название произошло от так называемого Колодца евангелистов, воздвигнутого Хуаном де Эррерой в 1586 году в центре двора в виде небольшого храмика. Возможно, зодчий вдохновлялся Браманте, хотя и переосмыслил итальянский прообраз глубоко по-своему. Это увенчанное куполом и световым фонарем сооружение украшено балюстрадой и в нишах – статуями евангелистов работы Хуана Монегро. Храм обладает сложным и прихотливым очертанием, как бы предвосхищая динамичные композиции барокко. Однако и здесь Хуан де Эррера сохраняет единство стиля, умело связывая постройки со всем ансамблем.

Вскрытие тела погибшего показало, что смерть ребенка наступила мгновенно по неустановленной причине. Никаких ушибов или ранений на теле, голове и внутренних органах обнаружено не было. Однако ребенок умер…

Принцип движения составляет основную концепцию пространства в эскориальском комплексе. Помещения строятся по центральным осям, связь между ними осуществляется путем длинных непрерывных переходов – клаустро. Ритм архитектурной композиции идет в горизонтальном направлении. Система пространства Эскориала, его протяженность объясняют вытянутые формы залов и покоев, в чем-то схожих с теми же обходными галереями и освещенными, подобно аркадам, с правой либо с левой стороны часто расположенными окнами. В непрестанном продвижении есть оттенок иллюзорной активности. Это – одна из главных особенностей архитектурного образа Эскориала.

Западный, входной фасад ансамбля – одно из лучших созданий Хуана де Эрреры. На плоском фасаде расположены три входа – главный, в центре, идет в собор, боковые – в коллегию и монастырь. Главный портал – это увенчанный фронтоном двухъярусный фасад иезуитской церкви, исходным образцом для которой служила знаменитая Иль Джезу. Исконно испанский контраст декоративного, пластически богатого пятна и гладкой стены переосмыслен Хуаном де Эррерой, его портал не приставлен, а слит с ней, включен в ее иррациональную динамику. Выразительно в данном случае выглядят излюбленные зодчим колонны, массивные тела которых словно не в силах оторваться от стен, обрести завершенную пластику своих форм. Три портала – боковые меньшей величины и более скромные, как и все здание, объединены общим замыслом.

В каждом отделении милиции вам также могут рассказать и о фактах исчезновения людей. Правда, винить в том только НЛО — было бы натяжкой. Хотя некоторые исчезают и при весьма странных обстоятельствах. Скажем, вышел человек на минутку из дома во двор и бесследно исчез…

Стоит вспомнить, что Эскориал был не просто монастырем и королевской резиденцией, усыпальницей монархов и теологическим училищем. По замыслу Филиппа II Эскориал превратился в цитадель католической религии. В эпоху контрреформации главный алтарь Эскориала, олицетворявший священное таинство, приобрел подчеркнуто мистический смысл.

Стиль Хуана де Эрреры, названный «безорнаментальным», не препятствовал украшению стен и сводов Эскориала монументальными росписями. Их создавала большая группа приезжих иностранных мастеров.

…Так что, уважаемые читатели, позвольте на основании вышеизложенного дать вам следующий совет. Увидев что-то необычное, не тратьте времени на пустое ротозейство. Если вам дорога жизнь, завидев НЛО — бегите!..

Огромные массы здания с его великими объемами, как и вся его простая и безупречно правильная композиция, производят сильное впечатление. Современниками строительства Эскориала, для которых архитектура Древнего Рима служила высшим воплощением концепции величественного, испанский памятник признавался сооружением, равноценным памятникам античности.

Эскориал стал памятником и великому испанскому архитектору Хуану де Эррере, скончавшемуся 15 января 1597 года.

ИНИГО ДЖОНС

(1573—1622)

Иниго Джонс – первая яркая творческая индивидуальность и первое подлинно новое явление в английском зодчестве XVII века.

Иниго Джонс родился в Лондоне 15 июля 1573 года в семье бедного суконщика. В 1603 году Джонс отправился в Италию, где довольно быстро преуспел в рисовании и оформительском искусстве. В это же время он побывал в Дании, где обрел покровителя в лице короля Кристиана IV, сестра которого Анна была женой английского короля Якова I. Это помогло в дальнейшем Джонсу. Вернувшись в Англию, с 1605 года он работал для королевской семьи – изготавливал костюмы и маски для придворных спектаклей. Для различных королевских представлений он сделал к 1641 году четыреста пятьдесят декораций. Как талантливый театральный художник Джонс сыграл значительную роль в развитии европейского театра.

