Неемо подтверждающе почесался.

— Обыкновенная история, — наконец выговорил он. — Встретились мы с Хваатом на базе в безатмосферной дали, поговорили, выпили и дали зарок не забывать ни Тойоти, ни птенчиков. Скажи, знахарь, в чем они были виноваты? Ин-се без конца уговаривал нас — ребята, всяко бывает, произошла ошибка. Суньте голову в интеллектор, освободитесь от прошлого, самим же легче будет. Мы ни в какую — слово дали. Что с нами, с упрямцами, поделаешь, пришлось списать. Мы не в обиде, но знаешь, знахарь, вот здесь, — он указал на правую сторону груди, — порой нестерпимо жжет. А ты говоришь остров исполнения желаний. Неужели твое чудо способно вернуть мне Тойоти и наших питомцев?

Я переспросил.

— Питомцев?

— Ну да, иждивенцев… Птенчиков.

— Их не вернешь, — подтвердил я. — Здесь никакое чудо не поможет, но и гибнуть в пучине тоже не дело. Кто он такой, Ин-се?

— Координатор славных. Они орудуют вместе с Ин-ту. Их величают Осветителями тьмы. Каждый является половиной целого. Такие пары повелители создавали для работы в особых условиях, где требовался глаз да глаз. Например, для слежения за тончайшими, чреватыми авариями техпроцессами, которые ни на мгновение нельзя было выпускать из-под контроля. Порой их использовали для исполнения диспетчерских функций. Часто в качестве надзирателей. Они без слов могут общаться друг с другом. Один спит, другой бодрствуют. Всю жизнь в обнимку, — капитан задумался, почесал коготочком висок. — Что-то, знахарь, я совсем разболтался. Сам не знаю почему. Может, потому, что Хваат тебя хвалил. Имей в виду, на этот раз нам вряд ли удастся дотопать до генерального канала. Штормягу нам не пережить, потонет посудина, — он обвел глазами каюту, — а я ведь за нее расписывался. Прозрачный с ней, с это подлодкой. Разве она может сравниться с моим боевым крейсером. Его называли «Тоопинайки». Тебе не понять, это на древнем, означает: «Способный скользнуть в незримость».

— Куда? — удивился я.

— В серое лимбо. Это такая область, где существует только время и нет пространства. Мой крейсер в эпоху повелителей мог запросто нырнуть в первообъем, однако с тех пор прошло столько лет, что никто толком не знает, как развернуть оболочки больших двигателей. Есть специалисты по нейтринной динамике, есть техники-знатоки по времени, есть мастера по оболочкам, однако координаторы давным-давно вымерли. Многие кланы были утеряны. Так мы и топали по окрестностям Дауриса-Тавриса, наполовину загруженные этими объемными пупырчатыми мешками, сопровождали транспорты, которые доставляли на ковчег ртуть, технический персонал, согласившийся пройти через интеллектор. Туда только таких отправляли. Чтобы ни одной лишней мысли, чтобы все только о деле. Это правильно, знахарь, как же иначе.

— Можно по-всякому, — я откровенно почесался. — Можно без лишних мыслей, а можно наоборот.

— Это и есть твоя благородная истина? — усмехнулся Неемо. — Не густо. Мне рассказывали, что ты творишь удивительные вещи. Якобы добрые поселяне твоим повелением по воде, аки по суху забегали. Ладно, что ты там насчет чуда? Что для этого требуется? Возопить в пространство? Обратиться к твоему ковчегу?

— Почему к моему?

— Потому что от нашего никакого чуда не дождешься.

— Нет. Просто выпусти меня на палубу, дай оглядеться, тогда я смогу точно сказать, в каком направлении двигаться.

Неемо удовлетворенно почесал лоб.

— Вот ты, мошенник, и попался. Как раз об этом и предупреждали меня старцы. Скажи, с какой стати я должен нарушить приказ и выпустить тебя на палубу? Чтобы ты связался со своим хозяином?. Неужели ты считаешь меня пособником прозрачных, которые ждут не дождутся, когда начнется вторжение?

— Ох, не будет никакого вторжения! Некому вторгаться! У архонтов нет наследников, кроме хордов! Это открылось мне во время ночного отдыха. Мы сами губим себя. Ныне мы пытаемся взвалить на плечи ношу прежних повелителей. Вот послушай, что случилось у нас в горах.

Поселилось в местности Лооян страшное чудище, родом из прозрачных летунов. Был прозрачный велик и грозен, всю округу испепелил огнем. Никому не было от него спасения, вот поселенцы и несли ему дары: птичье молоко, сыры, скот и долю от урожая, а тот все не унимался. Сколько отважных молодцов выходило сразиться со злыднем, ни один не вернулся. Всех сожрал проклятый гарцук!..

Рассказывают, что нашелся в Лоояне удалец, которому тоже не терпелось помериться силами с чудовищем. В округе не было ему равных во владении мечом и копьем, а из лука он стрелял так, что мог за сто шагов попасть в глаз летучему барану.

Вот отправился малый к логову гарцука. Вступил с ним в бой, одолел. Хотел добить, но тут умирающий гарцук предупредил: «Не вздумай умыться моей прозрачной кровью! Не дай уговорить себя прыгнуть в волшебное окно! Но прежде всего сожги замок!»

Молодец решил послушаться его совета, однако перед тем, как спалить проклятое место, отправился осматривать дворец. Каких только чудес там не было! Молодцу все интересно, он и эту штучку потрогает, и эту. Каждая вещица занятна. Остался он во дворце на ночь, потом день прихватил и еще одну ночь. Житье ему понравилось, о чем ни попросишь, сразу кто-нибудь из обслуживающего персонала приносит. Ни в чем отказа нет. Еда сытная, вкусная, вино сладкое, крепости необычайной. Чем не жизнь, вот и остался наш удалец во дворце.

Вспомнились ему в ту пору слова убитого гарцука, призвал он своих слуг и спрашивает: «Почему прежний хозяин запретил прозрачной кровью умыться?» — «Из зависти, — отвечают слуги. — Окропишь себя его кровью, станешь бессмертным». Задумался молодец, потом велел принести гарцуковой крови и умылся он прозрачной влагой.

Вот пришел день, когда слуги объявили, что припасы на исходе, что мелкие людишки из долин позабыли о долге — жируют внизу, не желают припасами делиться, а ведь кому как не хозяину дворца родную землю защищать. Врагов у них много. «Где же они?» — спросил юноша. «Повсюду», — ответили слуги. «Что-то я ни одного не встречал?» — «Но ведь ты сам сгубил нашего прежнего хозяина. Почему, о господин, ты полагаешь, что не найдется еще один дерзкий смельчак, который попытается бросить тебе вызов?»

Наш удалец задумался — в самом деле, если он отважился выйти на бой с чудовищем, почему не найтись другому храбрецу? Повелел он, чтобы слуги бдительно следили за дорогой к замку, укрепили стены, собрали подати за все прошедшие годы, а те отговариваются: «Как же мы соберем подати, господин? Нас горстка, а поселян в долинах не сосчитать. Тебе самому надо вылететь на правеж, показать людишкам, кто в горах хозяин». — «Как же я вылечу, когда у меня нет крыльев?» — «Ну, это дело поправимое, — отвечают слуги. — Всего-то делов, что выскочить в окно, и крылья отрастут».

Подвели они его к одному из окон во дворце. Рама старинной работы, вся резная, и медальки по наличнику, на них летучие гарцуки изображены. Сколько их там, сосчитать нельзя, но и места свободного хватало. Пригляделся удалец, видит на одной из медалек его лицо засветилось, и на глазах стало перьями обрастать. Челюсти вперед выперли, выросли клыки, два длинных уса развеваются. «Прыгай в окно, господин!» — упрашивают слуги. Но был тот удалец храбр да умен, смекнул он, что не из зависти прежний хозяин дворца предупреждал его. Ушел он из дворца, а дорогу туда камнями завалил. Куда ушел, никто не знает.

