— Я согласился, — Рогулин отвел глаза в сторону. — Три денька выбрал. Романтик!.. День свадьбы, день наивысшего успеха и день смерти. Первые два совпали… Но это потом. Сначала я вернулся в Снов, развернул бурную деятельность. Куда только не обращался, не писал, даже в Академию наук. Камни в воду, — он махнул рукой. — Наконец сообразил — все меня бросили, и я остался один на один с фламатером. Вот тогда я по-настоящему ужаснулся. Ты на кого руку поднял? На изготовителей этого браслета? А то, может, на кого-нибудь повыше?.. Делать было нечего — для начала решил изгрызть гранит науки, защитить диссертацию, занять определенное положение в науке и организовать научную экспедицию по изучению этого феномена. Под любым соусом. Лишь бы деньги дали. Изучают до сих пор место падения Тунгусского метеорита, чем я хуже? Все спланировал, разграфил… Гладко было на бумаге. Я до сих пор уверен, — ожесточенно заговорил он, — что проведи я эту программу в жизнь, вот где сейчас был бы у меня этот фламатер. — Он показал мне сжатый кулак, затем безвольно опустил его. — Тут приспел день свадьбы. Женился я вовсе не на той девушке, о которой мечтал, а на дочери своего научного руководителя. Я сразу узнал её, как только встретил. Изображение было смутным, но я догадался. Наивысшим успехом оказалась защита диссертации. Все, как было явлено. Я сначала никак не мог постичь ужаса случившегося. До меня только через год дошло. Это все?! Понимаешь, я так и спросил себя — это все? Лучше бы меня гром на месте поразил, молнией пришибло!.. С того дня жизнь моя стала сплошным кошмаром. Я в деталях представлял себе картину моего последнего — судного? — дня. Смерть страшная. Меня, — он понизил голос до шепота, — зарежут в собственном доме. Всадят нож в сердце. Умру быстро, легко. На спине… Лицо будет умиротворенное, ласковое, как у ангелочка, а из левого соска будет торчать рукоять. Наборная… И никогда бы я об этом не узнал, что мне на роду написано, кончился бы во сне или спьяну, и все. А вот видишь, знаю, — он погрозил мне пальцем, потом прибавил: — Так будет.

Я тут же разлил водку, выпил первым, не чокаясь. Рогулин долго не мог справиться со своей посудиной, зубы постукивали о край стакана. И глотал он эту дрянь так, что меня едва не стошнило — с глухими булькающими звуками, хватанием воздуха свободной пятерней. Протолкнув водку, он тут же закурил. Каждый из нас отсмолил почти по половине сигареты прежде, чем он пожаловался.

— Обидно… По всему выходит, что смерть настигнет меня в перезрелом возрасте. Мне уже пятьдесят, а защитился я в двадцать девять. Я был молод, полон сил, мне определенно светила лаборатория, хорошая зарплата. Но все прахом. Мне было известно, что я достиг потолка, и как бы я ни крутился, какие бы усилия ни прикладывал, никогда мне не организовать экспедицию. Впереди у меня ничего, кроме всаженного в грудь по рукоятку ножа, не будет. Кто-нибудь из собутыльников пришьет меня в одночасье, чтобы не делить поутру оставшуюся на похмелку водку. Как тебе инопланетный розыгрыш? Не слаб(, правда. Я крепко запил, что ещё оставалось делать? Свадьба сошлась? Сошлась. Защита совпала? До последней закорючки. Как тут не поверишь! Я к браслету, все стрелки на «двенадцать» — заберите меня отсюда, из этого поганого Снова, спасите от этого кошмара! Я все коридоры в вашем чертовом звездолете языком вылижу, в звездные недра прыгну и не поморщусь. Согласен нагишом по безвоздушному пространству пробежаться. В качестве подопытного кролика… Всегда готов! — он отдал пионерский салют. — Только не ножом в грудь. В ответ молчок. Словно ничего не было — ни металлической плиты, ни люка, ни высоконаучных разговоров. Ни-че-го! Пшик, пустота, фантазии!..

Понимаешь, что бесит больше всего. Вот он, браслет — есть, а фламатера нету! След простыл. Поднакопил я деньжат, взял отпуск и в компании с племянником махнул в Якутию. Сначала добрались до полевой базы геологов. Там племянник — Витя к тому времени кончил Суриковский институт — оформил им всю наглядную агитацию. Затем принялся рисовать портреты, да такие качественные, что вертолетчики согласились доставить нас на берег Джормина и забрать через пару недель. Весь вечер я лицезрел эту жуткую сопку, утром мы отправились на поиски. Никаких следов! Все склоны облазили — ни плиты, ни входного шлюза! Закрылись наглухо. Медведя на меня напустили, еле ноги унес. Это что, справедливо?

Зрачки его заполыхали.

— Это что, гуманизм? Хотел я было зашвырнуть этот браслет в Джормин, но вовремя опомнился. Какой смысл рвать последнюю нить, это я всегда успею. Может, испытание такое, может, специально приручают. Теперь, с годами, прозрел — связи никогда не будет, но и от браслета без согласия хозяев мне не избавиться. Проверено. Не подумавши, снять его нельзя, а как только мелькнет мысль — пора, мол, распроститься с тайной — его с запястья не снимешь. Может, в том их умысел и состоял, чтобы через меня этот браслет кому-то более достойному достался. Более подготовленному… Но почему не спрашивая разрешения, не посоветовавшись? Это разве справедливо?

Он замолчал, долго сидел, курил, потом сам ответил на не заданный вопрос.

Несколько взмахов лопатой, и он прерывает работу. Я не вижу его, так как лежу, прижавшись лицом к груди Сив. Но я чувствую его, каждое движение, слышу его дыхание. По мере работы оно становится тяжелее и резче, пока не стихает, когда он наконец останавливается и прислушивается.

— Пытался. Несколько раз. Когда детей вырастил, разошелся с женой квартиру тогда разменяли… Сначала решил под поезд броситься, уже и голову на рельсы положил. Не выдержал, вскочил. Потом какой-то дряни наглотался. Выжил. Теперь живу и каждый день поджидаю… Может, как раз ты меня и прикончишь сегодня. Ладно, устал я, пора баиньки. Вот что удивительно, Рогулин неожиданно встрепенулся, повеселел, хлопнул в ладоши. — Я с какой целью квартиры меняю? Потому что припомнить не могу, где именно меня зарежут. Не разобрался тогда с обстановкой — ясно, что в помещении, а в каком, не помню. Перееду на новую квартиру, так легко становится на душе ну, думаю, пора за ум браться. Здесь меня никто не тронет. Радуюсь, как ребенок. Проходит месяц, другой, начинают грызть сомнения — там вроде диван в углу стоял, и здесь стоит. Обои вроде те же. В конце концов окончательно убеждаюсь — точно, то самое место. Никого тогда к себе не пускаю, сутками диван по комнате двигаю. Зачем со мной так, скажи, Володя? За что такое наказание? Эту хреновину, — он указал на браслет, — можешь забирать. Если слишком храбрый, конечно. С другой стороны, тебе же ничего не нагадали, не напророчили. Все равно, шутки с дьяволом — это скверная игра.

Под его ногами трещат ветки на земле, когда он, обходя могилу, удаляется за деревья. Если бы у меня были силы, я бы выбралась из этой ямы, взяла с собой Сив и убежала, но тело меня не слушается, и вместо этого я просовываю руку под куртку Сив и крепче прижимаю ее безжизненное тело к себе. В следующее мгновение тень над ямой возвращается, словно солнце зашло за склон горы.

— Ты способен отличить их друг от друга?

И он продолжает закапывать нас.

— Кого их?

Глава 46

— Сатанинскую «прелесть» от света неземного?

Я еще долго стою на улице после того, как закончил разговор. Пытаюсь найти море и холодный воздух между домами. Пусть ветер обдувает тело. Я в недоумении, словно в какой-то момент за последние несколько дней наступил хаос, из которого я теперь не могу найти выход.