В Англии у Джонса появился еще один могущественный покровитель – граф Сальсбери. С его именем связана и первая постройка Джонса – несохранившаяся и известная только по чертежу Биржа, возведенная на Стренде в Лондоне в 1608 году. Проектируя Биржу, мастер, видимо, отталкивался от Серлио, сочетая характерные для Англии башенные акценты с итальянскими формами. Однако, выйдя за пределы английского фольклорного (цехового) зодчества, он оказался в данной работе все же ближе к образцам фламандского Ренессанса, чем итальянского палладианства.

В 1613 году Джонс вновь отправился в Италию. По пути он побывал во Франции, где ему удалось увидеть многие из самых значительных зданий. Эта поездка, судя по всему, стала решающим толчком в движении архитектора Джонса в направлении, указанном Палладио. Именно к этому времени относятся его заметки на полях трактата Палладио и в альбоме.

Характерно, что единственное среди них общее суждение об архитектуре посвящено аргументированной критике некоторых тенденций в позднеренессансном зодчестве Италии: Джонс упрекает Микеланджело и его последователей в том, что они положили начало избыточному применению сложного декора, и утверждает, что монументальная архитектура, в отличие от сценографии и недолговечных легких построек, должна быть серьезной, свободной от аффектации и базироваться на правилах.

В 1615 году Джонс возвращается на родину. Его назначают генеральным инспектором министерства королевских работ. В следующем году он начинает строить одно из лучших своих произведений Куинс-хаус (Дом королевы, 1616—1636 годы) в Гринвиче. Это первое дошедшее до нас сооружение Джонса, не имевшее прецедентов по своей строгости и оголенной простоте, так же резко контрастировало с предшествовавшими постройками. Однако постройку не следует (как это часто делается) оценивать по ее современному состоянию. По прихоти заказчицы (королевы Анны, жены Якова I Стюарта) дом был построен прямо на старой Дуврской дороге (ее положение отмечено теперь длинными колоннадами, примыкающими к зданию с обеих сторон) и первоначально представлял собой два разделенных дорогой корпуса, соединенных над нею крытым мостиком. Сложность композиции придавала когда-то зданию более живописный, «английский» характер, подчеркнутый вертикалями собранных в традиционные пучки дымовых труб. Уже после смерти мастера, в 1662 году, просвет между корпусами был застроен. Так получился квадратный в плане, компактный и суховатый по архитектуре объем с украшенной колоннами лоджией со стороны Гринвичского холма, с террасой и лестницей, ведущей к двухсветному холлу, – со стороны Темзы.

Все это вряд ли оправдывает далекоидущие сопоставления Куинс-хауса с квадратной, центричной виллой в Поджо-а-Кайано близ Флоренции, построенной Джулиано да Сангалло Старшим, хотя сходство в рисунке окончательного плана, несомненно. Сам Джонс упоминает лишь о вилле Молини, построенной Скамоцци близ Падуи, как прототипе фасада со стороны реки. Пропорции – равенство ширины ризалитов и лоджии, большая высота второго этажа по сравнению с первым, рустовка без разбивки на отдельные камни, балюстрада над карнизом и криволинейная двойная лестница у входа – не в характере Палладио, и слегка напоминают итальянский маньеризм, а вместе с тем и рационально упорядоченные композиции классицизма.

Знаменитый Банкетинг-хаус в Лондоне (Банкетный зал, 1619—1622 годы) по внешнему облику значительно ближе к палладианским прототипам. По благородной торжественности и последовательно проведенной во всей композиции ордерной структуре он не имел предшественников в Англии. Вместе с тем по своему общественному содержанию это исконный тип сооружения, проходящий сквозь английскую архитектуру начиная с XI века. За двухъярусным ордерным фасадом (внизу – ионический, вверху – композитный) помещается единый двухсветный зал, по периметру которого следует балкон, осуществляющий логическую связь внешнего вида и интерьера. При всей близости палладианским фасадам здесь налицо существенные отличия: оба яруса одинаковы по высоте, что никогда не встречается у вичентинского мастера, а большая площадь застекления при малом заглублении окон (отзвук местного фахверкового строительства) лишает стену пластичности, свойственной итальянским прототипам, придавая ей явно национальные английские черты. Роскошный потолок зала, с глубокими кессонами (позднее расписанный Рубенсом), существенно отличается от плоских потолков английских дворцов того времени, украшенных легкими рельефами декоративных филенок.