Зажили поселяне в долинах спокойно сытно, начали забывать о летучем гарцуке, да только явились в поселение слуги из замка — а они, слышь, капитан, все, как один, прозрачной кровью умывались — и начали причитать и вопить: «Хотите снова в кабалу попасть? Займет какой-нибудь лиходей брошенный дворец, тогда всем вам несдобровать! Давайте построим великую стену и отгородимся от дворца. А всякого, кто попытается до того места добраться, казнить немедленно».

Так поселяне и порешили. Принялись стену возводить. Все силы на эту работу уходили, поля и угодья начали пальмами зарастать, еды все меньше и меньше уставали, а прежние слуги гарцука приговаривали — это ничего, зато живем в безопасности. Никто огнем не будет палить, ни податей не требует.

Прошел сезон, другой, забылась старая беда. Никто уже не помнил, чего ради ту стену возводить начали, но работали усердно, под самый небосвод хотели преграду возвести. Многие, конечно, бежали от такой принудиловки. Однажды так случилось, что какой-то охотник решил поискать удачи в тех заповедных местах. Ходил, ходил он по горам и вдруг набрел на развалины. Вспомнил старину и только головой покачал — сколько сил потратили поселяне на возведение стены, а от замка только камни остались. Вот как оно прежде бывало, — закончил я.

— Полагаешь, только камни остались? — спросил Неемо. — Заблуждаешься, знахарь. Взглянул бы ты на эти развалины, присел бы от ужаса. Пусть спасет тебя твой нерукотворный ковчег, чтобы никогда тебе не довелось попасть в это место.

Между тем лодку начало заметно покачивать. Тревожные раздумья въявь отразились на худощавом лице Неемо. Наконец он поднялся, заявил.

— Пойду проверю, как там с бандажом, — потом у порога предупредил. — Запирать каюту не буду, мало ли что. Только ты, знахарь, никуда не выходи.

Едва капитан приоткрыл дверь, как в каюту хлынула вода. Уровень поднялся по щиколотку. Я невольно подался вперед. Неемо вновь грозно прикрикнул: «Сидеть!» и помчался по коридору.

Как же, сидеть! Подыхать мне, что ли!.. Я бросился вслед за ним. Лодку грубо бросало с борта на борт. Догнал Неемо громко, перебивая всхлипы захлебывающейся помпы, крикнул.

— Выводи людей на палубу! Спасательные средства есть?

— Надувные лодки!..

— Пусть готовят.

Он уже совсем было собрался послать меня куда подальше, но я успел почесать капитана по плечу, успокоить — сейчас нам всем надо действовать сообща. На мостике Неемо включил сигнал тревоги, я тем временем бросился к месту аварии. На этот раз вода в такт покачиванию подлодки то хлестала обильной струй, то едва сочилась.

Будь что будет! Я перевел усилитель сверхчувственного давления в крайнее положение и попытался мысленно заварить прохудившийся корпус. Куда там! Моей силы едва хватило нагреть металл на несколько градусов. Сюда бы Быстролетного!

В этот момент меня окликнул Неемо.

— Знахарь! Впереди по курсу странное свечение. Это твоя работа?

— Капитан, как я мог? Сидя внутри железной коробки… Разрешил бы мне хотя бы одним глазком глянуть на зарево.

— Прозрачный тебя побери! Лезь!.. Все равно скоро мы все буль-буль. По такой волне на лодке далеко не уйдешь.

Я выбрался наверх, спрятался за прозрачной преградой.

Была глухая ночь, и может, поэтому ревущие, перекатывающиеся через округлый корпус судна валы казались особенно громадными и зловещими, хотя на самом деле волнение вряд ли превышало несколько баллов, но для нашей древней посудины и такая качка была смертельно опасна. Лодка то взлетала носом в темное, чуть подсвеченное зарницей небо, то ныряла в накатывающуюся волну. Корпус отчаянно скрипел, и каждый раз, проваливаясь в черную вспененную бездну, я с трепетом ждал — вот сейчас раздастся хруст и лодка разломится пополам. С трудом удалось взять себя в руки, глянуть в сторону зарева, окрасившего горизонт чуть в стороне от курса, которого держался корабль.

Я в упор посмотрел на капитана, на двух матросов, присевших на корточки и отчаянно и безостановочно чесавших колени.

Ну и славные — некормленые, с изможденными лицами, в игрушечных латах. Взъерошенные мокрые перья на головах ничего, кроме жалости не вызывали. Взгляд, как у ощипанных ворон. Только Неемо старался держаться прямо, как и подобает гвардейцу, но и на его лице стыла унылая созерцательная безнадежность. Казалось, он окончательно утратил представление о месте и времени, не замечал ни шквального ветра, ни волн, не слышал ужасающего скрипа усталого металла, а между тем лодку раскачивало все сильнее и сильнее.

— Ну? — выкрикнул я. — Назови желание! Действуй разумно!.. Тойоти не вернуть, до «Тоопинайки» не добраться! Решай скорей, возопи сердцем, иначе чудо минует нас. Вспомни о людях, они рядом, зачем им гибнуть. Ну, капитан? Пожелай спасения!..

Он с ужасом и ненавистью глянул на меня, на присевших рядом матросов. Те совсем скрючились и с надеждой, безраздельной собачьей преданностью смотрели на Неемо. Капитан бросил взгляд на небо, хмурыми низкими тучами облокотившееся на взбесившееся море… На тонкую полоску зарева. Предвестник рассвета? Но день на Хорде всегда начинался с яркой вспышки, утренние и вечерние зори коротки, моментальны — сначала чуть посвечивающий разнообразными цветами полусумрак, затем сразу многоцветное полыхание света.

Полоска медленно гасла, тьма уже совсем было придавила ее.

— Ну же, капитан!!

— Да, знахарь, прозрачный тебя забери, я хочу жить! — голос его прозвучал глухо. Он как-то странно поперхнулся. — Но если жить нельзя? Если ни к чему это, тогда как?

— Не спеши, Неемо, поверь в спасение. В пучину всегда успеешь. Отдайся чуду, они, чудеса, говорят, косяком ходят. Чего на свете не бывает. Смотри, зарево гаснет…

— Прозрачный с тобой! — выругался капитан. — Будь что будет. Что теперь следует говорить? — спросил он. — Какую клятву давать? На чем?.. Кровь пить будешь?

— Побойся ковчега! — испугался я. — Какая кровь, что за клятвы! Пожелай спасения… Повторяй за мной. И вы, ребята, повторяйте, — обратился я к морякам, собравшимся в рубке.


«Во имя Аллаха, милостивого, милосердного!
Хвала Аллаху, Господину миров, милостивому, милосердному,
Царю в день суда!
Тебе мы поклоняемся и просим помочь!»


— А теперь добавьте: «Отче наш, да святится имя твое, да приидет царствие твое…»



В этот момент раздался тот самый хруст, которого я с таким страхом и так долго ждал. Треснуло где-то в середине корпуса. Все оцепенели. Прошла минута, другая, металл жалобно застонал, однако лодка продолжала двигаться. В момент следующего падения в бездну они вдруг все разом — кто громко выкликая священное имя рукотворного ковчега, кто с трудом выговаривая непривычные слова, кто сквозь слезы, — возопили: «Аллах акбар!»

Их вопль был услышан.

Зарево заметно усилилось, начало шире и выше всплывать над бушующим морем. То ли мы двигались с необъяснимой скоростью, то ли светоносный мираж не знал пределов распространения, однако уже через несколько нырков и качков на горизонте явственно очертилась область света, а в ней высокая, причудливо-горбатая гора, понизу шерстка соснового бора, густо покрывшая прибрежные холмы. Там царил день, светило солнце, прибой был нетороплив и ласков — волны с ленцой накатывались на узкую полоску песчаного пляжа. Ветерок шевелил хвою и листву подлеска. С той стороны отчетливо доносилось подзабытое пение земных птиц.

— Правь туда! — закричал я и принялся отчаянно тормошить впавшего в оцепенение Неемо. — Там переждем шторм, подлатаем корпус.

Он, словно просыпаясь, глянул на меня, что-то бестолково забормотал и, неожиданно наклонившись, резко и пронзительно закричал в люк.

— Вправо два. Выжмите все, что можно!