– Аске, – раздается голос рядом со мной. Я оборачиваюсь и вижу, что это глава полиции Странд. В руке он держит бумажный пакет, полагаю, там торт. – Было приятно с вами познакомиться, – говорит он, протягивая руку. – Если я вам больше не нужен…

— Ну, ты богохульник! Нож у тебя есть? С наборной ручкой?..

– Взаимно, – отвечаю я отстраненно, не выпуская море из виду. – Спасибо за помощь.

— Нет.

Эйвинд Странд поворачивается и машет Милле, она выдавливает улыбку и снова опускает взгляд на стол. И он уходит.

Я стою еще несколько минут, делаю глубокий вдох и возвращаюсь к Милле.

— Вот и хорошо, дверь за собой захлопни.

– Я только что говорил с Ивером, – сообщаю я Милле, усаживаясь за стол. Она не притронулась ни к кофе с пенкой, ни к круассану. Отщипывает от него хлопья, крошит и кидает на поднос.

– Что он сказал? – мягко спрашивает она, поднимая на меня глаза.

– Думаю, уже сейчас можно сказать с большой долей уверенности, что мы расследуем серию убийств при весьма особых обстоятельствах. Это значит, что…

– Не надо… – Милла зажмуривается и слабо улыбается. – Не говори этого, – шепчет она. – Не сейчас. Ее образ со мной как фотография все время с того дня, как мы с Робертом съездили в ее школу. И так ясно я не видела ее давно. Тогда я сразу узнала ее. – Милла продолжает крошить круассан. – Было что-то в ее походке, в том, как она прикладывала пальцы к лицу и к волосам, когда говорила, она стояла так далеко, и все-таки я сразу поняла, что это она.

Глава 4

– Думаешь, она тоже могла тебя увидеть?

– Нет. Мы сидели в машине у Роберта.

– Может быть, кто-то другой?

Жена первой заметила, как у меня начали срастаться брови и прежней моложавой чернотой стала наливаться поредевшая шевелюра. Спросила вроде бы в шутку, однако горчинку в голосе утаить не смогла. Я глянул в зеркало и обомлел — ко мне возвращалась молодость? Вряд ли. Об истинной причине совершающихся со мной превращений она не догадывалась. После этого разговора я не смел касаться её — зуд в ладонях, который день досаждавший мне, как-то утром обернулся очевидной уликой. Между пальцев появился легкий пушок. Сквозь кожу на ладони несомненно пробивалась шерсть, ноготочки начали загибаться. Сомнений не было — я на глазах становился вурдалаком. Этого только не хватало! Лиха беда начало, потом мне захочется крови, придется вставать и бегать по ночам по безлюдному городу, отыскивать всякую живность: бродячих собак, кошек, прочую мелкую тварь. Конечно, городу необходимы санитары, этой пакости в Снове развелось видимо-невидимо, но заниматься подобной охотой по совместительству или, что ещё хуже, вынужденно, исходя из потребностей организма, — подобная перспектива меня совсем не радовала. Это очень тяжело с психологической точки зрения. Естественно, до людоедства я никогда не опущусь, не так воспитан, но изнывать в лунные ночи, томиться ожиданием неотвратимого метаморфоза, философствовать по этому поводу — от подобной мысли меня даже передернуло.

– О чем ты? Думаешь, Оливия убежала, узнав, что ее ищет мать? Что она так сильно ненавидит меня за то, что я сделала?

На следующий день, под вечер, я отправился в Москву к Змею Огненному Волку. Захватил с собой браслет, уютно пригревшийся на запястье. Я решил посоветоваться, послушать старика.

– Нет, я этого не говорил. Я только хочу сказать, что мне не нравятся такие случайные совпадения. Еще я скажу, что за то, чем мы сейчас занимаемся, придется платить, Милла. Я пытаюсь выяснить, что могло заставить Оливию и Сив уехать через неделю после того, как вы с Робертом нашли ее, и здесь мы опять не можем уклониться от вопроса о ком-то другом.

– Господи. – Ее глаза вдруг широко распахиваются. – Что я сделала?

– Милла, – я беру ее за руку.

Евгений Михайлович Неволин терпеливо выслушал мой рассказ о встрече с Рогулиным, потом взял в руки иноземную вещицу — тот отдался сразу, с любовью, — долго медитировал и наконец объявил, что повышенной активности нечистой силы вокруг меня не наблюдается. Браслет в ментальном плане пассивен. Это тревожило больше всего. Тебя, сказал Евгений Михайлович, все глубже и глубже затягивает поток событий, и при этом Неволин не ощущал даже видимости целенаправленного давления, подтасовки или подгонки фактов, темной, указующей руки. Но ведь кто-то похитил чудесный пояс, возразил я. И Каллиопе было откровение — кто-то же подсунул ей кончик нити! Беда в том, подытожил Змей Огненный Волк, что в своем нынешнем состоянии ты очень слаб, и даже доставший тебе в наследство дар метаспособностей сам по себе проявиться не может. Все надо начинать заново, дар надо развивать, совершенствовать… Прежде начать с самого себя — овладеть вполне доступной для любого человека практикой самовнушения. Научиться сосредотачивать внимание, мысленно бросать себя то в жар, то в холод, засыпать и просыпаться по собственному желанию. Подобные методики давным-давно описаны в популярной литературе. Затем следует овладеть наукой концентрации мысли. Теперь я мог рассчитывать только на самого себя — волшебный-то пояс исчез…

– Нет, нет. – Она отдергивает руку, не отрывая от меня взгляда, словно я призрак из прошлого. – Что я сделала, Торкильд? – восклицает она. – Что я такого сделала?

Глава 47

– Ну, сомнений больше нет, – начинаю я, когда мы возвращаемся в Осло и встречаемся с Ивером и Кенни у дома Миллы на Сент-Хансхаугене. В ожидании нас они стоят, опершись о служебную машину, с кофе из «Дели де Лука» в руках. Кенни все еще в форме, Ивер – в гражданском. – Мы имеем дело с серийными убийствами.

– Аске прав, – говорит Ивер, пока мы идем к воротам. Кажется, Милле полегчало по возвращении в Осло, хоть у нее все еще отсутствующий вид, она мало говорит и держится позади. – Причина смерти в обоих делах – инъекция вещества, калия хлорида Б. Шприцев найдено не было, и это, само собой, указывает на то, что эти дела никак не об исчезновении, а об убийствах, совершенных одним и тем же преступником. Серийным убийцей. Лив в Оркдале, так же, как и девушка Эклунда, держали телефон у уха, словно сожалели о сделанном и пытались позвать на помощь, что укрепляет эту теорию.

– Я думаю, их положили так не для того, чтобы позвонили они, – встреваю я. – А для того, чтобы кто-то мог позвонить им.

– Но зачем? Они же мертвы.

– И тем не менее, – отвечаю я, когда мы останавливаемся у двери подъезда. – Серийный убийца, формируя картину места происшествия определенным образом, делает это, чтобы воплотить в жизнь фантазию, воссоздать сцену из прошлого или сделать то, что раньше не получалось. Тела – всего лишь реквизит в его собственных иллюзиях.

– Так он звонит… чтобы поговорить с ними?