С именем Иниго Джонса, бывшего с 1618 года членом Королевской строительной комиссии, связывается важнейшее для XVII века градостроительное мероприятие – закладка первой лондонской площади, созданной по регулярному плану. Уже ее простонародное название – Пьяцца Ковент-Гарден – говорит об итальянских истоках замысла. Поставленная по оси западной стороны площади, церковь Св. Павла (1631), с ее высоким фронтоном и двухколонным тосканским портиком в антах, – явное, наивное в своей буквальности подражание этрусскому храму в изображении Серлио. Открытые аркады в первых этажах трехэтажных зданий, обрамлявших площадь с севера и юга, предположительно – отзвуки площади в Ливорно. Но вместе с тем однородная, классицистическая по характеру обстройка городского пространства могла быть навеяна и парижской площадью Вогезов, построенной всего за тридцать лет до того. Церковь Св. Павла на площади Ковент-Гарден, первый храм, построчный в Лондоне после Реформации, отражает своей простотой не только желание заказчика, герцога Бедфордского, выполнить задешево обязательства перед членами своего прихода, но и существенные требования протестантской религии. Джонс обещал заказчику построить «самый красивый сарай в Англии». Тем не менее фасад церкви, восстановленный после пожара 1795 года, крупномасштабен, величав, несмотря на небольшие размеры, и его простота, несомненно, обладает особым очарованием. Любопытно, что высокий дверной проем под портиком является фальшивым, так как с этой стороны церкви находится алтарь.

Ансамбль Джонса, к сожалению, полностью утрачен: пространство площади застроено, здания разрушены, лишь возведенное позднее в 1878 году, в северо-западном углу строение позволяет судить о масштабе и характере первоначального замысла.

Если первые произведения Джонса грешат суховатым ригоризмом, то его более поздние, усадебные постройки менее стеснены узами классического формализма. Своей свободой и пластичностью они предвосхищают отчасти английское палладианство XVIII века. Таков, к примеру, Уилтон-хаус, сгоревший в 1647 году и восстановленный Джоном Уэббом, многолетним помощником Джонса.

Умер Иниго Джонс в Лондоне 21 июня 1652 года.

ФРАНСУА МАНСАР

(1598—1666)

В первой половине и середине 17-го столетия Франция переживает своего рода «возрождение Возрождения». Наиболее яркой личностью того периода является, без сомнения, Франсуа Мансар.

Мансар не только оставил образцы зодчества, ставшие очень скоро объектом поклонения и паломничества архитекторов. Он еще закрепил в этом искусстве тот тонус художественного мышления, который идет от мастеров Возрождения. Сочетание отточенного вкуса и рационалистического метода с творческой вольностью с непринужденной игрой и раскованной легкостью станет затем отличительной особенностью архитектурного классицизма XVIII века.

Франсуа Мансар родился 23 января 1598 года в Париже. Его дед был каменщиком, а отец – плотником. Он умер, когда Франсуа было лишь двенадцать лет. В своем творческом развитии Мансар испытал некоторое влияние архитектора Саломона де Броса, с которым судьбе было угодно его свести.

Основными заказчиками Мансара были поначалу достаточно обеспеченные люди из окружения короля. Молодой архитектор не только создавал проекты построек или их перестройки, но и следил за ходом строительных работ. Современники передавали слова Мансара об одном из его первых заказчиков – «у него денег больше, чем у турецкого султана».

Карьеру архитектора Мансар начал в 1623 году. Он начинал с произведений «нестрогих», прихотливых и не особенно самостоятельных, таких как его первая работа – фасад церкви ордена фельянов в Париже. Другая его ранняя работа, дворец в Баллеруа в департаменте Кальвадос, начата в 1626 году.

Однако мастер постепенно движется к ясности компоновки, прозрачности концепции, строгости пластики и деталировки. Мансар достигает творческой зрелости в тридцатые годы. Несмотря на свои сравнительно небольшие размеры, парижская церковь ордена визитандинок (1633) представляет собой заметную веху в процессе обретения зрелости. Самая впечатляющая черта в ней – это оголенность стенных поверхностей, не скрытых убранством и расчлененных крайне скупо. Применяя драматичные, до гротеска заостренные отдельные приемы, зодчий вводит их в уравновешенный, четкий контекст. Здесь нет «знаковых» признаков классики, вроде портиков, но объемная композиция в целом чрезвычайно рациональна, уравновешена и строга.

Однако не церковные постройки Мансара сыграли по разным причинам роль ключевых памятников эпохи и национальной школы. Его творческий потенциал получил наиболее яркое воплощение в иных произведениях.

В дворцовом комплексе Блуа Мансар построил в 1635—1638 годах корпус для герцога Орлеанского – брата короля Людовика XIII. Это здание представляет собой лишь одну сторону блока-каре, который был задуман зодчим. Увы, по причинам, от него не зависящим, масштабный проект оказался выполненным лишь частично. Но и в таком варианте архитектурный образ оказался достаточно цельным. Тот или иной ордер одного фасада строго соответствует по уровню тому же ордеру противоположного фасада. До Мансара даже столь значительный мастер, как С. де Брос, допускает разницу в уровне этажей разных фасадов дворца и применяет разные ордера на одном и том же этаже разных фасадов.