Потом повернул голову правым ухом книзу, прислушался — ответа не было. Тогда он сорвался с места и ловко провалился в открытое отверстие.

Глава 9

Зыбь улеглась сразу, как только подлодка вплыла в пределы равномерно пульсирующего разноцветными оттенками свечения. Оно тут же затмило штормовую ночь, погасило вой ветра, принизило волны. Лицо у Неемо потемнело до неузнаваемости — оно приобрело какой-то мертвенный, лиловато-синюшный оттенок. Руки подрагивали, однако у него хватило выдержки прежним командным голосом приказать сбавить ход. Скоро мы вползли в скрытую за выступом скалы, маленькую бухту. Лодка набрала столько воды, что над поверхностью возвышалась только горбатая рубка, да и в ней под ногами уже хлюпало.

Это был земной, без подмеса, сказочный остров. Подлинный mon plaisir. Райское место, где росли пальмы, сосны, одноцветно-зеленая, густая трава. По небу, пронзительно-голубому, увлекающему, стайками плыли кучевые облака. Песок на берегу был мелок, золотист и горяч, цвет воды до слез бирюзовый. Повыше, по кромке обрыва, густо рос боярышник, крупные густо-багряные ягоды обильно усыпали ветки. В подлеске просматривались рябиновые гроздья. Далее, до самого склона горы, где стояли вековые сосны, тянулся удивительный сад. Сама гора после высадки на сушу заметно понизилась и теперь вблизи казалась всего лишь причудливым холмом, западный склон которого обрывисто опускался к урезу воды. Пусть это все было откровенной голографией, но я, первым прошедший по корпусу уткнувшей носом в песок подлодки и первым спрыгнувший на эту обетованную землю, сел прямо на пляже — ноги подкосились! — зарыдал навзрыд и принялся посыпать свою лысоватую, чуть оперенную голову песком. Быстролетный превзошел самого себя — старался для хордов, а угодил в меня. Недолго жить этому волшебству на просторах дикого, взбесившегося океана, при свете трех лун и двух солнц — может, полчаса, от силы час, — но это был мой час. Никто не мог отнять его у меня.

Рядом собрались члены экипажа. Их было всего-то семь губошлепов — видно, совсем у старцев Ин напряженка с кадрами. Следом в сознании прозвучал знакомый с гнусавинкой голос.

«Уведи их в лес, погуляй по саду. Там каждая ягодка, вишенка, яблочко навевают покой. Используй… Я пока займусь этой старой галошей, а тебя ждут на противоположном склоне горы».

«Каналья ты, вернослужащий. Мошенник и палач! Зачем эти подробности?»

«Вспомнил во сне Гаваики. Соскучился…»

«Ладно, Бог с тобой. Неемо сообщил, что решение принято. Надо узнать, какое».

«Трудно. Они все попрятались. Старики перебрались в горы. Диктаторы материков укрылись в подземельях. Помнишь то, на которое ты набрел на Дирахе. Буду стараться, а вы пока скройтесь с берега».

Я махнул рукой губошлепам, которые откровенно жалко смотрелись на фоне всего этого изобильного великолепия. Из леса на опушку вышел громадный — голова на уровне пояса — белый пушистый кот с голубыми глазами. Не обращая внимания на чужеземцев, улегся на траву, принялся вдохновенно, как только умеют наши пушистые любимцы, вылизывать лапу. Губошлепы отпрянули, присели на песок, прикрыли головы руками. Только Неемо остался на ногах. Сзади латы у славных крепились тонкими, истертыми, кое-где зашитыми на скорую руку, кожаными ремешками.

Я подошел к коту, погладил его по голове, почесал за ушами — тот громко и внушительно замурлыкал и скрылся в зарослях шиповника. Мы всей толпой двинулись вслед за котом. Вокруг оглушительно звонко пели птицы, пощелкивали, перебрасывались трелями, выводили тончайшие рулады. Хорды, сгрудившиеся у меня за спиной, отчаянно крутили головами.

Наконец добрались до сада. Все здесь было вперемежку, все плодоносило. Румянились крупные яблоки, вишни и сливы обливные, ветви, полные грушевых плодов, до земли клонились вниз. Перестарался Быстролетный с апельсинами — они были размером с футбольные мячи. А может, это такой сорт? Мало ли, каких успехов добились отечественные селекционеры. Хороши были арбузы и дыни, развалившиеся на грядках. Крупной уродилась малина. Я дрожащей рукой сорвал ягоду, отправил в рот — губошлепы с ужасом наблюдали за мной. Ощущение прежней, удивительно вкусной сладости разлилось во рту. Потом повернулся к своим спутникам и, не в силах сдержать энергичные почесывания, порекомендовал.

— Угощайтесь! Чудо, а не ягода. К тому же очень полезна в лечебном смысле. Во время ночного отдыха навевает сны.

Первый помощник капитана, он же штурман, решившийся было пощупать экзотическую ягоду, сразу отдернул руку, с ужасом глянул на меня. Он был приставлен к Неемо в качестве провокатора. Малый был неплохой, из когорты Героев, с хорошим воспитанием. Тоже из списанных… По крайней мере, так отозвался о нем капитан.

Я похлопал его по плечу.

— Ведь ты моряк, Мишка. Не дрейфь, жуй бодрее.

Ужас в глазах молоденького славного губошлепа все копился и копился. Потом он перевел взгляд на капитана, видно, ждал приказа.

Неемо долго выбирал ягоду, тоже, наверное, робел прикоснуться. Лицо его было подчеркнуто отрешенно, странное безразличие стыло на нем. Почесавшись, он наконец сорвал спелую, крупную малинку и отправил ее в рот. Выражение его лица не изменилось, с той же неизбывной грустью он сорвал еще одну ягоду. Затем еще одну…

Это было истолковано как приказ. Голодные, измученные вконец матросы навалились на малину, потом на груши. Напоследок мы всей компанией съели большой спелый арбуз. Я только щелкнул по нему, как плод дал трещину, а когда развалил, у всех слюнки потекли. Пусть даже это была пустота, обман зрения и вкуса, однако сколько же снов мы проглотили за один присест?..

Так, под завязку насыщаясь будущими сновидениями, мы добрались до широкой ухоженной опушки. Далее начинался сосновый бор, через который наша группа вышла к вершине еще более понизившегося холма. Суша, чтобы удобнее шагать, сама стелилась нам под ноги. В то же время оставленный за спиной сад, пляж, брошенная подлодка наблюдались как бы с огромной верхотуры.

На вершине была разбита овальная ухоженная куртина, где посреди тщательно подстриженного газона, на невысоком гранитном постаменте, возвышались скульптурные изображения четверки странных, ничем не напоминающих губошлепов существ.

На переднем плане двинувшаяся на полшага, обнаженная земная женщина. Легкая, прозрачная накидка прикрывала ее вечно молодое, совершенное тело. К темно-русым, с золотистым приблеском волосам, повыше лба была приколота маленькая диадема — венец Флоры. Крупный, чистейшей воды изумруд сиял в центральном зубце, далее уменьшающиеся зубчики были усыпаны россыпью бриллиантов, посверкивающих редким травянистым тоном.

Рядом с женщиной и чуть сзади, за ее правым плечом, стоял высоченный богатырь в шишаке, кольчуге с ярко сиявшим, серебряным зерцалом на груди. На ногах широкие холщовые штаны, заправленные в красные сапоги с загнутыми вверх носками. Руки великан сложил на рукояти двухметрового двуручного меча. Сам златокудр, борода черна, как смоль.

По другую сторону от женщины находился скелет, изображавший древнеримского пехотинца. Сбоку, на левом плече, висел прямоугольный выгнутый щит. На умбоне, или выпуклой металлической бляхе в центре щита, были видны вмятины. На шесте, над головой, два перевязанных кожаными ремнями тюка, за один из ремней воткнута деревянная ложка. К правому плечу усохшего до костей легионера был приторочен округлый сосуд с водой. Ребра скелета закрывал кожаный панцирь с накладными металлическими пластинами. На поясе, непонятно как державшемся на тазовых костях, — короткий испанский меч. На ногах сандалии, ремешки которых странным образом крепились на больших и малых берцовых костях. Ухмылявшийся, с отвисшей нижней челюстью череп был покрыт древнеримским пехотным шлемом с закинутым наверх забралом. В правой руке скелет держал пилум.[7] Возле скелета сидел чудовищных размеров волк с золотистой, поблескивающей в солнечном свете шкурой.

