«в первые дни фронт окружения под Смоленском, естественно, был неплотным. Под Ярцево фронтом на восток стояла одна 7-я танковая дивизия на большой дороге, ведущей в Москву. 12-я танковая и 20-я пехотная (моторизованная) дивизии пытались закрыть 80-километровый рубеж между Демидовом и Рудней в направлении Смоленска и создать фронт окружения. 16 июля восточнее Смоленска находились еще 18-я пехотная (моторизованная), 20-я танковая дивизии и 900-я учебная бригада. В самом городе более или менее успешно закрепилась 29-я пехотная (моторизованная) дивизия.
Шесть немецких дивизий 18 июля вели бои против двенадцати окруженных русских дивизий!..
Начались жестокие бои на северном участке кольца окружения. Там между Ярцево и Торопцом советские войска пытались прорваться через реку Вопь. Третья танковая группа была вынуждена наскоро отразить своими дивизиями эти опасные атаки, а затем в несколько дней спешным порядком перебрасывать все свои танковые соединения в северо-восточном направлении.
Протяженность фронта по реке Вопь составляла 50 километров. Семь советских стрелковых дивизий и одна танковая бригада почти непрерывно атаковали пять немецких пехотных дивизий, занявших оборону по реке. Советская артиллерия применила здесь впервые новые реактивные минометы, которые немецкие солдаты окрестили „сталинскими органами“. Эти установки залпового огня могли за 30 секунд выпустить более 320 реактивных снарядов…
Инициатива полностью перешла к Красной Армии. Несмотря на прежние огромные потери, советскому командованию удалось развернуть на фронте новые войска. С 20 июля вдоль всего фронта между Ярцево на севере и Ельней на юге последовали новые мощные удары четырех армий, поддержанных 138 самолетами».
В дни Смоленского сражения Рокоссовский писал семье:
«Дорогие, милые Люлю и Адуся! Пишу вам письмо за письмом, не будучи уверенным, получите ли вы его. Все меры принял к розыску вас. Неоднократно нападал на след, но, увы, вы опять исчезали. Сколько скитаний и невзгод перенесли вы! Я по-прежнему здоров и бодр. По вас скучаю и много о вас думаю. Часто вижу во сне. Верю, верю, что вас увижу, прижму к своей груди и крепко-крепко расцелую.
Был в Москве. За двадцать дней первый раз поспал раздетым, в постели. Принял холодную ванну — горячей воды не было. Ну вот, мои милые, пока все. Надеюсь, что связь установим. До свидания, целую вас бесконечное количество раз, ваш и безумно любящий вас Костя. 27 июля 1941-го».
В этот же день командующий Западным фронтом С. К. Тимошенко докладывал в Ставку: «Ярцево твердо удерживается Рокоссовским».
16-я армия, которой с 8 августа командовал Рокоссовский, прикрывала автомагистраль Смоленск — Вязьма, по которой пролегал самый удобный путь на Москву. Константин Константинович вспоминал: «Армия представляла внушительную силу: шесть дивизий — 101-я танковая полковника Г. М. Михайлова, 1-я Московская мотострелковая, в командование которой вступил полковник А. И. Лизюков, 38-я полковника М. Г. Кириллова, 152-я полковника П. Н. Чернышева, 64-я полковника А. С. Грязнова, 108-я полковника Н. И. Орлова, 27-я танковая бригада Ф. Т. Ремизова, тяжелый артиллерийский дивизион и другие части». Членом военного совета 16-й армии остался дивизионный комиссар Алексей Андреевич Лобачев, а начальником штаба был назначен М. С. Малинин. Артиллерией армии командовал В. И. Казаков, бронетанковыми войсками — полковник Г. Н. Орел. Весь этот сплоченный командирский коллектив, за исключением А. А. Лобачева, оставался с Рокоссовским до конца 1944 года.
Во время Смоленского сражения Рокоссовский впервые приобрел всесоюзную популярность. Он вспоминал: «Заговорила о нас столица. В сводках Совинформбюро часто упоминалась ярцевская группа войск, а затем 16-я армия. К нам стали приезжать делегации московских заводов, партийных и комсомольских организаций, бывали партийные работники и политические деятели, зачастили писатели, корреспонденты, и артисты выступали в частях. Дорогие и прочные связи!..»
Особенно тепло отозвался в мемуарах Рокоссовский о члене военного совета 16-й армии:
«Считаю своим товарищеским долгом сказать доброе слово о генерале Алексее Андреевиче Лобачеве. Мы с членом Военного совета армии жили душа в душу. Он любил войска, знал людей, и от него я всегда получал большую помощь. Таков был этот человек, что ощущалась потребность общения с ним. Мы жили в одной землянке, позже обычно выбирали домик, где можно устроиться вдвоем. Когда вместе с другими корреспондентами у нас стал бывать Владимир Ставский — тоже крепкий большевик, интересный писатель, не чуждый военному делу, — мы жили втроем. Бывали задушевные часы!..»
В первые месяцы войны Рокоссовский показал себя энергичным, самостоятельным, грамотным военачальником, не боящимся брать ответственность на себя. Его заслуги были отмечены четвертым орденом Красного Знамени (а тогда награды давали довольно скупо) и выдвижением на пост командарма. Войска Рокоссовского, как и другие части Красной армии, в тот период терпели поражения. Однако Константину Константиновичу удавалось гораздо удачнее многих других советских военачальников организовывать отступление, удерживать свои позиции и проводить контрудары. Но впереди Рокоссовского и его армию ждали тяжелые испытания.