— Жаль, — он покачал головой. — Очень древняя вещь. Срок ей миллионолетия! Конечно, надо бы найти его. Понимаешь, в чем загвоздка никто другой, кроме тебя, им в полном объеме воспользоваться не может. Необходима специальная подгонка, достаточно замысловатый ряд магических действий, секрет последовательности которых знаю только я. Когда пробьет мой час, будешь знать и ты. Все это уже записано в твоем сознании, ты, правда, даже не догадываешься об этом. Удивительно, вокруг меня тоже все спокойно. Странно… Понятно, если бы какое-нибудь высокоразумное, поставившее себя вне Завета существо пожелало бы увеличить свою мощь. Овладев поясом, оно непременно должно было бы добраться до меня. Ничего подобного — вокруг меня тишь… Без древних ментальных программ настройки пояс годится разве что для перекачки энергии из одного измерения в другое. Например, какое-то неизвестное существо, поднакачавшись, смогли бы преодолеть временн(й барьер и перескочить из двумерного в трехмерный мир. Но зачем? Создается впечатление, что похитившие пояс даже не догадываются об его настоящем предназначении. Предание гласит, что только с помощью этого пояса наш далекий предок — волчий Адам — мог выжить. Да, Володя, как ни горько это звучит, мы — искусственного происхождения. Миллионолетия!.. Я не верю в такой срок — это, конечно, метафора. Вероятно, имеются в виду тысячелетия, иначе просто в голове не укладывается! Вся история человечества не превышает пяти-шести тысяч лет. То, что свершалось с момента появления первых зачатков цивилизации на Ближнем и Среднем Востоке, в Индии, Китае, в Великой Степи и на юге Сибири должно было прокрутиться по меньшей мере двести раз. Это только миллион лет. Вообрази гекатомбы жертв, океаны крови, сосчитай количество построенных и разрушенных городов, оцени примерное количество созданных нашими руками материальных предметов, их массу, объем; проникни вглубь духовного капитала, накопленного в процессе созидания и борьбы с Мирами возмездия, оцени плотность нашей нынешней ноосферы… И все это надо увеличить в двести раз! Это только миллион лет! Полтысячи раз возникало, развивалось и гибло такое государство, как Древний Рим. Даже с физической точки зрения шесть с половиной миллионов лет — это умопомрачительный срок! Загадкам несть числа… Вот одна из них — что из себя представляла наша планета шесть с половиной миллионов лет назад? Ты, вероятно, согласишься с тем, что приливы и отливы замедляют вращение планеты. Сейчас доказано, что за каждые 7200 лет мы теряем одни сутки. Выходит, что в ту эпоху год должен был составлять что-то около 1200 суток, следовательно, день и ночь в целом продолжались не более 6 часов. Какие природные, климатические, тектонические условия могли существовать на подобном небесном теле? Подобный срок с нашей точки зрения — символ бесконечности. Понятий, связанных с миллионолетним существованием, мы даже вообразить себе не можем. Что в живой природе, тем более в социуме, способно просуществовать подобный срок? Народ? Язык? Государство?.. Их жизнь исчисляется тысячелетиями. Мы — раса младенцев. Нам пока не дано осмыслить этот факт, для этого надо посмотреть на себя в зеркало. Таким зеркалом может стать чуждая нам раса. Вот тогда мы сможем осознать, что такое шесть с половиной миллионов лет в естественнонаучном, историческом смысле этого слова.

– Не знаю.

– Серийные убийства, – вздыхает Ивер и поворачивается к углу улицы, где убили Роберта. – Во что, черт побери, ты ввязался, Роберт?

Но в предании ясно слышится — миллионолетия! Каково? Скажу больше, легенда гласит, что наш предок и чудесный пояс были созданы одновременно. Злыми силами… Или, как уточняется в одном из вариантов — обезумевшими богами. Однако вышло так, что созданное ими существо и пояс, скреплявший двойственность его натуры, оказалось силой доброй, созидательной, и в изначальном раскладе вселенной мы были занесены в графу хранителей. «Рожденный злом творит добро», — так, кажется, выразился Гете.

– Я встречал таких раньше, – начинаю я, пока мы стоим и смотрим на одну и ту же точку на тротуаре. – Когда ездил по американским тюрьмам и опрашивал преступников-полицейских. Эти люди, они такие…

Если в предании есть крупица исторической правды, то, по крайней мере, существует одно, сотворенное разумной расой явление, способное одолеть бездну миллионолетий. Так сказать, осязаемо уцелеть в потоке времени… Это миф! Сказки, побасенки, прибаутки, детские считалки!.. Стоит задуматься над их ролью в формировании не только единичного планетарного социума, но и вселенной. Что-то должно крепить все мироздание в плане появления и развития разумной жизни. Изначальный план сотворения мира, его предела, должен быть записан каким-либо образом. Одним словом, необходимо предположить существование некоего первичного информационного кода…

Ивер опирается на дверь.

— Все это как-то путано, — я пошевелил пальцами и, заметив по краю кожистых узких перепонок легкий пушок, едва не взвыл. — Замысловато…

– Какие? – спрашивает он с любопытством.

– Большинство серийных преступников стремятся удовлетворить свою потребность в контроле и власти, компенсируя тем самым чувство бессилия. Мы, остальные люди, с раннего возраста вырабатываем механизмы, позволяющие справляться с такими чувствами как гнев и боль и, что не менее важно, находить выход из состояния фрустрации. Но у некоторых не получается, и для них единственный способ решения этого – манипулировать, контролировать и доминировать над другими. Мы исходим из того, что преступник не был знаком с жертвами, он обездвиживает их уколом, не в одном эпизоде, а сразу в двух, и использует тела, чтобы удовлетворить ту или иную фантазию. К тому же, ничто не указывает на имеющийся у преступника мотив личной мести этим конкретным людям, они, скорее, случайные жертвы, и это развивает фантазию преступника. После того как наступает смерть, он инсценирует самоубийство, а так могут делать только серийные убийцы. В крови новых жертв мы также найдем калия хлорид Б. Но тут возникает проблема.

Евгений Михайлович пожал плечами.

– Какая?

– Что-то изменилось в поведении убийцы в случае с Риверхольтом и его бывшей женой. Преступник становится смелее и безрассуднее. Не то чтобы серийные убийцы вовсе не могут развиваться, но здесь очевиден полный разрыв шаблона.

— Вступать в большую игру, не имея определенной ясности, с чем имеешь дело, глупо. Пусть хоть плохонькая, но теория. Одними технологиями сыт не будешь, и готовность к подвигу не поможет… — он помолчал, после недолгой паузы продолжил. — Как гласит Скрижаль, нас создали для охраны и защиты, однако впавшие в безумство и беспамятство боги переусердствовали и вложили в нас гены неисчерпаемой верности, терпения, мужества и простоватой мудрости. К тому же души наши оказались замкнуты волшебными обручами. Мы верно служили своим повелителям и, в конце концов, осознав, что есть истина, принялись оберегать породивших нас богов от них самих.

– Серийный убийца, господи, – стонет Кенни, удрученно качая головой. – Вы что, не слышите, как безумно это звучит? Неужели только я…

– Серия убийств с одним преступником, Кенни, – говорю я. – Вот и все. И если следовать хронологии, то все началось с пропажи Свейна Борга в конце августа. Борг первый, далее Сив с Оливией три недели спустя, затем Лив из Оркдала четыре дня спустя, через два дня Эклунд и его девушка в Швеции. Шесть исчезновений и три трупа за месяц. А если считать Роберта с Камиллой, то целых…

— Понятно. Я должен воспользоваться браслетом, ступить на ту тропинку, на которую меня толкают. Я из тех волков, которые в поисках надежного убежища первыми заходят в темную страшную пещеру. Из тех, кто вынужден таскать на загривке Георгия-царевича. Добывать для него меч-кладенец, Каллиопу Прекрасную… Так, что ли? Иначе меня ждет скорое вырождение, я унижусь до отведывания живой плоти?..

– Зачем считать Борга? – вставляет Кенни. – Мы же знаем, что он сидит в тюрьме в России. Разве не лучше нам сконцентрироваться на делах, которые…

– Потому что номер телефона его матери в списке, и еще было заявление об исчезновении Свейна Борга, хоть теперь мы и полагаем, что он жив.

Он не ответил. Закрыл глаза — кажется, задремал. Я не стал тревожить старика. Все, что мог, он уже сказал.

– Полагаем?