«Зачем?» — спросил я и голос мой дрогнул. Ответа не дождался.



Здесь у скульптурной группы на моих спутников навалился неодолимой силы сон. Они растянулись на траве, в тени сосен. Штурман сладко зевнул и первым погрузился в дрему. Рядом с ним попадали матросы. Последним, пытаясь стряхнуть усыпляющее наваждение, на землю опустился Неемо. Видно, решил посторожить товарищей. Подтянул колени к животу, положил на них руки, затем голову и спустя несколько мгновений повалился на бок. Сунул руки под щеку, сладко зевнул и замер.

Я прошел остров насквозь — был он невелик, всего несколько сотен шагов, — выбрался на береговой откос, с которого далеко и явственно открывалось пронизанное солнечными светом, неоглядное воздушное пространство, а ниже поблескивающая, посверкивающая морская гладь. Этому прошибающему до слез пейзажу не хватало только одинокого паруса на горизонте. Свежий ветерок остро припахивал морем. У подножия откоса прибой перекатывал разноцветную гальку, ласкал выступающие в море осклизлые, поросшие водорослями, гранитные глыбы.

На кромке обрыва, свесив ноги, сидело странного вида существо. Это был уже знакомый мне по Беркте, невысокий ящер с изящной вытянутой мордочкой, умненькими змеиными глазками. В штанишках до колен, переливающейся радужным блеском футболке, сверху что-то вроде пелерины с откинутым капюшоном. Длинный, гребенчатый хвост лежал на траве. Я прикинул — если ящерок встанет, хвост будет волочиться по земле. Был он бос, видимо, попечители в обувке не нуждаются.

Я остановился поодаль, замер. Зримая правая лапка нащупала камешек. Покрытые зеленоватой, пупырчатой кожицей четыре пальца были как пальцы, с коготочками, а вот большой напоминал скорее острый костяной шип. Ящерок замахнулся и швырнул камень в море. Я невольно проследил за его полетом, пока над водой не вскинулся столбик воды.

— Небо у вас голубое, — не поворачивая головы, произнес по-русски ящерок. — Редчайшая диковинка во вселенной. Радость-то какая!

Он помолчал, потом повернулся ко мне и спросил.

— Привет, Серый. Хочешь вернуться?

У меня комок в горле встал.

— Ладно, не буду, не буду, — ящерок почесал правой лапкой спину между лопатками, затем приставил сложенные козырьком пальцы ко лбу и принялся рассматривать даль. После долгой паузы, вновь обратился ко мне.

— Володя, что значит «комбат-батяня»? На Земле пришлось потоптаться, а выяснить забыл.

— Командир батальона или командир батареи. Жаргонное… Если командир о солдатах заботится.

— А если плевать на них хотел?

— Тогда по-разному. Чабан, бугор… Иногда живоглот. Если до женщин охоч, то елдарь. По крайней мере, мы на срочной своего так называли.

Я уселся рядышком, глянул вдаль, погладил траву. Затем спросил.

— Требуется отчет или как?

— Или как, — откликнулся ящер. — Я все знаю, во все вник. Атакуешь в правильном направлении.

Над водой с криками носились чайки. Время от времени птицы ныряли вниз, хватали рыбу с поверхности воды.

— Пока знакомился с вашей Земелькой, беспокоился, может, Роото уже сгинул? Сглотнул его Черный гарцук и не подавился. А вот добрался до Хорда, обработал информацию — ушам не поверил.

Я невольно глянул на его голову — есть ли у него уши? Какие-то бугорки с отверстиями на черепе выступали, но можно ли назвать их ушами?. Между тем попечитель продолжал.

— Смотрю, трудится вовсю, помощниками обзавелся. Всю когорту сильных в тупик поставил. Молодец! Встретил на границе между Дирахом и Дьори стража по имени Туути. Посидели у костерка, полюбовались на звезды, помянули Творца — так хорошо на душе стало. Не поверишь, полноту жизни ощутил, позабытый телесный трепет в душе. Он верит искренне, незамутненно — это радует.

— Вас, может, и радует, а мне каково изображать из себя мессию! — воскликнул я. — Тоже новый Христос объявился!

— Что ты, Володя, — усмехнулся попечитель. — Куда нам до галилеянина. Он… — ящер указал шипом на руке в зенит, вздохнул совсем по-человечьи и повторил. — Он — богочеловек, идеал, к которому следует стремиться. Иисус — символ, воплощенный дух, а мы кто? Хранители, существа плотские, не более того. Служаки, и это даже хорошо. Если б ты знал, сколько пришлось пострадать Спасителю. Не на одной же Земле он на кресте томился. У него таких Земелек, что пылинок на твоем ногте. Вот уж не думал, что подобные бредни приходят тебе в голову. Ты вот что, перед последним и решительным боем покайся галилеянину, а то я даже не знаю…

С ума сойти можно! Рептилия рептилией, а туда же!.. Покаяться рекомендует. Перед последним и решительным. Видно, схватка не за горами. И чем же я начну мочить славных, чем буду громить Черного гарцука? Верой, что ли, заклятьем, крестным знамением?..

Грустная перспектива.

— Я тебе волшебный пояс привез, — перебил мои мысли попечитель.

Я удивленно глянул на него, спросил.

— Полагаешь, без пояса теперь не обойтись?

— Полагаю, да. Теперь это самая нужная вещица.

Он отчаянно обеими лапками почесал бока и после короткой паузы с нескрываемым восхищением добавил.

— Удивительный, должен признаться, предмет, этот пояс. Артефакт времен первых цивилизаций. Я только слышал о подобных раритетах, считал, что их давным-давно не существует на свете.

— Его тоже следует уничтожить? — съехидничал я.

— Шутишь?! — кожаные складки над глазами попечителя полезли вверх. — Это же чу-до! Оно настраивается на конкретного носителя, безболезненно деформирует пространство в минимальном объеме, во много раз увеличивает ментальную силу, то есть силу духа. Я, например, тоже в состоянии исполнять эти функции, но каждую по отдельности, а этот пояс, — он показал мне широкий наборный ремешок, — все сразу и в единый момент. Чудо оно и есть чудо.

Я онемел. Это точно был он, мой волшебный пояс, я узнал его сразу. Живой, невредимый, с той же самой щербинкой на золотистой, изготовленной из какого неизвестного металла бляшке, с редкими трещинками на покрытой обливной эмалью орнаменте. Готовый к употреблению…

— Таких рукотворных штучек в галактике раз-два и обчелся, — добавил попечитель.

— Интересно, — спросил я, — какие еще диковинки сохранилась от эпохи первых цивилизаций? Неужто шапка-невидимка?

— Именно! — с готовностью ответил ящерок. — Только подлинная, от первых производителей, а не просто поддельная отражательная оболочка. Редкая, знаешь ли, диковинка — наденешь, и никакой глазастый не заметит, ни один прибор не зарегистрирует. Как устроена, никто не может объяснить. Что-то вроде валенка — обувка проще не бывает, а вот как укатали войлок, как придали ему нужную форму, никто толком не знает. Или знакомое тебе «цечешище». Помнишь дракона, изрыгающего огонь?

— «Цечешище», шапка-невидимка, валенки — это, конечно, хорошо. Только какой мне, губошлепу, толк от волшебного пояса? Мой учитель, Евгений Михайлович, он же Волк Огненный Змей, полгода специально настраивал эту вещицу на мой земной телесный образ. А теперь у меня все плотские характеристики другие.

— Потому-то мы с Евгением Михайловичем день и ночь работали, чтобы ты мог им воспользоваться.

— Выходит, вы успели на Земельке побывать и даже письмецо от родных не прихватили? Например, видеозапись. Как они там? Гитару бы захватили. Сбацал бы я что-нибудь поселянам, для развития музыкального слуха. О рояле я уже не заикаюсь.