Глава шестая
БИТВА ЗА МОСКВУ
Войска германской группы армий «Центр» 2 октября начали реализацию плана «Тайфун» — генерального наступления на Москву. Командование Западного фронта и Ставка Верховного главнокомандования неправильно определили наиболее вероятное направление вражеского удара, что во многом способствовало последовавшей катастрофе.
А между тем у советского командования имелись все необходимые данные для того, чтобы сделать правильный вывод о планах противника. Как пишут российские военные историки Михаил Ходаренок и Борис Невзоров,
«в штабе Западного фронта, например, имелись довольно точные сведения о группировке противника. Было установлено, что против восьми дивизий 30-й и 19-й армий немцы развернули 17 своих дивизий. В полосах других армий число противостоящих друг другу дивизий было примерно равным. Эти данные разведки прямо указывали на вероятное направление вражеского удара. Но поскольку Ставка считала, что главный удар противник будет наносить на смоленско-вяземском направлении, оборонявшемся 16-й и 20-й армиями, командующий Западным фронтом генерал Иван Конев не решился отстаивать перед Сталиным свою точку зрения. Он сосредоточил главные силы не там, где этого требовала обстановка, а там, где указал Главковерх.
Не было в то время у Конева умения предвидеть ход событий, противодействовать их неблагоприятному развитию. Не поощрял он этих качеств и у подчиненных. Так, 27 сентября ему на утверждение был представлен план обороны 16-й армии. В нем Рокоссовский предусматривал вариант действий своих соединений в случае вынужденного отхода. Но молодой 44-летний командующий войсками фронта не мог допустить даже в мыслях ведения обороны с возможным отходом вверенных ему войск. Они должны были, по его мнению, стоять насмерть. И Конев тут же приказывает командарму 16-й: „Драться упорно. Всякое понятие подвижной обороны исключить… В соответствии с этим переработать план обороны“».
Об этом писал в своих мемуарах и Рокоссовский:
«Во второй половине сентября штаб тщательно разработал план действий войск армии на занятом ею рубеже. Мероприятия, предусмотренные в нем, обеспечивали решительный отпор противнику. В то же время имелся вариант на случай, если, несмотря на все наши усилия, противнику все же удастся прорвать оборону. Этот вариант определял, как должны отходить войска, нанося врагу максимальный урон и всемерно задерживая его продвижение. Мысли, руководившие нами: враг еще намного сильнее нас, маневреннее, он все еще удерживает инициативу, поэтому нужно быть готовым и к осложнениям.
Этот план был представлен командующему Западным фронтом И. С. Коневу. Он утвердил первую часть плана, относившуюся к обороне, и отклонил вторую его часть, предусматривавшую порядок вынужденного отхода».
Таким образом, Константин Константинович гораздо точнее предвидел возможное развитие событий, чем командование Западного фронта. Однако сделать он ничего не мог. Конев запретил даже думать об отступлении, а тем более заранее разрабатывать планы возможного отхода. Впрочем, как мы увидим далее, Рокоссовскому уже в первые дни сражения пришлось вместе со штабом отбыть из расположения своей 16-й армии, и он при всем желании не мог организовывать ее отход и прорыв из окружения.
Накануне начала немецкого наступления Рокоссовский наконец-то смог установить адрес своей семьи. 30 сентября 1941 года штаб 16-й армии выдал следующую справку: «Предъявительница сего гражданка Рокоссовская Юлия Петровна является женой Командующего 16 армией — генерал-лейтенанта тов. Рокоссовского Константина Константиновича.
Вместе с ней в гор. Новосибирске по улице Добролюбова № 91 проживает их дочь Ада Константиновна Рокоссовская.
Генерал-лейтенант Рокоссовский Константин Константинович за боевые заслуги награжден четырьмя орденами „Красное Знамя“ и орденом Ленина.
На основании существующего законоположения члены семьи генерал-лейтенанта Рокоссовского пользуются льготами как семьи орденоносца».
Главный удар немцы наносили по флангам Западного фронта, а не по магистрали Смоленск — Москва, где его ожидало советское командование. На участке 16-й армии немцы лишь демонстрировали наступление, и его удалось без особого труда отразить. Но после полудня Рокоссовский получил сведения от командующего 19-й армией М. Ф. Лукина о напряженных боях на правом фланге его армии.
3 октября Рокоссовский решил провести разведку боем. Пленные показали, что на Ярцевском направлении появились танковые и моторизованные части. Рокоссовский усилил оборону магистрали Москва — Смоленск и даже провел артиллерийскую контрподготовку с участием дивизиона «катюш». Контрподготовка пришлась по пустому месту, так как в действительности немцы здесь наступать не собирались. Рокоссовский отмечал: «Весь следующий день враг держал под сильным огнем наш участок обороны, не предпринимая наступления. Группы самолетов бомбили позиции батарей и вели усиленную разведку дорог в сторону Вязьмы». Вечером 3 октября Лукин сообщил, что пришлось повернуть 244-ю дивизию фронтом на север. Рокоссовский направил на помощь соседу 127-ю танковую бригаду и 38-ю и 214-ю стрелковые дивизии.
5 октября Рокоссовский получил неожиданный приказ:
«Командарму 16 Рокоссовскому немедленно приказываю участок 16 армии с войсками передать командарму 20 Ершакову. Самому с управлением армии и необходимыми средствами связи прибыть форсированным маршем не позднее утра 6.10 в Вязьму.