Моя стезя открылась мне в четвертом часу ночи, когда я вышел из подъезда многоэтажного московского дома. Вышел в едва проклюнувшийся день…

– Нам пока не удалось подтвердить, что это действительно Борг сидит в колонии. Надо поговорить с ним, спросить, почему номер его матери оказался в списке.

На востоке рождался свет — в той стороне лежала Якутия, одна из самых загадочных стран на Земле. Бирюзовая предрассветная припухлость не спеша ширилась, заглатывала звезды, ещё храбро мерцавшие по всему небу. Еще читалось по буквам созвездие Лебедя и его заглавная звезда Денеб. Весело поблескивали другие вершины звездного тругольника: Вега и Альтаир. Стоило только распахнуть этот странной формы люк, и можно было сразу оказаться в ином измерении. На седьмом небе…

– Значит, ты хочешь поехать в Архангельск, – заключает Ивер.

– Да, – отвечаю я и улыбаюсь. Не уверен, улыбаюсь ли я из-за взгляда, посланного мне Миллой, или от осознания, что изменения, которых я так долго ждал, уже начались.

Разом отключили городское освещение, город сразу обрел свой естественный, серовато-бурый облик. В тройной оболочке я, рожденный злом для торжества добра хранитель и воин, чувствовал себя неуютно. Я испытывал тоску, не хотелось в ту минуту вспоминать о моем собственном земном созвездии — жене и двух сыновьях. В душе подзванивало — покорись судьбе и собирайся в дорогу…

Глава 48

Я всегда знал, что рано или поздно мне придется сделать решительный шаг.

Я оставляю группу у дома Миллы и беру такси до своего отеля в Грюннерлёкке. Там я нахожу номер доктора Оленборга, который вел курс в Майами в то время, когда я еще работал в Особом отделе. Оленборг – эксперт по протоколам допроса и специализируется на серийных убийцах. Мы вместе почти целый год ездили по американским тюрьмам, пока он не заболел. Последний раз я видел его лет пять назад, и уже тогда ему было под девяносто. Я даже не знаю, жив ли он, но практически никто из моих знакомых не сможет помочь мне с тем, с чем я столкнулся.

– Mr. Aske. It’s been a while, – голос доктора Оленборга звучит мягко, почти женственно, он чуть шепелявит. – I heard that you weren’t doing so well?[17]

В первый раз мне пришлось ступить на запретную территорию полтора десятка лет назад, когда я работал в монтажном тресте и был послан в командировку на Северный Кавказ. Там по заказу Академии наук мы собирали гигантский радиотелескоп, а Евгений Михайлович являлся представителем заказчика. Как раз в ту пору меня начали донимать сны. Была середина июня, в горах самое светлое время… Ночи были коротки, как вздохи. Однако стоило мне очутиться темноте, как меня тут же неодолимо начинало клонить ко сну. Я кулем валился на кровать, смыкал веки — вот тут и начиналось!

– Я болел, – говорю я, меря шагами свой номер.

– И сидел в тюрьме, – добавляет он. – Что случилось?

…Я бродил по берегу горной реки, меня нестерпимо манило на противоположную сторону. Но я не мог переправиться — ничего не получалось! Уже во сне я снова проваливался в сон, и в той яви видел сказочную долину, где в водах светлого тихого озера омывала тело прекрасная дева. Это была моя суженая? Ради неё я должен был одолеть быструю реку? Осеняла озеро яркая радуга, концы которой таяли в воде. Это была удивительно благодатная земля. Мужики в тех краях, собираясь по грибы, брали с собой пилы, топоры, отправлялись на телегах. Грибы в лесу были в человеческий рост. Стояли часто, дружно — двухметровые крепыши-белые, нарядные красноголовики, стайки маслят, каждый мне по пояс… Их прямо на месте распиливали, кололи на поленья, грузили на телеги и везли домой на сушку. Щепки шли на жаренку и под маринад.

– Встретил девушку, – отвечаю я. Я задвинул все шторы и включил свет. У двери в холодном отблеске зеркала я вижу свое лицо. Шрамы исчезли, волосы более гладкие, без седины. Глаза светятся в темноте звериным пламенем, и это заставляет меня с ненавистью отвернуться. Я сажусь на край постели спиной к зеркалу, пальцы скользят по рту к шраму на щеке. – Я сделал глупость, – шепчу я.

Так продолжалось неделю — каждую ночь одно и тоже. То-то я удивился, когда в выходной, в опустевшей гостинице, ко мне в комнату зашел Неволин, сел на кровать и спросил:

Доктор чуть мешкает, и только когда я слышу его дыхание, вспоминаю о его возрасте и о том, как плох он был, когда мы расставались в частной клинике Майами. Как плохи были мы оба после девяти месяцев, проведенных вместе с серийными убийцами за закрытыми дверями. – Ты мне не казался способным на это, – говорит он наконец.

– Мне нужна помощь, – начинаю я. – С одним делом.

— Что ж, Володя, пора на ту сторону. Каллиопа ждет тебя.

– Что за дело?

– Неизвестный подозреваемый. Серийный преступник. Несколько жертв. – Я рассказываю доктору о Борге, Сив и Оливии, а также о смерти Лив в Оркдале и молодой пары в Умео, о женских трупах, найденных с телефоном у уха, словно они собирались позвонить перед смертью. Добавляю, что мы предполагаем – все они жертвы серийного убийцы. Рассказываю о хлориде калия Б, о своем предшественнике Роберте, его бывшей жене и их предполагаемом убийстве.

Мне потребовалось время, чтобы унять расходившееся сердце. Неволин между тем продолжил.

– Звучит все это, – говорит доктор Оленборг, – невероятно.

— Сегодня вечером перед сном выпей это зелье. Я буду ждать на берегу.

– Вы нам поможете?

Тогда бы швырнуть бы мне маленький, старинной работы стеклянный графинчик в окно, все и кончилось бы! Нет, любопытство заело! Глотнул я из сосуда и сразу провалился в забытье.

– Of course[18]. Но мне нужны документы по делам, протоколы допросов свидетелей, фотографии мест преступлений, полный набор. Напиши все, что знаешь, или выясни сам. Карты мест происшествий, нет, забудь, лучше координаты, я сам посмотрю. И будь добр, переведи все.

– Само собой. – Вдруг я замечаю, что все мое тело дрожит и по нему струйками бежит холодный пот. – Но это займет некоторое время, у нас даже нет списка всех…

– Перешли мне бумаги, Аске. Как можно скорее.

Явился мне Неволин в образе гигантского волка с драконьей головой. Каждая шерстинка на его шкуре была вызолочена… Я уселся на него. Он скакнул раз, другой и мы вмиг очутились в чудесной долине. Там был такой целительный воздух!.. Добыл я и деву — улучил момент, спрятал её одежду, и когда она вышла на берег, потребовал, чтобы красавица подарила мне радугу, что подвисла над озером. Она мне и кувшин золота предлагала и звала вместе искупаться в светлых водах. Я, наученный Змеем Огненным Волком, стоял на своем — радугу или она никогда больше не увидит свою одежду. Наконец дева согласилась, подняла руку — и радуга пала ей на ладонь в виде волшебного пояса. Я был горд — решил, что нашел свою суженую, однако Каллиопа быстро охладила мой пыл. Не для меня она была предназначена, не мне её к венцу вести. Делать нечего, надел я пояс, перекувырнулся через голову и обернулся серым волком, готовым мчать, куда позовут, охранять то, что доверят, сражаться за тех, кто сир и беспомощен.

– Есть еще кое-что, – говорю я, когда он собирается положить трубку.

– Что?

Я рассказываю о том, как меня переехала машина.

– После этого я получил СМС с номера одной из пропавших девочек. Отправитель написал, что это сделал он, а также указал, что ответственен за убийство моего предшественника.

– Ну, – говорит Оленборг. – Ты же знаешь, как говорят. Убийцы не звонят, а те, кто звонят, не убивают.

– Я знаю. Но шлют ли они СМС?