— Развитие музыкального слуха, Серый, это не по твоей части. Это их, губошлепов, заботы. Ты пройди свою часть пути, этого вполне достаточно.

— Для возвращения на Землю?

— И для возвращения тоже. Жалко, времени у нас в обрез. Власти на Хорде слишком много знают о тебе. Со дня на день сошлют, но куда именно? На планетоид или на приводную станцию? Они еще сами не решили, как с тобой поступить.

— Где полегче, безопаснее? — спросил я.

Ящер отчаянно почесался под мышками, потом признался.

— И там, и там жуть.

Я вздохнул. Вокруг была такая красота, что всякая мысль о том, что через несколько минут мне придется вновь очутиться на Хорде, а в ближайшем будущем меня ждет ссылка, а может, и гибель, — казалась отвратительной. Я был готов провести на этом острове всю жизнь. В любом обличье. Готов сутками выслушивать какую угодно чушь. О том, например, как устроена шапка-невидимка, где она хранится и так ли трудно настроить ее на нового владельца или этот артефакт действует на любой глупой башке? Или о том, что, по словам попечителя, вечный двигатель это и есть машина времени. Чем не повод для разговора? Можно поспорить о свободе воли и таинствах Божьего замысла, о его физике и логике. Эта тема, особенно в смысле длительности обсуждения, была очень своевременна. До конца жизни хватит! Можно порассуждать о голубых небесах, о рассветах и закатах. Оказывается, пока я здесь корячился, попечитель успел побывать на Земле. Единственное, что поразило его — это наше небо.

Мечты, мечты!..

К сожалению, времени у нас действительно в обрез. За пределами сияющего дня уже явственно обозначилась беспросветная давящая тьма. Остров расползался, море на глазах сглатывало его. Скоро мы с попечителем оказались на выдвинутом мыске.

— Давай-ка делом займемся. Надевай пояс и для начала установи с ним контакт. Ментальные формулы для настройки следующие… Затем начинай кувыркаться. Я рядышком постою, в случае чего подсоблю.

Обнажившись, надев пояс и настроившись на него, я прошелся колесом по траве, постоял на руках, поочередно подрыгал ногами.

Сначала левой, потом правой…

Никаких неприятных ощущений. Пояс сидел как влитой, видно, ощутил присутствие прежнего хозяина. От него исходило энергичное ласковое тепло. Наконец я собрался с духом и, перекувырнувшись через голову, испытал неземной ужас, обнаружив себя громадным космическим волком, заключенным в прежний, погибший в бою под Сатурном скафандр. Тело было покрыто крепчайшей, составленной из треугольных чешуек кольчугой, когтистые лапы позволяли с легкостью управляться с бластером.

— Это первая фаза, — подсказал попечитель, — вполне пригодная для боевого планетоида. Надеюсь, в таком виде ты сумеешь навести там порядок. Для приводного централа я приготовил кое-что другое. Запомни, если окажешься на централе, твоя главная задача как можно ближе подобраться к Черному гарцуку и постараться внедрить в него пару вот таких шариков.

Я не заметил, как в его ладошке вдруг очертилась груда округлых предметов. Все они были угольного цвета, размерами от крупных горошин до шариков для игры в пинг-понг. Предметы были собраны в гроздь, намного превышавшую ладонь попечителя, тем не менее ящер без всякого усилия удерживал шарики на руке.

Это было обыкновенное чудо, на которое мы все, хранители, были такие мастаки. Удивило другое — этот хвостатый чародей рассуждал о Черном гарцуке как о вполне реальном существе.

Мне стало грустно. Менее всего в своей жизни я хотел бы встретиться с Черным гарцуком, угодить в лапы прозрачного.

Заметив мой погасший взгляд, попечитель торопливо объяснил, что по непроверенным данным, извлеченным из архивов хордов, Черный гарцук — это один из последних звездолетов архонтов, сумевший добраться до базы в системе Даурис-Таврис после генерального сражения при…

Он запнулся и не стал уточнять. Затем продолжил инструктаж.

— Вся загвоздка в том, — продолжил попечитель, — как к нему подобраться. Он сглотнет тебя в то же мгновение, как увидит. Особенно если ты предстанешь передним космическим волком. Ты обязан выиграть время, так что давай, перекувырнись еще разок.

На этот раз я обернулся гигантским межзвездным кораблем о трех головах. Так и подвис над морем, удлиненной хвостовой частью выпирая за пределы накрывшей волшебный остров светлой полусферы. Понятно, это была только видимость, но и призрачное величие боевого фламатера произвело на меня, его носителя, неизгладимое впечатление.

Между тем попечитель пояснил, что этот трехглавый монстр с вытянутой хвостовой частью когда-то был флагманским кораблем флота архонтов.

— Как же я тогда назывался? — рявкнула моя средняя голова.

Микроскопических размером ящерок крикнул.

— Догадайся с трех раз.

Мне хватило первой попытки. Как еще мог называться подобный межзвездный исполин? Конечно, «Непобедимый»!..

— Угадал, — попечитель был явно недоволен. Ему до смерти хотелось удивить меня, но можно ли обескуражить наудивлявшегося досыта. — Но не полностью. Он тогда назывался «Непобедимый никем и никогда».

— И, конечно, его подбили первым? — рявкнула правая голова.

Попечитель совсем помрачнел.

— С тобой, Серый, не интересно. Ты слышал о сражении при Беркте?

— Нет.

Ящерок покивал.

— Да, его атаковали первым. Сначала срезали правую голову, затем левую, потом добили.

Он захлопал в ладоши.

— Все, все. Теперь к делу. Как только предстанешь перед гарцуком, сразу выдай ему набор следующих команд… И не стесняйся, рявкни во всю мощь. У архонтов командирский голос особенно ценился.

Он продиктовал ментальным образом определенные символы.

— С помощью этого призрака ты, может, сумеешь выиграть несколько секунд, пока твой противник разберется что к чему. Теперь кувырнись еще разок.

На этот раз я обернулся звездопроходцем очень странной и древней, как сообщил ящер, конструкции. Звездолет был невелик размером — что-то около нескольких сотен метров в диаметре, дискообразен. Антенны его обвисли, что-то подобное налипшим водорослям или бахроме наросло на выступающих частях, на краях огромной пробоины, заметной на утолщавшейся кормовой части, где были расположены двигатели; на торчащих из недр погибшего корабля ребрах жесткости и скрученных броневых листах.

Никто не знал, откуда он, кому принадлежал, как долго длилось его путешествие, что послужило причиной его гибели. Лишь по едва заметному, скорее предполагаемому сходству с известными в пору Ди типами кораблей, можно было с трудом догадаться из каких краев был его экипаж. Впрочем, ничего достоверного о нем, признался наставник, мы, вероятно, уже никогда и ничего не узнаем. Это был призрак, блуждавший в космической ночи. Его появление, даже только мгновенная блестка на экране локатора, по мнению ди, предвещала скорую неизбежную гибель.

— Средство действенное, — уверил меня попечитель. — Не было и не будет астронавта, у которого не дрогнет сердце при встрече с этим обветшавшим выходцем с того света. Выиграешь еще несколько мгновений.

Он сделал паузу, затем уже более проникновенно м заботливо продолжил.

— Запомни главное, Серый. Твое спасение в обращении к мифу. К чуду загадочному, до конца неисхоженному, где каждый — желанный гость. Легенды, былины, сказки, побасенки, пословицы, всяческие зговоры, наговры — это не так смешно и наивно, как кажется. Эта впечатанная в твои гены информация, предощущение мироздания как единого, безмерного, страдающего от собственной неполноты времени. Нет у него хода назад, а почему? Поразмышляй на досуге. С помощью мифа разум исподволь осознает себя как личность, некую миниатюрную бесконечность, причисленную к семье, роду, племени, человечеству, всей великой общности подобных разумных бесконечностей. К мирозданию, наконец! Если твой противник исповедует подобные ценности, пусть даже под другим — противоположным — углом зрения, с ним всегда можно договориться. Если же для него всякое родство, возможность и необходимость общения, обмен мифом — пустой звук, только средство для достижения корыстных целей, он достоин уничтожения. Он — отброс, падаль. Но в любом случае ему придется маскировать свои намерения, то есть, творить миф о себе. Вот тут и цепляй его на крючок.