В состав 16 армии будут включены в районе Вязьмы 50 сд (19А), 73 сд (20А), 112 сд (16А), 38 сд (16А), 229 сд (20А), 147 тбр (резерв ЗФ), дивизион PC, полк ПТО и полк АРГК. Задача армии — задержать наступление противника на Вязьму, наступающего с юга из района Спас-Деменска, и не пропустить его севернее рубежа Путьково — Крутые — Дрожжино, имея в виду — созданной группировкой (т. е. 16-й армией) в дальнейшем перейти в наступление в направлении Юхнов.
Получение и исполнение донести. Конев, Булганин, Соколовский. 5.10.41».
Историк И. Н. Смирнов пишет:
«Рубеж остановки немцев, приказом Конева, был назначен на реке Утра в 35-ти километрах к югу от Вязьмы, то есть — в полосе Резервного фронта (!). Рокоссовский в своих мемуарах пишет, что он якобы не знал — какие дивизии должны ожидать его в Вязьме, по его прибытию туда. Он пишет: „…вечером (5 октября) я получил телеграмму из штаба Западного фронта… со штабом 16-й армии прибыть 6 октября в Вязьму и организовать контрудар в направлении Юхнова. Сообщалось, что в районе Вязьмы — мы получим пять стрелковых дивизий со средствами усиления“. По писанию Рокоссовского — ему их кто-то должен был выдать, а он получить. В приказе — ему совершенно ясно указывалось, о какой группировке из пяти дивизий и одной танковой бригады шла речь. Из них две дивизии были из 16-й армии самого Рокоссовского — 112-я сд и 38-я сд. В приказе указывались так же — 50-я сд из 19-й армии, 73-я сд и 229-я сд из 20-й армии, 147-я тбр из резерва Западного фронта. Сама группировка сохраняла название 16-й армии, а Рокоссовский оставался ее командующим. Фактически Рокоссовский должен был передать только участок фронта, занимаемый армией, а не 16-ю армию. Эта армия, в другом составе и на другом месте, оставалась в его подчинении…
Рокоссовский пишет в своих воспоминаниях: „…Утром 6 октября прибыли приемщики от 20-й армии… Сборы были короткими. Наш штаб двинулся к новому месту назначения, и все мы чувствовали, что произошли какие-то грозные события, а у нас в этот тревожный момент — ни войск, ни уверенности, что найдем войска там, куда нас посылают. Попытки связаться по радио со штабом фронта были безуспешны. Мы оказались в какой-то пустоте и в весьма глупом положении. Нужно было самим постараться выяснить обстановку, что и делалось с помощью разведки в разных направлениях. Насторожила картина, которую увидели, подходя к Днепру, восточнее Ярцево. Брошенные позиции. В окопах ни одного человека. Мы знали, что в тылу за нашей армией располагалась по Днепру одна из армий Резервного фронта. Где она и что здесь произошло, трудно было догадаться“.
Догадаться Рокоссовскому, при желании, было совсем не трудно. Штаб его 16-й армии и штаб 39-й сд (7-й дно) Резервного фронта находились совсем рядом — в Дорогобуже. Штаб 16-й армии был в восточной части города, а штаб 29-й сд был в Ямщине на окраине Дорогобужа. А городок-то небольшой. В штабе 29-й многое было известно. Еще 3 октября 8-я сд (8 дно) отошла с Днепра. 29-я сд заняла ее позиции, и вот теперь, по тревоге, 5-го и она оставила их. О том, что делается под Ельней, было, конечно, там тоже известно, ведь посылка и 29-й сд намечалась туда же. Но отменили. И что дивизия — получила приказ на движение к Вязьме — можно было узнать в тот же день. Хотя особый отдел, выделенный в то время из НКВД в НКО, но опекаемый НКВД, был на страже всех секретов, но командарма, даже из другого фронта, уж наверное разрешили бы информировать. Не хотели или не могли взаимодействовать ни фронты, ни командармы самостоятельно!
Из написанного в воспоминаниях создается такое впечатление, что Рокоссовский приказа Конева как бы не читал. Скорее он делает вид, что в приказе не было того, что там было. Отсюда и как бы не понимал, что немцы уже близко от Вязьмы и какая перед ним поставлена задача. Но это в мемуарах — на деле было по-другому. А командарм пишет дальше: „Ощущение оторванности было гнетущим. Крайне беспокоил вопрос, что происходит южнее магистрали… Лобачев, захватив нескольких офицеров, поехал вперед. Прошло не более часа, и он вернулся… Встретил на перекрестке Соколовского. В Касне уже никого нет (ее разбомбили еще 2-го числа и порученец, доставивший приказ на самолете 5 октября, наверняка должен был сказать об этом Рокоссовскому)… А ваша задача, сказал Соколовский, остается прежней (то есть та, которая указана в приказе Конева)… Где они находятся, эти обещанные (!) в приказе Конева дивизии? С этой мыслью я ехал к месту расположения нового нашего КП. Мы нашли его почти готовым. Заработали радисты. Штаб фронта молчал… мы с Лобачевым отправились в город“.
…Долг Рокоссовского в то время состоял в том, чтобы выполнить отданный и доставленный ему на самолете приказ, а не покидать те части, которые были предназначены ему в приказе. Теперь, как он сам видел, эти части — не успевают подойти к Вязьме и, брошенные на произвол судьбы, попадут в окружение! И о каком уплотнении внутреннего кольца он говорил — с наступлением темноты немцы прекратили боевые действия, и город был занят только на следующий день…
Рокоссовский — первый из высших военачальников ясно представил себе сложившуюся обстановку. При желании, ему — „и карты в руки“. Какие дивизии должны были подойти, он прекрасно знал. Можно было вернуться, организовать их подход и развернуть в боевой порядок против еще не сомкнувшихся двух танковых дивизий. К тому же немцы прекратили боевые действия в связи с наступлением темноты. Другие танковые дивизии немцев только начали выдвижение к Вязьме. Была возможность повлиять на действия Ставки в срочном наращивании сил, в том числе и в срочной переброске сюда 119-й и 5-й дивизий 31-й армии. Семь дивизий (с учетом еще полков 29-й сд) — это уже сила. Обладая, несомненно, умением организовать боевые действия в экстремальных условиях, что было доказано в Ярцево, Рокоссовский мог бы не дать сомкнуться немецким „клещам“. Вот тогда и сохранены были бы сотни тысяч солдатских жизней. Но это все из области — если бы. Рокоссовский отмежевался от всего этого».