– Ладно. Перешли мне и сообщения тоже, я посмотрю и дам тебе описание отправителя, если смогу. И напиши о твоем участии в этом деле, с первого дня. И о твоем предшественнике, мистере Риверхольте.

Суженую свою я нашел позже, на севере, в бегах. Обернулся человеком, глянул, она мне ещё милее показалась.

Я кладу трубку и падаю на постель, сворачиваюсь в клубок, закрываю глаза в попытке захлопнуть дверь в воспоминания, снова начавшие всплывать в голове. Воспоминания обо мне прошлом, не выдерживающем жизни в этой коже, с этими суставами и этим лицом. Время с доктором Оленборгом разрушило меня, и я забрал это разрушение с собой в Норвегию и заразил им тех, кто был вокруг. Я не могу позволить этому случиться снова.

Теперь ко мне в руки приплыл таинственный браслет. Это тоже был чей-то зов? Снова придется отправиться на поиски переправы? Родные меня поймут им будет горько, но я сумею убедить их. Мне не придется рвать душу на части. Крохотный её кусочек я оставлю дома — спрячу среди книг или подсуну под коврик у входной двери, чтобы дух мой защитил и оберег их. Ключи возьму с собой, попрошу Каллиопу смастерить из них ладанку. Повешу на цепочку и буду носить на шее.

Глава 49

Этот талисман мне очень понадобится, когда предстану я перед очами чуждого, явившегося к нам издалека бога. Когда согну шею, запишусь в ученики.

На следующий день наш самолет в половине четвертого приземляется в аэропорту Талаги в одиннадцати километрах от Архангельска. На улице дождь. Мы с Миллой садимся в поезд, который доставляет нас на безжизненную маленькую станцию, где мы показываем специальный пропуск, который раздобыл для нас Ивер. Этот пропуск позволяет нам находиться вблизи российской базы атомных подводных лодок.

Свет воссиял на востоке. Еще несколько мгновений, и на небе угасли звезды. В тот миг я осознал, что самая редкая диковинка во вселенной — это голубое небо. То-то оно с такой силой кружит голову в ясный день. Этой синевы я тоже добавлю в ладанку. Наперекор всему — пусть это желание не более, чем прихоть, но я покину родной дом при свете дня. Я уйду в полдень.

Охранник, одетый в арктическую камуфляжную форму и меховую шапку, помогает Милле выйти из поезда. Здесь еще лежит снег, отчего ветви елей гнутся к земле. Охранник проводит нас к чему-то среднему между такси и мини-автобусом и говорит, что машина доставит нас в колонию.

К сожалению, стартовал аппарат — аспидно-черный, похожий на два соединенных краями блюдца, с наплывами на корпусе, — не ранее шестнадцати часов.

ИК-28 федерального казенного учреждения расположена в Коношском районе северной части Архангельской области. Эта колония находится в одном из бывших лагерей ГУЛАГа, созданных в 1930-х годах. Она стоит на плоскогорье, обнесенная тройным забором из бревен и колючей проволоки. Внутри мы видим бараки, отгороженные от административных бревенчатых зданий несколькими заборами из колючей проволоки.

Охранник перед будкой у ворот проверяет наше специальное разрешение, затем заходит в арку, звонит по телефону и снова выходит.

День выдался жаркий. Далеко от Подмосковья, над восточной Якутией тоже завис антициклон — я специально прослушал прогноз погоды, потому, может, и не взял с собой резиновые сапоги. Так и отправился в лес в кроссовках, стареньких джинсовых брюках, футболке и легкой брезентовой штормовке. Решил не отягощать себя вещами. И все равно уже к полудню пот струйками сбегал вдоль хребта, кожа под браслетом совсем сопрела.

– Идем, – говорит он, когда другой охранник изнутри открывает ворота.

Как нарочно, в тот день мне отчаянно везло. Первым автобусом я отправился в лес — сказал, что пособираю землянику. Двухлитровый бидон набрал за несколько часов, а на старой вырубке, где решил подождать высланный за мной аппарат, нашел десяток белых и пару красноголовиков.

Зона кажется пустой. Людей не видно, кроме чьего-то любопытного лица в окне самого большого центрального здания.

Обширная поляна густо поросла кустарником, кое-где стайками собрались молодые березы. Трава высокая… Я пристроился на пеньке, утирал пот, машинально отгонял комаров — вреда мне от них никакого, попробуйте прокусить три шкуры сразу, — и пялился на дары леса. Обидно было до слез! Сейчас бы всю эту роскошь домой: грибы на стол, ягоды в миску. Вот радость. Я, конечно, и сам был непрочь в ожидание летающей тарелки полакомиться крупной, налившейся сладостью земляникой, но почему-то рука не поднималась. Угостить сына куда приятнее. Наконец решил закурить — неизвестно, как там у фламатера насчет табачка? Прикажут — бросим. Однако вот чего я не ожидал от сошедшего с небес — так это опоздания. Миновал третий час после условленного срока. Неужели у этих самых ди тоже накладки бывают? Связь с фламатером после посещения Змея Огненного Волка я установил быстро — только поставил стрелки на «двенадцать», как сразу в сознании простучал ответ. Коротко затикало — у меня дух перехватило — затем молчание. Я откашлялся и почему-то вслух представился человечьим именем, сообщил, что случайно вышел на Рогулина, предложил свои услуги. Добавил, что по независящим от меня обстоятельствам жизнь в нынешнем состоянии стала мне не мила, и я готов на основе контракта, подписанного кровью, оказать посильную помощь.

– Где заключенные? – спрашиваю я, пока охранник отряхивает снег с ботинок и стучит в дверь еще одной будки охраны, которая, судя по всему, пристроена к главному корпусу.

– Лесная бригада, – отвечает он.

Ответа долго не было. Мне представился убеленный сединами, длиннобородый металлический бог. В ниспадающих, блещущих заревым светом одеждах. Пожевывая отдающую в желтизну прядь, он обдумывает мое предложение. Словно подыгрывая мне, воображаемый мой собеседник неожиданно, совсем по-человечески спросил.

– Что?

— Кровь здесь причем?

– Работают. В лесу. С бревнами. Сейчас внутри только больные и те, кто работает на кухне.

Голос был басистый, ровный, дружественный. В нем ясно слышались эмоциональные оттенки. И правда, дед-небожитель…

Тучный мужчина за пятьдесят высовывает голову из будки и изучающе смотрит на нас с Миллой. На нем одна майка и на голове – меховая шапка.

– Ждите, – говорит он и закрывает дверь. Когда он наконец выходит, то уже одет в такую же арктическую форму, что и предыдущий охранник.

— Так принято, — ответил я. — Для надежности.

– Посещение? – спрашивает он, застегивая молнию на куртке.

В дискуссию голос вступать не стал — сообщил, что готов выслать за мной аппарат. Предмет договора будет обсужден по прибытии.

– Свейн Борг, – отвечаю я. – Норвежец.

– А-а, – кивает комендант, протягивая сухощавую руку. – Специальное разрешение?

Часам к четырем пополудни, я решил, что шутка, подстроенная Рогулиным, неприлично затянулась, и моя мечта близка к осуществлению. Принесу домой ягоды, наполню миску, помою, предложу сыну. Тот, как всегда откажется. Куснет одну, другую, потом спустя несколько минут снова подойдет к столу, наберет горсть и отправится в свою комнату. Потом ещё раз явится на кухню, потянется и спросит: «Землянички, что ли, поесть?» Навалится на ягоду, налопается до отвала и убежит во двор. Вечером жена нажарит картошки с грибами, в первый раз в этом году.

Мы показываем разрешение, он пристально изучает его, перебрасываясь односложными фразами на русском с первым охранником.

– Ладно, – говорит он. – Идем со мной.