Он на мгновение примолк, потом предложил мне освоить несколько простых приемов маскировки. Наконец крикнул.

— Серый, заканчивай! Остров исчезает. Желаю удачи!

Я вернулся в исходное — губошлепное — состояние. Попечителя уже не было — он растворился в нестерпимо ярком свете. Я накинул хламиду, погладил под ней чуть нагревшийся пояс и двинулся в сторону памятника. Отыскал команду, присел рядом с Неемо. Потом не в силах справиться с подступившей дремой прилег. Положил голову на мшистый, выступающий из земли камень и не заметил, как смежились веки.

Проснулся, когда мои ноги начали лизать набегавшие волны. Берег отступил, и море вплотную приблизилось к памятнику — вода теперь накатывалась на край поляны. Здесь же покачивалась непонятно откуда взявшаяся шлюпка, а вдали, возле самой границы тьмы была видна подводная лодка. Корпус теперь высоко выступал из воды, так что можно было в целом разглядеть плавсредство хордян. Внешний вид субмарины был полным подобием земных конструкций, разве что рубка с зализанными обводами более напоминала советские атомоходы.

Я глянул в сторону вытянувшегося на песке крепкого, густоперого капитана.

Надо же такое придумать — Неемо!

Покоритель океанских глубин, мститель, печальник-естествоиспытатель, одним словом, легендарная личность оказывается не погиб при взрыве вулкана. Теперь, оказывается, Неемо служит у губошлепов, в компании с Хваатом выводит птенцов, иронизирует и тоскует.

Если задуматься, неминуемо поверишь, что эти нелепые, не признаваемые логикой казусы покрепче и поосязаемей единства и постоянства физических законов, материальности мира, единого создателя, — увязывали вселенную в единое целое. Именно случайные совпадения наполняли Вселенную таинственным смыслом и глубиной. Это я к тому, что Дуэрни посчитала чудом пробежку по поверхности моря, а Неемо, по-видимому, неизбежно поверит в существование волшебных островов. Мне вроде поболее их известно о том, как устроен мир, но каково и мне было узнать, что вечный двигатель и машина времени это одно и то же.

Выходит, чудеса нескончаемы!

Или еще один перл попечителя: «С точки зрения времени вся Вселенная имеет размер точки».

Интереснейшая тема для дискуссии…

Вдобавок мне нестерпимо захотелось обернуться трехголовым монстром, ведь не каждый день мне приходится изображать межзвездного Змея Горыныча. Это было здорово вертеть головами, сначала по очереди, потом всеми тремя сразу. Изрыгать огонь, громоподобно хохотать, красть курей…

Смех был сквозь слезы. В какое же пекло меня занесло?! Куда несет? И зачем?..

Неожиданно Неемо сел рывком, обвел глазами берег чудесного острова, потом уставился на свою посудину. Потер глазницы.

— Послушай, знахарь, ты ничего не замечаешь?

— Нет, а что?

— Видишь впереди, у форштевня, отметины?

Я почесался.

— Вижу, ну и что?

— Красная черта — это проектная отметка без загрузки. Выходит, теперь лодка освободилась от скопившейся воды. Как это объяснить?

Я не ответил — равнодушно покарябал коготочком висок, встал, направился к шлюпке. Губошлепы, словно утята, торопливо, гурьбой последовали за мной. Одни сладко зевали, с удовольствием почесывались в паху, другие стыдливо прятали глаза.

Что я мог ответить? Попытаться объяснить технологию созидания волшебных островов? Рассказать о некоем летучем, похожем на блюдце, челноке, способном починить любой механизм? Он все равно не поверил бы. Если чудо случилось, как его взвесить, разложить на составляющие? И зачем?.. На мои жаркие просьбы пояснить, каким образом машина времени способна работать как вечный двигатель и наоборот, попечитель совсем по-человечьи пожал плечами и ответил — сам поймешь. Наверное…

Когда-нибудь…

И это правильно, товарищи.

Как только лодка подгребля к борту субмарины, члены команды сразу разбежались по своим постам. Я прошел в предназначенную мне каюту, уселся на койку. Через некоторое время глухое урчание в корпусе подсказало, что заработала двигательная установка. Спустя несколько минут ко мне зашел Неемо, расположился напротив. Вид у него был угрюмый. После короткого молчания он заявил.

— Штормит… Все механизмы действуют исправно. Остров исчез, свет погас. Зачем же ты так с нами, знахарь?

Я удивленно глянул на него.

Неемо продолжил.

— Сразу по прибытию мы будем обязаны явиться в тюрьму. Что с нами будет?

— Не знаю, капитан. Чудо не освобождает от ответственности. Как поступить, решать каждому из вас.

Глава 10

Генеральный канал оказался исполинской пещерой, вырезанной в недрах скалы, где были устроены причалы для подводных транспортов. Над причалами нависали стрелы огромных портальных кранов. Повсюду грудами лежали странные серовато-бурые разноразмерные и бесформенные емкости. Одни из них были величиной с хозяйственные сумки, другие напоминали гигантские мешки с картошкой.

Немо пояснил, в эпоху повелителей генеральный канал являлся перевалочным пунктом и как бы главными воротами, ведущими в центральный производственный комплекс, вырезанный в теле Лераада и Фрекки. Сюда со всех материков Хорда доставлялись сырье, полуфабрикаты, комплектующие и вспомогательные материалы, обеспечивающие производство межзвездных летательных оболочек. Здесь были также расположены склады, вспомогательные производства, ремонтные базы и множество других служебных помещений. Все внутренние пути снабжения, монорельсовые и конвейерные линии, обслуживающие производственный комплекс, были скрытно проложены под землей. Неподалеку размещался также упрятанный под землю космодром. Сверху стартовые площадки маскировал исполинский купол Рииха Борсалос, возведенный в незапамятные времена, когда архонты вели нескончаемые боевые действий с противоборствующими еретиками. Он, Неемо, так и выразился — «архонты»…

С той поры прошло бессчетное количество лет, хордам было не до генерального канала и производственного комплекса. О пещере и подземельях забыли. Популяция биокопий не раз сокращалась до уровня выживаемости, пока наконец скромный избыток материальных средства не создал возможность дальним потомкам высших разрядов, обремененным странными и не имеющими никакого смысла знаниями, измученным тоской по достойной их работе, задуматься, кто они и откуда родом.

Начали ворошить сохранившиеся редкие архивы, наткнулись на сведения о повелителях — не поверили! В это невозможно было поверить, однако факты — упрямая вещь. Но в таком случае практически мгновенное исчезновение архонтов невольно наводило на мысль, что они всего-навсего отлучились. Их можно ждать в любой сезон, в любой месяц, в любой день.

Что тогда?

Снова рабство, лагерный режим, беспросветное будущее? Высшие разряды быстро осознали угрозу, исходившую от звезд, вот почему хордяне не жалели сил и средств для восстановления производственного потенциала Хорда.

Это было тяжкое, практически неподъемное бремя.

Ремонт и поддержание в рабочем состоянии заводов, подземных коммуникаций, транспортных средств было под силу только многочисленному, постоянно воспроизводимому, технически хорошо оснащенному персоналу, опиравшемуся на неисчерпаемый запас рабочей силы.

Ничего этого не было.

После гибели богов численность биоробов упала до уровня выживаемости расы. В смутные времена были потеряны производители многих жизненно необходимых каст, и планета лишилась сотен тысяч специалистов. Некому было заниматься планированием, обеспечением сырья, налаживанием хозяйственных связей и организацией производства высококлассных, прекрасно вооруженных фламатеров, межзвездных транспортов, командных комплексов. В таких условиях только поддержание в рабочем состоянии хотя бы части производственных мощностей архонтов можно было считать беспримерным подвигом, великим достижением организаторской мысли губошлепов высших разрядов.

Понятно, что полностью освоить доставшееся им наследство хордам было не под силу. Вероятно, тогда в их сердцах и родилось ощущение собственной неполноценности. Страх поселился в сердце тех, кто с рождения являлся исполнительными думающими механизмами. Страха им хватило, чтобы осознать прелести свободы и возненавидеть рабство, но этого было мало, чтобы изменить «технологию жизни».