Выравнивание системы ордеров по горизонтальным уровням, проходящим через весь объем здания, свидетельствует не только о продолжающемся упорядочивании архитектурного мышления вообще, но и о специфике таланта мастера. Зодчий определенно мыслит свое здание как строго целостный архитектурный объем, обладающий единой внутренней структурой, зримо запечатленной в членениях фасадов. Таким образом, в пределах архитектуры, которая никак не может считаться классицистической, вызревает определенный принцип мышления, который можно назвать рационалистической образностью, выраженной через архитектонику.

В Орлеанском корпусе замка Блуа присутствует еще один признак приближения качественно новой стадии развития французской архитектуры. Известно, какую роль в этом развитии играет переход от острых «готических» кровель к единой горизонтальной линии крыши. Именно в Блуа Мансар радикально отказывается от традиционной кровли, многочастной и заостренной, и делает одну общую кровлю для всего здания, устраняя тем самым зубчатость силуэта. Архитектор прибегает к мансардному перекрытию. Оно так и было названо в честь Мансара, хотя сейчас установлено, что автор здания в Блуа не был изобретателем этого типа крыши, а был одним из первых, кто обратился к нему после Пьера Леско. Не говоря о том, что с практической точки зрения мансарда превосходит и островерхую крышу и плоскую «итальянскую» крышу, она еще вводит в облик здания дополнительное горизонтальное членение. Помимо конька крыши роль такого членения исполняет и перелом крыши. В таком разрешении разных задач – практических и художественных – посредством одного приема тоже чувствуется изобретательный рационализм мышления.

Безусловно, в стилевом и образно-художественном отношениях ни одно произведение Мансара ни в коем случае не исчерпывается тенденциями, направленными в сторону классических ценностей. Структура его образов сложна. Он соединяет с рациональной архитектоникой и уравновешенной целостностью своих решений еще и такие качества, которые нельзя не признать иррациональными, антиклассическими. Великолепная лестница Блуа перекрыта парящим двойным сводом, и там использован таинственный, «магический» эффект скрытого освещения.

В тот же период Мансар строит в Париже отель для Филиппа Лаврильера, королевского чиновника. Архитектор постоянно стремится раскрыть лестницу в свободное пространство. В этом отеле им была создана открытая лестничная клетка. Идея прикрепить пролеты лестницы к стенам высокого и ничем внутри не расчлененного помещения осуществилась также в замке Баллеруа.

Мансар подытожил и полностью воплотил принципы своего зрелого искусства во дворце Мезон (1642—1651). Его начали называть Мезон-Лаффит в XIX веке, по имени нового владельца.

Целостный архитектурный объем, организованный вокруг стержневого центрального павильона, представляет собой продолжение одной из основных типологических идей мастера, намеченных, например, уже в приписываемом Мансару замке Баллеруа.

Зодчий превратил дворец Мезон в центр обширного ансамбля. Дворец буквально царил над окружающей равниной, свободной от застройки. Что касается архитектуры дворца Мезон, то бросается в глаза строгая регулярность в решении архитектурных задач. Не менее важно и то, что архитектурный образ проникнут своего рода дружелюбием и открытостью при всей своей монументальной силе. Даже ров, окружающий Мезон-Лаффит с трех сторон, не мешает этому. Он никогда не заполнялся и не мог заполняться водой, потому что в него выходят окна цокольного этажа и ров, таким образом, переосмыслен как элемент террасирования почвы.

Оформление порталов, входных вестибюлей и лестниц и выражает главным образом «радушие» этой архитектуры, ее готовность принять человека, входящего в здание. Одним из достижений Мансара была разработка нового типа лестницы. Свободная от внутренних перегородок лестничная клетка позволяет без помех осветить ступени ровным и ярким светом из окон всех этажей. Отсюда и выведена структура лестницы дворца Мезон. Ее пролеты поднимаются вверх вдоль стен высокой, просторной и светлой лестничной клетки. Пролеты ничем не поддерживаются с правой стороны и ограждены здесь только сквозной балюстрадой сложного рисунка. Они щедро освещены как из окон, так и из верхнего фонаря.

Искусство Мансара основывается на изощренном интеллектуализме и на глубоком внимании к человеческому восприятию, к самочувствию человека перед лицом архитектуры. Основываясь на таких принципах, зодчий мог сколько угодно прибегать к любым криволинейным поверхностям, иррациональным световым эффектам. Пока они служат главной задаче, подчиняются главным принципам, они остаются, так сказать, частными порождениями барокко, состоящими на службе классического подхода к творчеству.