Я сглотнул слюнки. В этот момент темное пятнышко легло на солнце, заслонило его. Я, прикрыв глаза рукой, глянул в ту сторону и ничего не увидел. Солнце слепило. Впечатление составилось только, когда таинственный предмет завис над вырубкой. Матово-черный, зримый, с беспорядочно выпирающими, раздражающими глаз, наплывами на корпусе. Симметрии в их расположении никакой не было. Все эти наросты сгрудились в одном секторе, дальнем от меня. Согласно законам физики подобная машина непременно должна была опрокинуться в полете. Представьте самолет, у которого одно крыло раза в два длиннее другого. Примерно такие же ощущения вызывала эта летающая нелепость, которая, бесшумно пригнув вершины березок, прошуршав днищем по кустам, легла на траву.

Охранник, проводивший нас сюда, отдает честь коменданту и возвращается на пост. Мы следуем за комендантом к главному входу.

– Подождите в столовой, пока заключенные придут на обед. Есть хотите?

Впечатление было не из приятных — диаметр около четырех метров, толщина в самой широкой, центральной части не более метра с хвостиком. «Что ж, прикажете лежа путешествовать?» — мысленно спросил я. Ответа не последовало. В следующее мгновение на поверхности аппарата очертился широкий овал, оформился и откинулся люк, обнажая совершенно черное бездонное отверстие. В ноги мне ткнулась короткая, в четыре ступени, выдвинувшаяся лестница. Я торопливо подхватил сумку, корзинку с грибами и бидон с ягодами и полез в смердящий жаром провал. Только сунул голову в темноту, как осветился входной шлюз — тесный закуток, который тем не менее ни при каких условиях нельзя было вписать во внешние габариты. По крайней мере, здесь я мог выпрямиться в полный рост, а он у меня, слава Богу, под два метра. Далее просматривался короткий коридор, за ним вместительное помещение. По-видимому, рубка… Освещение там было тусклое — руки у меня мгновенно ослабли, когда я заметил в овальном проеме ряды бегающих по наклонной плоскости огоньков. Выпала из пальцев корзина. Наклонившись за ней, я опрокинул бидон. По теплому металлическому полу раскатилась земляника. Я охнул, выпустил из рук сумку, принялся собирать крупную красную ягоду, вслух попросил простить меня.

– Я нет, – отвечает Милла. Ее губы посерели, словно она вот-вот замерзнет насмерть, хотя на улице не холоднее, чем плюс два-три градуса.

— Можете не спешить, — раздался глуховатый, с заметной гнусавинкой голос. — У нас есть время.

– Кофе? – спрашиваю я, когда мы заходим в столовую – продолговатую комнату с холодного оттенка голубыми и белыми бетонными стенами, обставленную несколькими деревянными лавками и длинными коричневыми столами.

Поблагодарив, я поинтересовался, с кем имею честь.

Комендант кивает и выкрикивает что-то по-русски. Вскоре из помещения, видимо, являющегося кухней, выходит молодой наголо постриженный мужчина с голым торсом, держа в руках две кружки. В комнату просачивается запах свежего хлеба.

— Можете именовать меня «койс», — долетело в ответ.

Комендант подвигает мне одну из кружек, снимает шапку и кладет ее на стол рядом.

Койс так койс. Первое впечатление, которое я, собирая ягоду, осмысливал в деталях было нерадостным. Я увидел то, что и должен быть увидеть, но соответствовало ли это обличье реальной картине? Вокруг никаких надписей, пиктографических знаков, никаких стрелок, указателей, предупреждающих знаков. Всей этой мишуры, распространенной на земных средствах передвижения, не было и в помине. Зацепиться не за что. Уже в рубке, устроившись в раздвинувшемся подо мной, вращающемся кресле, я задался вопросом — машина ли это? По внутренней вогнутой поверхности стайками бегали огоньки, складывались в простейшие геометрические фигуры. Вереницы светящихся точек змеились, расщеплялись, свивались, огибали одна другую.

– Хорошая погода, – говорит он, кивая на крошечное грязное окошко.

Посидел, пообвык, потом осторожно, подушечкой указательного пальца коснулся ближайшей ко мне, то вспыхивающей, то гаснущей гирлянды. Это не металл, не пластик — поверхность была упруга, сыровата и скорее напоминала… лягушачью кожу. Потом обернулся — цветовая гамма внутреннего помещения как бы подтверждала мою догадку. Здесь преобладала болотистая зелень с переливом в молочную белизну. Повсюду был рассыпан черный крап.

– Точно, – отвечаю я и смотрю на Миллу, которая по-прежнему молчит. У нее отрешенный вид, она сама не своя. Думаю, ощущение, что все закончится не так, как она себе представляла, начало сильнее укрепляться в ней.

– Не так часто к нам приезжают иностранцы навестить заключенных, – замечает комендант и дует на кофе.

Повыше пульта располагался экран или скорее, лобовое стекло, просторное, почти во всю округлую часть помещения и высотой почти до вершины пологого купола. Четкость изображения была такова, что вся эта площадь казалась одним громадным проемом, через который, стоило только перегнуться, можно было сорвать ближайший, чуть покачивающийся за бортом аппарата колокольчик. А если потянуться, то и букет ромашек нарвать. Нет, экран был плотен, непробиваем.

– А иностранных заключенных много? – спрашиваю я, чтобы поддержать разговор.

— Не будет ли так любезен, уважаемый койс, если мы на несколько минут залетим в Снов? — спросил я. — Быстренько занесу домой грибы, ягоды?..

– Четыре скандинава, но норвежец всего один. Хорошо работают, с ними проблем нет. Отлично переносят холод.

В ответ послышался легкий гул, люк медленно затворился, исчезло светлое пятно, лежавшее на полу, и койс медленно всплыл над поляной.

– Сколько Борг уже сидит здесь?

— Жаль, — вздохнул я.

Комендант пожимает плечами.

Аппарат взлетел вертикально до уровня верхушек берез и двинулся вправо, огибая при этом редкие шпили и купола елей и сосен, которые то там, то здесь выпячивались над волнистой кудрявой поверхностью подмосковного леса. Слева, сквозь рассыпчатое половодье листвы неожиданно прорезалась светлая полоса шоссе. Редкие разноцветные штришки ползли по ней. Изображение тут же увеличило масштаб, исчезли помехи в виде паутины сучьев и лиственной, пронизанной светом ряби. Бликов тоже не было. На обочине стояли нарядные, вишневого цвета «Жигули», мужчина и женщина укладывали в багажник корзины с грибами.

– Месяца три-четыре. Его этапировали сюда в прошлом году перед Новым годом.

— Может, попробуем? — умоляюще попросил я. — С ними бы и передал.

– За что он сидит?

– Семь лет исправительно-трудовых работ за нападение на полицейского в Санкт-Петербурге. Перебрал с выпивкой и решил пошалить. – Он смеется и отпивает кофе. – Русская водка, понимаете. Не все после нее могут держать себя в руках.

Аппарат послушно развернулся в сторону шоссе, метнувшись между стволов, опустился за густым, ещё не ломаным малинником. Люк вновь открылся. Я схватил бидон и корзинку, выбрался наружу и напрямую, через кусты, по крутым увалам бросился к людям. Подбегая, едва сдержался, чтобы не завопить, не нырнуть в салон, забиться там между сидениями. Потом, выпучив глаза, потребовать, чтобы хозяева немедленно отъезжали от этого места, спасались. Не могу точно сказать, какая из трех моих шкур сильнее дрожала от ужаса. Справиться с охватившей меня паникой оказалось делом нелегким. Так, размахивая корзинкой и бидоном, я вывалился из малинника, и, сломя голову, бросился к дорожному полотну, чем немало напугал стоявших возле машины людей.

– Его кто-нибудь навещал за это время?

Перед обочиной перевел дух, отряхнулся, метнул в их сторону полный дружелюбия взгляд, заулыбался, разговорил. Когда они тоже немного успокоились, попросил доставить дары леса ко мне домой. Объяснил, что я геодезист, мы здесь нивелированием занимаемся и вряд ли до конца недели мне удастся вырваться в Снов. Они помявшись согласились. Спросили, что передать на словах. Я ответил — скажите, это гостинец, после чего продиктовал адрес и объяснил, как лучше отыскать дом. Тут же решительно полез в малинник.