Они отважились на борьбу, но как всегда бывает с отчаявшимися, униженными и брошенными детьми, борьба захватила всех их мысли. Они во многом еще были автоматами, только-только начавшими освобождаться от пут впечатанных в их геномы программ, поэтому едва-едва узрев свет истины, они выбрали те же методы, которыми руководствовались их «грозные и всемогущие отцы».



Остававшиеся до прибытия часы я проводил в беседах с Неемо и его штурманом. Их судьбы были решены, они оба легко и сразу смирились с неизбежностью быть навсегда запечатанными в темнице или, что еще страшнее, ссылкой в преисподнюю. Что это за преисподняя, Неемо и штурман, он же соглядатай старцев, отказывались объяснять — вернее, не смели. Морские и безатмосферные волки буквально немели, их языки теряли гибкость. Это табу было почище наследственного запрета на самоубийства, который архонты когда-то впечатали в геномы биоробов.

Будущее Неемо очерчивалось внятно и без вариантов. Несколько суток расследования, затем гражданская смерть, вечный мрак, холод и сырость подземелья.

Перед швартовкой он снял металлизированный костюм и нелепую металлическую сетку. Они мешали видеть сны, которые с момента посещения чудесного острова пошли к нему косяком. Даже наяву ему порой мерещились ушедшие к судьбе цыплята и Тойоти. Несколько раз он разве что не с ножом к горлу приставал ко мне, требуя их немедленного оживления. Сколько я не убеждал его, что это не в моей власти, капитан подозрительно щурился и недоверчиво почесывался. Теперь я видел его насквозь. После встречи с чудом, с обретением возможности смотреть удивительные фильмы о собственной жизни, после рассказов о бегающей по волнам Дуэрни, он всерьез уверовал, что стоит ему увидеть своих цыпляток во сне, как они тут же оживут.

— Почему же нет, знахарь?

Что я мог сказать ему? Как объяснить? Он все равно бы не поверил или, что еще хуже, поверил бы всему, что бы я ему наплел. Но я не смел этого делать, я всего лишь человек, приставленный к просветительской работе! Самой важной работе на свете, ибо такого рода агитпроп рождает веру.

Эта вера, в конце концов, начинает двигать горы, покорять пространство и время. Но, главное, без назидания и риторики учит согласию.

Не единению — нет!

Это я уже проходил!

Именно согласию, без которого и вера не вера, и воля не воля. Мне ли уверять Неемо — поступай так и не поступай этак. Он сам, полноценный хорд из ублюдочного павлиньего племени, должен был докопаться до истины. Я только приоткрыл дверцу. На худой конец, вручил лопату. Копай вглубь! Удивительно, но Неемо не принимал всерьез ни благородные истины Арьясачча, отворачивался от Нагорной проповеди, от заветов Авесты, Корана и Библии. Всю вековую земную мудрость он относил к чепухе, уводящей в сторону от единой, непреложной, светоносной истины, воплощения которой он теперь жаждал. Или в лучшем случае размазывающей ее.

Истина должна быть короткой и ясной. Истина должна одарить силой, давать возможность повелевать чудом. То есть, с ее помощью ему должно быть вполне по плечу вернуть к жизни свою курочку, птенчиков, оказаться на мостике «Тоопинайки». Чудо способно на все — вот что он вбил в башку.

Другие члены экипажа охотно слушали сказки, учились выговаривать «Аллах акбар», «Шма Исраэль, Ад-най Элокейну, Ад-най Эхад…», «Отче наш…», царапать коготочком «Ом мани падме хум!», а этот ни в какую! Только кривился!.. Будущее пребывание в темнице веселило и будоражило моряков, особенно штурмана из когорты Героев. Как оно будет? Позволят ли свидания с мамками? Стоит ли надеяться на амнистию на время праздников? В этом было что-то несказанно детское, тем не менее держались они за обретенное чудо зубами и когтями.

Я тому свидетель.

Это была деятельная порода, честная до щепетильности, верная до готовности погибнуть, технически необыкновенно одаренная, прелестная в своей наивности. Они всегда готовы были подчиниться приказу, и только теперь, впервые задумавшись, стоит ли выполнять его, не согласовав с истиной, не обретя покоя в душе? — испытали полезное, «смысловое», сомнение. Штурман так и назвал его — полезным и «смысловым».

У них проклюнулись души? Я не специалист, судить не берусь. Все моряки были из средних разрядов, может, поэтому они были вполне восприимчивы в сверхчувственном отношении. Возможно, именно таким образом была когда-то построена система управления их предками-биороботами. Машины-вернослужащие посредством сверхчувственной связи — слова при этом были не нужны! — руководили и на бессознательном уровне принуждали к работе орду специально выведенных особей, представлявших собой, в совокупности с запасом птичьей биомассы на планете, неограниченный источник дешевой и квалифицированной рабочей силы.

Почему птичьей?

Потому, что плотность атмосферы на Хорде выше, чем на Земле. В таких условиях наземные животные не могли выдержать конкуренции с летунами всевозможных размеров и видов. Крупного, шагающего и бегающего зверья на Хорде не было, только мелкие, похожие на наших крыс грызуны, светлую часть суток проводящие под землей, да живущие на пальмах существа, похожие на обезьян.

Но это к слову.

Архонтов не интересовали детали, им требовалась готовая продукция. Следовательно, биокопии должны были обладать некоторой самостоятельностью, профессиональными навыками и, что само собой разумеется, интеллектуальными способностями. Как только архонты сгинули, и система лишилась единой направляющей и контролирующей воли, начались сбои в производственных и управленческих цепочках. Со временем пришли в негодность вернослужащие, ведь они конструктивно не могли обладать тем запасом прочности, который был присущ Быстролетному как космическому бойцу. К тому же в стратегическом планировании архонты не могли не предусмотреть возможности поражения. После их разгрома в космической бойне в дело автоматически должна была вступить программа уничтожения военно-производственного потенциала базы. Безусловно, никто и ничего не собирался взрывать, устраивать общепланетный армагеддон. Мятежники полагали — стоит только дезорганизовать контролирующий, производственный и воспроизводящий механизмы, обречь созданных ими существ на вымирание, и время свое возьмет.

Вот что привиделось мне в последние часы перед прибытием — миллионы биоробов остались без загрузки, без конкретного дела, без ежедневного пайка и крова. Кто может сказать, как скоро они разбрелись по планете в поисках пищи? Мыкались высокоинтеллектуальные, но узкие специалисты, опытные техники, мастеровитые работяги. Высокообразованные, элитные биокопии, представители среднего класса, нижние разряды, несчастные ублюдки гибли тысячами. Кому они теперь были нужны: программисты, моряки, члены экипажей безатмосферных кораблей, персонал исследовательских центров, менеджеры, конструкторы, рабочие с турбодизельных, кабельных, ракетостроительных заводов. Безропотно ложились в землю шлюхи, выведенные на потребу высшим существам.

Я пытался отогнать видения.

Напрасно!

Это были страшные картины. Они вцепились прочно — не отвернешься, не выбросишь из памяти! Временами, чтобы отвлечься, я пытался вообразить, как они выглядели, эти архонты?

Хвостатыми пещерными динозаврами — вот кем они были, эти сволочи! И стулья изготавливали под стать себе, с прорезями в спинках, чтобы было куда хвост просунуть. От них хордянам по наследству досталась и любовь к фигурам и соединениям типа «ласточкин хвост».

Миллионами умирали в инкубаторах птенцы — подыхали на глазах у нянечек и технологов по воспитанию, созданных заботиться о подрастающем поколении, выращивать его, пестовать… Что творилось в их сердцах? Сходили ли они с ума при виде погибающих цыплят, или по-прежнему тупо и безостановочно закладывали полученные после обязательного спаривания яйца в ячейки термостатов? Кто может ответить на этот вопрос? Вспыхнула ли в чьем-нибудь искусственном сердце искорка жалости? Кто и когда первым вырвался из тисков впечатанного в гены кода? Скорее всего, на это бессознательно отважились особи из самых нижних, приписанных к сельскохозяйственным фермам, разрядов. Первые беглецы, они, следуя заложенной программе, отправились осваивать новые земли, распахивать целину, сажать пальмы — то есть, заниматься тем, к чему были предназначены изначально.