Фактически И. Н. Смирнов обвиняет Рокоссовского в трусости, в том, что он сделал все, чтобы вместе со своим штабом оказаться вне кольца окружения, и бросил окруженные войска на произвол судьбы. Обвинение серьезное, но бездоказательное.
Приказ Конева в самом деле не отличался ясностью. Он более походил на благое пожелание, на некоторый лозунг, а не на реальное боевое распоряжение. В нем не было прописано, кто и как организует отправку упомянутых дивизий в район Вязьмы, когда и как они туда прибудут, с указанием рубежей и сроков. Логичнее всего было бы поручить отправку этих дивизий штабу Рокоссовского, который теперь должен был ими командовать. И при этом предусмотреть, чтобы сам штаб двигался к Вязьме по крайней мере с одной из этих дивизий. Тогда бы Рокоссовский, прибыв в Вязьму, имел бы возможность организовать оборону города и задержать немецкие танковые части хотя бы на сутки-двое. А за это время из «котла» успели бы выйти десятки тысяч бойцов и командиров. Но ничего подобного в приказе Конева не было, и Рокоссовский, даже если и сознавал опасность переброски к Вязьме своего штаба в отрыве от подчиненных ему войск, ничего сделать все равно не мог. Ему ведь было приказано вместе со штабом как можно скорее прибыть в Вязьму.
И. С. Конев так вспоминал о событиях, связанных с передислокацией штаба 16-й армии под Вязьму, в своих мемуарах, опубликованных еще при жизни Рокоссовского:
«На рассвете 2 октября противник после сильной артиллерийской и авиационной подготовки начал наступление против войск Западного и Резервного фронтов. Здесь действовали основные силы группы „Центр“. Одновременно с атаками переднего края противник наносил сильные авиационные удары по нашим тылам.
Основной удар (силами 3-й танковой группы и пехотных дивизий 9-й армии) противник нанес в направлении Канютино — Холм-Жирковский, т. е. в стык 30-й и 19-й армий. Чтобы представить силу удара врага, достаточно одного примера: против четырех стрелковых дивизий 30-й армии противник ввел в сражение 12 дивизий, из них три танковые и одну моторизованную общей численностью 415 танков. Войска 30-й и 19-й армий проявили огромное упорство, стойко удерживали свои позиции. Но большое превосходство врага в силах вынуждало нас отходить.
Ценой огромных потерь противнику удалось прорвать наш фронт и к исходу дня 2 октября продвинуться в глубину на 10–15 километров. В результате авиационного удара по командному пункту фронта, находившемуся в Касне, у нас были потери, но так как все средства связи были укрыты под землей, а руководящие работники штаба были заранее рассредоточены, управление войсками не было нарушено. С утра по моему распоряжению силами 30-й, 19-й армий и частью сил фронтового резерва, объединенных в группу под командованием моего заместителя генерала И. В. Болдина (в состав этой группы входили три танковые бригады, одна танковая и одна стрелковая дивизии, в общей сложности до 250 танков старых образцов), был нанесен контрудар с целью остановить прорвавшегося противника и восстановить положение. Однако ввод фронтовых резервов и удары армейских резервов положения не изменили. Наши контрудары успеха не имели. Противник имел явное численное превосходство над нашей группировкой, наносившей контрудар. Правда, 19-я армия на большей части своего участка фронта отбила все атаки врага. Однако противник овладел Холм-Жирковским, устремился к Днепру и вышел в район южнее Булешова, где оборонялась 32-я армия Резервного фронта.
Второй удар противник нанес на Спас-Деменском направлении против левого крыла Резервного фронта. Войска 4-й немецко-фашистской танковой группы и 4-й армии, тесня к северу и востоку соединения наших 43-й и 33-й армий, вышли на линию Мосальск — Спас-Деменск — Ельня. Для Западного фронта и для 24-й и 43-й армий Резервного фронта сложилась очень тяжелая обстановка.
К утру 4 октября совершенно отчетливо определилось направление удара противника: от Спас-Деменска на Вязьму. Таким образом, обозначилась угроза выхода крупных танковых группировок противника в район Вязьмы в тыл войскам Западного фронта с юга, из района Спас-Деменска, и с севера, из района Холм-Жирковского. 19-я, 16-я и 20-я армии Западного фронта оказались под угрозой окружения. В такое же положение попадала и 32-я армия Резервного фронта.
Я доложил по ВЧ И. В. Сталину об обстановке на Западном фронте, о прорыве обороны в направлении Холм-Жирковский и на участке Резервного фронта в районе Спас-Деменска, а также об угрозе выхода крупной группировки противника в тыл войскам 19-й, 16-й и 20-й армий Западного фронта. Сталин выслушал меня, но не принял никакого решения. Связь по ВЧ оборвалась, и разговор прекратился. Я тут же связался по бодо с начальником Генерального штаба маршалом Б. М. Шапошниковым и доложил ему обстановку. Я просил разрешения отвести войска нашего фронта на Гжатский оборонительный рубеж. Шапошников выслушал доклад и сказал, что доложит Ставке. Однако решения Ставки в тот день не последовало (дословно привести этот разговор я, к сожалению, не могу, так как в архивах Министерства обороны он до сих пор не обнаружен).