Комендант качает головой.

Устроившись в кресле, краем глаза уловил, как погас на полу лоскут дневного света. Затем услышал прежний ровный, с гнусавинкой, голос.

– Норвежец держится сам по себе. Прекрасно работает. В камере чисто. Хорошая личная гигиена. Мы перевели его в лесозаготавливающую бригаду в январе. Большинство хнычет и ноет чуть только замерзнут, но он не такой. Говорит, это напоминает ему о доме. – Комендант качает головой. – Норвежцы чокнутые. Им лучше всего на природе.

— Больше просьб нет?

Он отпивает еще кофе. Между делом посылает короткие любопытные взгляды Милле.

— Нет. Поехали…

– А что вы вообще от него хотите?

– Коллега Борга заявил о его исчезновении, когда тот уехал из Норвегии прошлой осенью, – говорит Милла, наконец готовая к разговору. – Мы исследуем несколько дел об исчезновении того года, в связи с детективным романом, над которым я работаю, и…

Не могу сказать, сколько времени длился полет. Я скоро заснул в кресле, тем более, что экран сразу после старта потух и обернулся частью сплошной обшивки, которой была отделана рубка. Разбудил меня мягкий толчок. Спросонья я ничего не понял и только по обозначившемуся светлому пятну на полу догадался, что мы приземлились. Никакой команды не последовало, и я суетясь полез в образовавшееся отверстие.

Комендант ставит кружку на стол, выпучив глаза.

Был поздний вечер. Солнце село, однако света ещё хватало. Серебристые сумерки стояли окрест. В излучине полноводной горной реки были в беспорядке расставлены срубы, между ними по печным трубам можно было различить несколько изб. Никаких признаков заборов, палисадников, подсобных участков, огородов. Пологий мысок, на котором располагался поселок, был ровен, сух, густо порос травами и кустарником. Противоположный берег крут стремительный поток неутомимо вгрызался в подножие большой горы, обрывистый склон её осыпью скатывался к урезу. Выше по распадкам густо грудился ольховник.

– Карин Фоссум?

С нашей стороны ровный мысок переходил в обширный болотистый кочкарник. Вся речная долина в ширину была чуть менее километра. На болоте там и здесь, вкривь и вкось торчали зазубренные палки — по-видимому, стволы погибших деревьев. Выше по течению — там, где долина заметно расширялась, угадывалась длинная, сколоченная из жердей загородь. Земля там была обнажена и утоптана — скорее всего, на том месте располагался загон для оленей. Ниже по реке начинался хилый, редкий лесок, который постепенно заполнял всю ширь долины и тянулся до крутого поворота вправо. В том направлении река резко забирала на восток.

– Нет, – краснеет Милла. – Милла Линд.

Вот каков оказался брошенный поселок Нонгакан, о котором мне рассказывал Рогулин. Когда здесь в последний раз были люди? Трудно сказать. Все вокруг поросло стлаником, кипрей вблизи строений стоял в человеческий рост. Хилая тайга, постепенно завладевавшая мыском, уже просунула в поселок невысокие лиственницы и березы.

– А, – сникает комендант, снова хватаясь за кружку. – Не слышал о вас.

Было душно, тихо — это тревожило. Пот с меня лил градом, я постоянно озирался — то на скрип сколоченных из неструганых плах дверей, то на звонкий шлепок рыбы в реке, то на мяукающий вскрик полярной совы. Койс недвижимо лежал рядом, я невольно жался к нему, все чего-то ждал… Так и не дождавшись, полез в машину, достал свою сумку. В то же мгновение входное отверстие закрылось, аппарат взмыл в небо и был таков.

– Я больше не хочу здесь находиться, – шепчет Милла, когда комендант встает и подходит к окну.

– Короткая беседа, и мы закончим. – отвечаю я. – Если это окажется действительно Борг, думаю, можем вычеркнуть его из списка.

Я постоял ещё несколько минут, потом принялся изучать крок(, составленные по описаниям Рогулина. Сам фламатер должен был находиться в западном направлении, вон за теми сопками. Эта мысль не принесла успокоения. Вокруг на глазах темнело, а я все ждал и ждал… Чего — сам не мог объяснить. Делегацию, наверное… Потом, очнувшись, первым делом обошел поселок. Все двери здесь были нараспашку. Каждый, кого заносила судьба в этот забытое Богом и людьми поселение, по-видимому, считал своим долгом перевернуть здесь все вверх дном. Повсюду валялись брошенные шкуры и сгнившие изделия из меха и кожи, крышки на сундуках и коробах в домах были откинуты. Набрел я и на неширокий, но достаточно глубокий ручей, разделенный на равные отрезки запрудами, представлявшими из себя сколоченные из толстоватых хворостин щиты. Наконец в избе, дверь в которую была подперта палочкой, обнаружил кровать и постельные принадлежности, а в картонном ящике из-под японского телевизора съестные припасы: несколько банок тушенки, в мешочках крупы, круг сухого картофеля и лука, пряности, соль в банке из-под кофе, само растворимое кофе в стеклянном фигурном пузырьке, сахар. Рядом с ящиком стояла тульская одностволка двенадцатого калибра, тут же патронташ с семью патронами. Два были снаряжены пулями. Оружие меня несколько успокоило, и все равно с каждой минутой недоумение все сильнее охватывало меня.

– Идем, – комендант машет нам, подзывая к окну и показывает. – Вон они идут.

Я вышел на крыльцо, сел на ступеньки, засмотрелся на первую робкую звездочку, выступившую на темнеющем небе. Недолго длилось её сиротство, вот ближе к зениту загорелся ещё один огонек, скоро небосвод заискрился. Во всю ширь развернулись созвездия. Если бы не моя древняя кровь, не вера в тайное, я, возможно, не смог бы совладать с нахлынувшими на меня тоской и страхом одиночества. Даже стук крови в висках хотелось приглушить — того и гляди на эти громовые удары со всей округи сбежится нечисть, слетится воронье…

Мы прислоняемся к грязному стеклу и видим колонну из четырех рядов, приближающуюся к воротам. Все заключенные одеты в теплые куртки и меховые шапки. Никто ничего не говорит, только смотрят в спину впереди идущему, пока охранник открывает ворота.

Приближаясь к столовой, группа постепенно распадается, кто-то снимает шапки и растирает пальцы, другие останавливаются у входа и закуривают. Дверь в кухню открывается, и тот же молодой заключенный с голым торсом и в белом колпаке выносит алюминиевые котлы различных размеров и форм и ставит на столы.

Сон не брал меня, ночь казалась особенно жуткой, скрывающей угрозу. Я остался один на один со звездным небом и дал волю самым темным инстинктам, которые, казалось бы, были придавлены образованием, человечиной… Я осторожно приоткрыл душу и ясновидящим взором попытался проникнуть в недра окружавших меня гор, в глубь речных струй; вобрал в себе посвист разгулявшегося к ночи ветра, клубы запахов, шелест ольховника и дрожание листочков на карликовых березах. Теперь местность не казалась мне чуждой. Чужой — да! Но не враждебной, не ощетинившейся злом. С удивлением я обнаружил, что окрестности Нонгакана — причем, на многие десятки километров вокруг, буквально вычищены от всякой порожденной Мирами возмездия нечисти. Даже припаха злых духов-абасов не было слышно. И я завыл — вольно, во весь голос. Мне не надо было вставать на четвереньки. Я уверенно пел на своих двоих. Наслаждался запахами, вглядывался в колодец, которым обернулось слово «миллионолетие». Жуть брала от его глубины, и все же дно у него было. Его можно было пощупать лапой.

Комендант подходит к столу, берет свою шапку и надевает.