Туда, где появился излишек пропитания, потянулись оставшиеся в живых осколки прежней цивилизации. Стоило организатору производства, какому-нибудь потомку менеджеров появиться в поселении беглых, он сразу приступал к работе: распоряжался, требовал исполнения, распределял, награждал и наказывал. Сколько таких поселений погибло в руках ретивых исполнителей чуждой и навсегда покинувшей окрестности Дауриса-Тавриса воли! Выжили те, кто, как «крестьяне», сумели сломать врожденные барьеры, вольно или невольно допустили смешение разрядов и каст, спасли от расправы нескольких особо даровитых ублюдков.

* * *

На причале нас ждали.

Точнее, ждали меня.

Какие-то необыкновенно дюжие славные в сплошных гибких доспехах вывели меня из каюты. На мостике сразу накинули плащ из металлизированной ткани, приказали затянуть потуже завязки капюшона. Так, полуслепой, ведомый двумя славными громилами я прошел по отремонтированному, гулко позванивающему под ногами, корпусу подлодки, спустился на каменный причал. Не обращая внимания на капюшон, я безостановочно вертел головой.

В недрах плохо освещенной огромной пещеры мне все было интересно. Прежде всего, монорельсовая дорога, грузовой перрон которой располагался за скопищем доисторических оболочек. По всей видимости, дорога была в рабочем состоянии, а вот расставленные в глубине пещеры гигантские механизмы, оставались неподвижны. Только подъемные краны, разгружавшие доставленную навалом на подводном транспорте руду, пошевеливали стрелами.

Губошлепов нигде не было видно, все двигалось как бы само собой. Вот чем повеяло от этой груды неизвестных механизмов — кладбищем. Может, только сотая доля прежнего могущества архонтов была доступна незаконным наследникам, пытавшимися овладеть этими умными и лишенными разума машинами. Вряд ли этих усилий может хватить, чтобы возвести в безатмосферных далях чудовищных размеров боевой планетоид, призванный сохранить цивилизацию хордов, довести ее — пусть даже через несколько поколений — до ближайшего звездного островка.

Беда в том, что славные уже не могли остановиться — точнее, ни перед чем не остановятся. Их цивилизация как бы катилась под гору. К этому выводу подталкивало их прошлое, которое странным образом заняло место их будущего.

Напряжение на планете достигло критического уровня. Неемо, имевший доступ к статистике, признался, что с каждым годом число беглых увеличивается, причем среди них все больше губошлепов высших разрядов, а ведь именно они составляют костяк технического персонала, на плечи которого славные взвалили неподъемный груз строительства боевого планетоида. Бунтов пока не было, согласно замыслу архонтов их в принципе не могло быть на Хорде. Генная основа их цивилизации, казалось бы, напрочь исключала возможность нарушения приказа и прямого вызова вышестоящему биоробу, однако необходимость выжить, спасти свой выводок, что вода — любой камень точит, тем более что этот императив уже в достаточной степени размыло время.

Сейчас беглые добровольно передают часть урожая канцелярии гарцуков, и этот негласный налог как бы примирял и тех и других, а также давал беглецам надежду на скорое вселение на равных со всеми хордами своего разряда на борт священного ковчега.

Я не верил в сказки, мол, славные спят и видят, как бы спасти соотечественников всех до единого. Это было принципиально невозможно. Собственно Неемо так и заявил — эвакуация, в случае появления архонтов или какой-нибудь иной враждебной силы, будет происходить в несколько этапов.

В таких условиях требование предъявить ковчег для лицезрения разрушало установившийся порядок до основания. С одной стороны славные не могли отказать поселянам в справедливой просьбе, с другой — продемонстрировать ковчег в всей полноте его замысла, значит, обнаружить перед поселянами ущербность проекта. Стоит только устроит презентацию, как какой-нибудь въедливый Тоот подсчитает на глаз его примерный объем и открыто заявит — ребята, а ведь на всех помещений не хватит!

Это могло стать концом цивилизации. В этой ужасающей обстановке волей-неволей я должен был согласиться с попечителем. Победа должна быть обоюдной. Ковчег может быть разрушен только самими хордянами. Это должен быть их выбор, никакая внешняя сила здесь помочь не могла.

Вот тут и вертись!



Чем дальше мы мчались в покрытом прозрачным куполом вагоне, тем сильнее меня охватывала тоска. Даже наблюдаемые кое-где фигурки хордов, одетых в комбинезоны из металлизированной ткани не оживляли пейзаж.

Как бы это объяснить?

Рукотворная, скверно освещенная, подземная среда существовала вне человека, вне страстей — это было оскопленное пространство. Его требовалось насытить нелепыми — озорными, ужасающими, вызывающими восхищение, трепет, ненависть — любыми! — сущностями. Мы, люди, не замечаем, что каждый метр земного пространства, каждый предмет вокруг нас насыщен своеобразной аурой, придающей земным просторам свойский, привычный — обжитой! — вид. Родные места одухотворены воспоминаниями детства. Нехоженые края — ожиданием встречи с неизвестностью. Площадки, где размещены промышленные предприятия, до предела насыщены ощущениями социальной несправедливости, усталостью, надеждами вырваться из заколдованного круга бесчисленных механизмов и инструментов, страхом потерять работу, а порой и воодушевлением, которое каждый из нас испытывает, когда видит конечный результат труда. Автомобиль, одеваемый на сборочном конвейере, рождающийся в россыпи сварочных искр, красив ожиданием удобств, комфорта, лихой скорости. Ракета на монтажном стенде рождает в обслуживающих ее людях бессознательный страх и уважение перед сказочной мощью, заключенной в ее боеголовке. Что уж говорить о заброшенных руинах, лесных уголках, родниках, рождающих живую влагу!

Ничего подобного не ощущалось в глубине подземного тоннеля, по которому меня гнали вперед, на встречу с примитивной, не знающей, что такое сон, догмой. Мне было трудно в этом пространстве, оплодотворенном мечтой, родившейся на кладбище. Оно было мертво.

* * *

На этот раз старики Ин ждали меня в тесном бункере, обставленном скупо и неряшливо.

Поверите, в тот момент я впервые не испытывал страха.

Душа устала…

Эти губошлепы, в чьих руках я находился, способные на все утюги, вызывали у меня разве что раздражение, которое выплескивает каждый из нас, когда во время интересной передачи — скажем, трансляции футбольного матча — начинает барахлить телевизор. Мне нестерпимо хотелось подойти к сидящим с каменными лицами Ин-ту и Ин-се и стукнуть каждого по голове. Глядишь, удастся устранить помехи и эти славные, пенсионного возраста ребята заработают как следует.

О чем они размышляли, пока мы молча разглядывали друг друга, не могу сказать. Они тоже вырядились в рабочие комбинезоны из гасящей незримую человечью ауру ткани. У обоих на груди многозначительно красовался треугольник с вписанной в него окружностью. У Ин-се треугольник был красный, а круг голубой. У Ин-ту — наоборот. Вот и все разнообразие, которое они допускали.

— Выходит, тупица, мы ошиблись? — спросил Ин-ту. — Ты, оказывается, птица куда более высокого полета, чем мы могли предположить. Способен принимать самостоятельные решения, воздействовать сразу на семерых исполнителей среднего разряда.

— Вот неугомонный! — отчаянно почесался Ин-се. — Теперь начал смущать поселян какими-то островами, недозрелыми экзотическими фруктами!..

Я обиделся.

— Почему недозрелыми. Самыми что ни на есть налитыми. Если бы кое-кто из высших всерьез подошел к этому вопросу, мы могли засадить садами склоны Фрекки и Лераада — здесь, говорят, удивительный климат. Тогда сами бы попробовали и уже не называли бы налившуюся, готовую осыпаться маалину недозрелой. Тем более аарбуз, который сразу трескается, как только на него надавишь.