Командование фронта приняло решение об отводе войск на Гжатский оборонительный рубеж, которое потом было утверждено Ставкой. В соответствии с этим были даны указания командующим 30-й, 19-й, 16-й, 20-й армиями об организации отхода.
Здесь мне хочется внести ясность в вопрос о положении 16-й армии, которой командовал К. К. Рокоссовский, в связи с тем что в книге В. Соколова „Вторжение“ допущена явная неточность. В этой книге приводится такой разговор Г. К. Жукова с К. К. Рокоссовским:
„А теперь скажи-ка, уважаемый командарм, как и почему твоя армия попала в окружение?..
Вопрос покоробил Рокоссовского. Он передернул плечами и помимо своей воли скомкал в руке кусок карты. ‘Что это, издевка?’ И он вспомнил, как в октябре, после отхода по лесам, его, Рокоссовского, вместе с членом Военного совета Лобачевым вызвал прежний командующий фронтом, желая сорвать на ком-то злость, встретил гневными словами: ‘Сами вышли, а армию оставили!’ Это был несправедливый упрек, который трудно забывается. Ведь к тому времени, когда 16-я армия была окружена в районе Дорогобужа, он, Рокоссовский, уже не командовал ею…“
Все описание того, как упрекал Рокоссовского прежний командующий — сиречь я, не соответствует действительности.
Управление и штаб 16-й армии К. К. Рокоссовского еще до вяземского окружения моим приказом выводились в район Вязьмы, имея задачу объединить под командованием Рокоссовского подходящие из глубины резервы и выходящие из окружения группы. 16-й армии ставилась задача организовать оборону на рубеже Сычевка — Гжатск».
Далее Конев процитировал уже известный нам приказ Рокоссовскому о переброске штаба 16-й армии в Вязьму и продолжил:
«Были приняты все меры, чтобы приказ до Рокоссовского дошел своевременно и чтобы его штаб вовремя вышел из-под угрозы окружения. Для проверки выполнения этого приказа я послал в штаб Рокоссовского подполковника Чернышева, который донес по радио, что приказ Рокоссовским получен. Сам же Чернышев, возвращаясь в штаб фронта, где-то по пути погиб. Память об этом боевом офицере, не раз выполнявшем ответственные поручения командования фронта, я всегда храню в своем сердце.
Одновременно с выходом управления 16-й армии в район Вязьмы прибыли части 50-й стрелковой дивизии. Моим распоряжением эта дивизия из состава 19-й армии перебрасывалась в район Вязьмы, чтобы не допустить смыкания противником кольца окружения. Но пока собирали незначительный армейский автотранспорт, время ушло, и, к сожалению, вовремя успели прибыть только два стрелковых полка и артиллерийский полк. Остальные части этой дивизии были отрезаны наступающим противником и тоже оказались в вяземском окружении. Дивизии, перечисленные в приказе Рокоссовскому, не сумели выйти полностью в назначенные районы. При выходе в район Вязьмы они ввязались в бои с мотомеханизированными частями противника и под ударами его превосходящих сил понесли значительные потери. Но и после этого они продолжали сражаться частично внутри кольца окружения, частично вне его — на рубеже Сычевка — Вязьма.
Полагаю, что эти документальные данные достаточны для того, чтобы опровергнуть выдуманные упреки с моей стороны в адрес Рокоссовского».
А вот что об обстоятельствах, связанных с перемещением штаба 16-й армии под Вязьму, вспоминал сам Рокоссовский:
«Вечером 5 октября я получил телеграмму из штаба Западного фронта. Она гласила: немедленно передать участок с войсками генералу Ф. А. Ершакову, а самому со штабом 16-й армии прибыть 6 октября в Вязьму и организовать контрудар в направлении Юхнова. Сообщалось, что в районе Вязьмы мы получим пять стрелковых дивизий со средствами усиления.
Все это было совершенно непонятно. Севернее нас, в частности у генерала Лукина, обстановка складывалась тяжелая, каковы события на левом крыле фронта и южнее, неизвестно…
Тут были товарищи Лобачев, Казаков, Малинин, Орел. У них, как и у меня, телеграмма эта вызвала подозрения. Помню возглас начальника штаба:
— Уходить в такое время от войск? Уму непостижимо!
Я потребовал повторить приказ документом за личной подписью командующего фронтом.
Ночью летчик доставил распоряжение за подписями И. С. Конева и члена Военного совета Н. А. Булганина.
Сомнения отпали. Но ясности не прибавилось».
Вместо пяти дивизий в распоряжении Рокоссовского в Вязьме, по свидетельству Конева, оказалась только одна, да и та неполного состава. Противостоять ворвавшимся на окраины города двум танковым немецким дивизиям она никак не могла.
По дороге к Вязьме штаб 16-й армии встретил только беженцев и разрозненные группы отступающих красноармейцев. Рокоссовский свидетельствовал: «Поручив Малинину разыскивать войска и добиваться связи с фронтом или Ставкой, мы с Лобачевым отправились в город.
Начальник гарнизона генерал И. С. Никитин доложил:
— В Вязьме никаких войск нет, и в окрестностях тоже. Имею только милицию. В городе тревожно, распространяются слухи, что с юга и юго-востока из Юхнова идут немецкие танки.