Заснул под утро — точнее, расстелил постель и, завалившись на стеганое одеяло, забылся. Погрузился в волнующее сновидение — я любил жену, и на ладонях у меня не было никаких признаков шерсти. Сколько радости навеял этот сон! Благодарю тебя, Боже, припадаю к коленям. По твоей ли воле кто-то бесцеремонно прервал его? Начал дергать за плечо? Или по воле фламатера?

– Пойдем, – говорит он. – Лучше всего уйти. Тут может быть шумно, пока они не поедят. У них не так много времени на обед, потом опять нужно работать. Пойдем в библиотеку. Я приведу норвежца туда, когда он подзаправится.

Я с трудом приоткрыл веки. Некто, напоминающий Дерсу Узалу, стоял возле кровати. Гостю было лет за семьдесят, по крайней мере, так мне показалось. Лицо морщинистое до такой степени, что даже рот более походил на треснувшую складку, чем на полноценное, губастое отверстие для приема пищи. Глаза карие, поблекшие… На голове дырявая шапочка с помпоном, из дырочек выбивались седые космы. Я удивленно уставился на шарик на макушке как же он в тайге не оторвался?

По пути мы проходим мимо группы мужчин, направляющихся в столовую. Они шагают в ряд, держа шапки в руках. Все с любопытством смотрят на Миллу, поравнявшись с ней. В дверях комендант останавливается перед дюжим мужчиной, на целую голову выше него. Тот неподвижно стоит, опустив глаза.

– Вот, – говорит комендант, показывая на нас. – К тебе пришли.

— Ты кто? — опасливо спросил старик.

Мужчина поднимает глаза, быстро смотрит на нас с Миллой, и его взгляд снова опускается в пол. Он говорит что-то по-русски, и комендант кивает. Затем хлопает мужчину по плечу и отходит в сторону, чтобы заключенные продолжили путь. Когда он проходит мимо, я снова на короткое мгновение встречаюсь с ним взглядом. Тот же человек, что на фото, без сомнений.

— Вова, — ответил я. — А вы?

Свейн Борг улыбается детской неловкой улыбкой и идет дальше.

— Миша. Сторожу здесь.

Глава 50

— Что здесь сторожить? — удивился я.

Библиотека ИК-28 – самая серая и печальная из всех, что я видел. Как будто дом десятилетиями стоял открытым, и погода, ветер и голодные волки беспрепятственно опустошали его.

— Хозяйство, дома. Чтобы не пожгли. Ай-яй-яй, взрослый мужчина, зачем постель мял, белье пачкал?

На первый взгляд Свейн Борг кажется мне красивым мужчиной, когда входит и садится напротив нас с Миллой между полок с коричневыми папками. Но при ближайшем рассмотрении я вижу – глаза у него не такие уж мягкие, а зубы желтее, чем я разглядел при первой встрече.

— Твой, что ли, постель?

– Здравствуйте, – говорит Свейн Борг, протягивая руку Милле, она пожимает ее. Затем коротко пожимает руку мне и складывает ладони перед собой на столе. – Вы из Норвегии?

— Не твой, а моя. Ты меня в неучи не пиши, ты себя в неучи пиши.

– Да, – говорит Милла. – Я писательница и занимаюсь исследованием для новой книги. Детектива о пропавших людях.

Он помолчал, потом сел на стоявшую рядом табуретку, достал пачку «Марлборо», вытащил сигарету, оторвал фильтр и закурил.

– А вы? – он смотрит на меня.

— «Беломор» есть? — спросил он. — «Нищий в горах»?

– Я помогаю Милле с книгой.

Свейн Борг снова направляет взгляд на Миллу.

Я непонимающе глянул на него, потом догадался.

– Август Мугабе, – начинает он с улыбкой. – Так же зовут вашего героя, да?

— «Памир», что ли?

– Да, – сияет Милла. – Вы читали мои книги?

Он покивал и, когда я отрицательно покачал головой, указал на сигарету и поделился.

– Моя мама любила ваши книги, я часто читал ей после того, как она заболела. Я помню их. У Мугабе же была жена, которая пыталась убить его?

— Легкий табак, сладкий, несытный. Накуриться не могу, — Миша сделал паузу, потом поинтересовался, — Откуда будешь? Как сюда забрел?

– Сейчас я работаю над последней книгой. Поэтому…

– Больше не будете писать?

Это был трудный вопрос — я поскреб в затылке, бросил взгляд на старика. Сторож, не мигая смотревший на меня, выглядел на редкость простовато. Ох, уж эта азиатская простота!

– Буду, но не про Августа.

— По случаю… — пробормотал я.

– Почему нет? – его тон спокойный, расслабленный, но без традиционных западных фонетических особенностей, которые я ожидаю услышать от жителя Молде.

— Паспорт есть? Удостоверение?..

– Все когда-нибудь кончается, так ведь говорят? – Милла поправляет пряди волос и наклоняется ближе к столу.

— Есть. Хочешь посмотреть?

– Откуда вы родом? – спрашиваю я.

— Зачем, — он пожал плечами, — Носи… На чай тоже есть документ, в каждую коробочку кладут, по телевизору показывают, хвалят, а напиться не могу. Слабый, несытный… Зачем такой делают? Денег много стоит, — он затянулся, выпустил дымок, потом спросил. — Ты — летчик? Почему вертолета нет?

– Из Молде.

– Жили там всю жизнь?

— А что, я похож на летчика?

– Нет, какое-то время мы жили на юге страны у семьи матери, а родился я вообще на севере, хоть и не помню…

Старик промолчал, затянулся.

– На севере? – вырывается у меня.

— «Со слонами» нету?

Борг и Милла удивленно смотрят на меня.

– Что? – говорит Борг. – Что-то не так с севером?

Я смекнул, что он про знаменитый индийский чай спрашивает, и развел руками.

– Да, – отвечаю я и чувствую боль в пробитой ладони. – Проклятый север Норвегии.

— А что есть? — старик пожевал застрявшую на губах табачинку, потом обвел руками вокруг себя. — Это мое. А что твое?

– Проклятый?

— Вон сумка, — кивком головы я указал на угол комнаты. Мне все больше и больше не нравились его расспросы. Он что-то знал, но делиться со мной не собирался.

– У Торкильда было там одно дело, – быстро вставляет Милла, не отрывая глаз от Борга. – Все не очень хорошо закончилось.

— Сумка, — нараспев повторил Миша. — Хорошая сумка. Совсем новая, чистая… С ней по сопкам ходил? В тапочках?.. — он глянул на стоявшие возле кровати кроссовки.

– Дело? Вы следователь?

Я сел на кровати.

– Своего рода. Разыскиваю людей. Мертвых людей.

— Ты что, прокурор?

Свейн Борг изучает меня, не говоря ни слова, и наконец поворачивается к Милле.

– Значит, вы проделали такой путь, чтобы спросить меня, как я сюда попал?

– Если вы не против, – говорит Милла.

— Не-е, прокурор в Усть-Нере сидит. В Оймяконе прокурор, а я сторож.

– По словам российского историка и писателя Александра Солженицына, арест – это «мгновенный разительный переброс, перекид, перепласт из одного состояния в другое»[19], – начинает Свейн Борг.

— Тогда зачем пытаешь?

Старик пожал плечами.

Милла оживленно кивает.

— Пришел в мой дом, лег на постель, мое белье стелил, помял, теперь ругаешься — зачем интересуюсь? Ладно, хулиганить не будешь?

– И у вас так было?

Я недоуменно глянул на него.

– Нет. У меня было ожидаемо. После смерти матери я потерял над собой контроль. – Он смущенно улыбается и продолжает: – Она тоже была известной личностью, как вы.

— С огнем баловать, водку пить?.. — добавил он и, сделав паузу, предупредил. — Рыбу в ручье не трогай. Моя рыба. Вялить на зиму буду. Если очень захочешь, морду на верхней запруде ставь. В большую реку рыбу не пускай.