— Где местная советская и партийная власть?
— В соборе. Там все областное руководство.
Собор стоял на высоком холме, поднимаясь над Вязьмой подобно древней крепости. В его подвале мы действительно нашли секретаря Смоленского обкома партии Д. М. Попова, вокруг него собрались товарищи из Смоленского и Вяземского городских комитетов партии. Здесь же был начальник политуправления Западного фронта Д. А. Лестев. Он обрадованно помахал рукой:
— Все в порядке, товарищи. Знакомьтесь с командующим…
К сожалению, пришлось их огорчить. Командующий-то есть, да командовать ему нечем. Я попросил генерала Никитина доложить партийному руководству все имеющиеся у него сведения о войсках и положении в районе Вязьмы. Лестев был крайне удивлен.
— Как же так? — заявил он. — Я недавно из штаба фронта, он перебирается на новое место, и меня заверили, что тут у вас не менее пяти дивизий, которые ждут прибытия штаба шестнадцатой армии…
Происходил этот разговор во второй половине дня 6 октября.
Не успел я спросить Никитина насчет разведки и наблюдения за подступами к городу, как в подвал вбежал председатель Смоленского горсовета А. П. Вахтеров:
— Немецкие танки в городе!
— Кто сообщил?
— Я видел их с колокольни!
— Алексей Андреевич, позаботься, пусть приготовят машины, — обратился я к генералу Лобачеву.
Мы с Лестевым и Поповым быстро взобрались на колокольню. Действительно увидели эти танки. Они стреляли из пулеметов по машинам, выскакивавшим из города.
Немецкие танки вступали в Вязьму. Нужно было немедленно выбираться. Вязьму в данное время некому было защищать».
Рокоссовский поступил совершенно правильно, запросив подтверждение приказа в письменном виде. Он прекрасно понимал, что в случае неблагоприятного развития событий из него легко могут сделать козла отпущения, обвинив в том, что он бросил войска своей армии в самый разгар сражения. От устного приказа Конев в любой момент мог откреститься. И не случайно, что письменное подтверждение приказа с полковником Чернышевым поступило только в ночь с 5 на 6 октября. Дело в том, что решение Конева на отвод части сил Западного фронта Ставка утвердила только поздно вечером 5 октября, причем из группировки войск, перебрасываемых к Вязьме, была изъята 112-я стрелковая дивизия. Но и другие дивизии вовремя поспеть не могли. Если бы Рокоссовский сразу бы приступил к выполнению приказа, когда он еще не был утвержден Ставкой, его могли бы обвинить в самовольном оставлении войск. Но теперь, когда приказ был получен только в ночь на 6 октября, быть утром 6 октября в Вязьме штаб Рокоссовского уже не мог. Командарм и его подчиненные оказались в Вязьме только во второй половине дня 6 октября, почти одновременно с немецкими танками. Во время перемещения к Вязьме штаб Рокоссовского не имел связи с дивизиями, переданными в его подчинение, и не мог организовать обороны города и предотвратить смыкание вражеского кольца.
Конев 5 октября еще не смог правильно оценить масштаб нависшей над его войсками опасности. Он видел угрозу Вязьме только с юга, от Спас-Деменска, но не знал, что к городу стремится и северная группировка немцев, что именно здесь планируется замкнуть кольцо окружения. Но если этого не знал Конев, то еще меньше это мог знать Рокоссовский, не располагавший сведениями о положении на фронте других армий Западного и Резервного фронтов. И никак нельзя обвинять Константина Константиновича в трусости. И. Н. Смирнов предполагает, что Рокоссовский мог бы двинуться навстречу выходящим из окружения войскам, чтобы организовать их прорыв. Но реальным в этом случае, в условиях отсутствия связи с находящимися в «котле» войсками, было бы только то, что Рокоссовский подчинил бы себе одну из встреченных дивизий и вместе с ней попытался бы прорваться на восток. В этом случае, если бы повезло, он прорвался бы к своим и, как и было в дальнейшем, возглавил бы войска на Можайской линии обороны. Но при прорыве он мог бы погибнуть или попасть в плен, и тогда его военная карьера в Великой Отечественной войне была бы закончена. Еще с большей вероятностью такая судьба ждала бы Рокоссовского, если Конев оставил бы Рокоссовского во главе прежних дивизий 16-й армии, оборонявшихся в районе Ярцева. Тогда шансов выбраться из кольца у него практически не было бы.
Можно сказать, что Рокоссовскому в какой-то мере повезло. Но обвинять его в трусости было никак нельзя. В Вязьму командарм прибыл не самовольно, а по приказу командующего фронтом. Когда же в Вязьму вошли немецкие танки, а связи с перебиравшимся на новое место штабом фронта не было, Рокоссовский должен был принимать решение, двигаться ли на запад, чтобы попытаться найти какие-то из подчиненных ему дивизий, или отступать на восток, пока еще немецкое кольцо не вполне сомкнулось. Константин Константинович понимал, что произошла катастрофа. И он принял решение отступать на восток, чтобы попытаться создать хоть какой-то заслон на пути к столице. Ведь в тот момент штаб 16-й армии был единственным армейским штабом Западного фронта, оказавшимся вне кольца окружения. И он смог подчинить себе только одну из дивизий, находившихся поблизости и успевшую пройти под еще не плотное кольцо окружения.
Константин Константинович понимал, что войскам, избежавшим окружения, необходимо как можно скорее оторваться от противника и создать оборону на новом рубеже. Бывший командующий артиллерией 16-й армии маршал артиллерии В. И. Казаков свидетельствует:
«Прибыв в указанный район, штаб армии расположился восточнее Вязьмы. Мы все еще не имели связи со штабом фронта. Дивизии, которые должны были войти в подчинение 16-й армии, выдвигались на рубеж западнее города. С ними тоже не было никакой связи.
Тогда К. К. Рокоссовский и А. А. Лобачев решили поехать в Вязьму и там из горкома партии попробовать связаться по ВЧ с Москвой. Но вскоре после их приезда в городе появились фашистские танки. Это были передовые части 3-й и 4-й вражеских танковых групп. Танки остановились на площади около горкома. Рокоссовский и Лобачев, миновав занятые гитлеровцами улицы, вырвались из города и вернулись в штаб.
7 октября к Вязьме подошли и главные силы противника, отрезав наши войска, находившиеся западнее и юго-западнее города.
Обстановка сложилась тяжелая. Связь со штабом фронта и с войсками, оборонявшимися западнее Вязьмы, была утеряна. Между штабом армии и ее дивизиями действовали войска противника. К. К. Рокоссовский собрал ближайших помощников и объявил свое решение направить в войска офицеров штаба. Они должны были пробраться через занятую гитлеровцами территорию и поставить дивизиям задачу на прорыв в северо-восточном направлении. Штаб армии командующий решил перевести в Туманово, расположенное в 8–10 километрах от автострады — между Вязьмой и Гжатском.
Назначенные начальником штаба М. С. Малининым офицеры отправились искать выделенные нам новые дивизии. Штаб армии, переехав в Туманово, оставался там до утра, ожидая донесений от войск. Связи все еще не было, хотя начальник связи армии полковник П. Я. Максименко делал все возможное, чтобы установить ее. Наконец удалось связаться с 18-й ополченской дивизией под командованием генерал-майора П. Н. Чернышева. Получив задачу, дивизия начала пробиваться в направлении Туманова.
К. К. Рокоссовский приказал выслать несколько групп разведчиков в направлении Гжатска и на автостраду восточнее Туманова. Подойдя к автостраде, разведчики натолкнулись на вражеских автоматчиков. Завязалась перестрелка.
После этого был созван расширенный Военный совет. Собрались мы в полуразрушенном блиндаже в лесу, где до нас располагались какие-то тыловые части. Шел мелкий дождь. Перекрытие блиндажа кое-где протекало. Было холодно и сыро. Дожди не сулили ничего хорошего. Нам предстояло двигаться по проселочным и лесным дорогам, которые при такой погоде очень скоро должны были стать труднопроходимыми. А это предвещало новые беды.
Мнения, высказывавшиеся на Военном совете, были различны.
Первым обсуждалось предложение об организации сильного отряда из личного состава штаба и полка связи для прорыва по автостраде на Гжатск. Многие надеялись, что там мы найдем штаб фронта. Кстати сказать, член Военного совета армии А. А. Лобачев, считая, что штаб фронта находится в Гжатске, накануне пытался лично убедиться в этом. Он поехал в Гжатск на броневике, минуя автостраду. Но вблизи города его обстреляли из мелкокалиберной противотанковой пушки. В броневик попало три бронебойных снаряда. Один из них угодил под сиденье и лишь чудом не взорвался, замотавшись в ветоши.
Но вернемся к заседанию Военного совета. Некоторые предлагали оставаться на месте, подождать подхода наших дивизий из-под Вязьмы, а затем начать активные действия. Командующий спокойно слушал каждого выступающего, и трудно было понять, как он относится к этим планам. Все ждали, что скажет Рокоссовский, какое из двух предложений он примет.
Константин Константинович отверг план прорыва к Гжатску по автостраде, так как это не сулило ничего, кроме бесславных жертв и разгрома штаба: судя по данным разведки, количество войск противника на автостраде с каждым часом увеличивалось. Сидеть на месте и пассивно ждать, когда подойдут наши дивизии, командарм тоже считал невозможным. В такой запутанной и быстро менявшейся обстановке это означало надеяться на авось.
Спокойно и уверенно Рокоссовский объявил свое решение, пожалуй, единственно верное в создавшейся обстановке. Командующий решил отвести штаб на 20–30 километров от автострады и обойти Гжатск с севера, рассчитывая выйти в расположение своих.
Были организованы три колонны из личного состава штаба и рот полка связи. Центральную колонну возглавлял К. К. Рокоссовский. Вместе с ним отправились член Военного совета А. А. Лобачев и начальник штаба М. С. Малинин. Левой колонной командовал, если не ошибаюсь, командир полка связи. Командовать правой колонной было приказано мне.
Мы выступили вечером 7 октября. А через два-три часа разведка центральной колонны встретила части 18-й дивизии генерал-майора П. Н. Чернышева, которые двигались примерно в том же направлении, что и мы. Наши силы умножились».
В другом мемуарном очерке В. И. Казаков вспоминал:
«В первые месяцы войны очень часто употреблялось слово „окружение“. Это было отвратительное, паническое по своей сущности слово, а не военный термин. В этой связи мне хочется с чувством особого удовлетворения отметить, что когда под Вязьмой наш штаб оказался в тяжелом положении и когда почти со всех сторон нас окружал враг, я ни разу не слышал, чтобы офицер или боец произнес слово „окружение“. В колоннах царили полное спокойствие и возможный в тех условиях порядок. Я глубоко убежден, что в этом большая заслуга К. К. Рокоссовского, который в самых сложных ситуациях не терял присутствия духа, неизменно оставался невозмутимым и удивительно хладнокровным.
Константин Константинович обладал и другими драгоценными качествами, которые имели огромное влияние на окружающих и в постоянстве которых мы неоднократно убеждались в годы войны и после ее окончания. Будучи безусловно строгим начальником, он никогда не был груб с подчиненными, не прибегал к брани, как это с некоторыми бывало на фронте. Особенно поражала в нем способность воздействовать на провинившихся, ни в какой мере не унижая их человеческого достоинства. За все эти бесценные качества нашего командующего по-настоящему любили и глубоко уважали не только в нашем штабе, но и в войсках (сначала армии, а потом и фронта)».
Благополучно покинув Вязьму, Рокоссовский и его штаб переместились на КП в 10 километрах северо-восточнее города. В деревне Туманово к ним присоединился кавалерийский эскадрон НКВД. От войск прежней 16-й армии штаб был уже отрезан немцами. Рокоссовский решил пробираться на северо-восток, где, как он полагал, немецких войск еще не было. К штабу 16-й армии присоединились командующий артиллерией Западного фронта И. П. Камера, начальник оперативного управления штаба фронта генерал-майор Г. К. Маландин и начальник политотдела фронта дивизионный комиссар Д. А. Лестев. Поход начали в ночь на 8 октября. В группе имелись легковые машины, грузовики и несколько танков БТ-7. Боевое охранение и разведку нес эскадрон НКВД. По пути штаб Рокоссовского встретил и подчинил себе 18-ю стрелковую дивизию народного ополчения. Под Гжатском группа нарвалась на немцев, потеряв один из своих танков. Мост через Гжать оказался взорван. Группа повернула на север и в ночь на 9 октября переправилась через Гжать вброд.
11 октября эпопея с выходом из вяземского окружения окончилась. Рокоссовский вспоминал:
«В лесах севернее Уваровки — в сорока километрах от Можайска — удалось наконец-то связаться со штабом фронта. Получили распоряжение прибыть в район Можайска.
В этот же день прилетели У-2 за мной и Лобачевым. Я дал указания Малинину о переходе на новое место, и мы направились к самолетам. Малинин на минуту задержал меня:
— Возьмите с собой приказ о передаче участка и войск Ершакову.
На вопрос, зачем это нужно, он ответил:
— Может пригодиться, мало ли что…
В небольшом одноэтажном домике нашли штаб фронта. Нас ожидали товарищи Ворошилов, Молотов, Конев и Булганин. Климент Ефремович сразу задал вопрос:
— Как это вы со штабом, но без войск шестнадцатой армии оказались под Вязьмой?
— Командующий фронтом сообщил, что части, которые я должен принять, находятся здесь.
— Странно…
Я показал маршалу злополучный приказ за подписью командования.
У Ворошилова произошел бурный разговор с Коневым и Булганиным. Затем по его вызову в комнату вошел генерал Г. К. Жуков.
— Это новый командующий Западным фронтом, — сказал, обратившись к нам, Ворошилов, — он и поставит вам новую задачу.
Выслушав наш короткий доклад, К. Е. Ворошилов выразил всем нам благодарность от имени правительства и Главного командования и пожелал успехов в отражении врага.
Вскоре меня вызвали к Г. К. Жукову. Он был спокоен и суров. Во всем его облике угадывалась сильная воля. Он принял на себя бремя огромной ответственности. Ведь к тому времени, когда мы вышли под Можайск, в руках командующего Западным фронтом было очень мало войск. И с этими силами надо было задержать наступление противника на Москву.
Вначале Г. К. Жуков приказал нам принять Можайский боевой участок (11 октября). Не успели мы сделать это, как получили новое распоряжение — выйти со штабом и 18-й стрелковой дивизией ополченцев в район Волоколамска, подчинить там себе все, что сумеем, и организовать оборону в полосе от Московского моря на севере до Рузы на юге».
14 октября Рокоссовский прибыл в Волоколамск, а 16 октября противник начал наступление против левого фланга 16-й армии. К тому времени в район севернее Волоколамска выдвинулся 3-й кавалерийский корпус Л. М. Доватора. Корпус состоял из двух кавалерийских дивизий — 50-й генерала И. А. Плиева и 53-й комбрига К. С. Мельника. Рокоссовский подчинил корпус себе. Из Солнечногорска под Волоколамск в состав 16-й армии был переброшен сводный курсантский полк, созданный на базе военного училища имени Верховного Совета РСФСР, под командованием полковника С. И. Младенцева. На левом фланге армии появилась 316-я стрелковая дивизия генерал-майора И. В. Панфилова, прибывшая из Казахстана.
Чувствуется, что работать над мемуарами Рокоссовскому помогали редакторы — иначе трудно объяснить некоторые нестыковки. Описывая обстановку перед началом немецкого наступления на Волоколамск, Константин Константинович утверждает: «В каждом бою противник использовал главным образом свое подавляющее преимущество в танках. Этого нам опять следовало ожидать. Для противодействия танкам наметили бросить всю нашу артиллерию. Но ее у нас явно недоставало. Поэтому заранее предусматривался широкий маневр как траекториями, так и колесами. Спланировали перегруппировку артиллерии на угрожаемые участки, определили и изучили маршруты движения».
Но буквально через две страницы читаем: «Армия получила на усиление два истребительно-противотанковых артиллерийских полка, два пушечных полка, два дивизиона московского артучилища, два полка и три дивизиона „катюш“. По тому времени артиллерии у нас было много. Но учтите стокилометровый фронт обороны!..» Читатель так и остается в неведении, хватало ли в тот момент артиллерии 16-й армии или ощущалась ее острая нехватка. Кстати сказать, Рокоссовский, как и другие советские мемуаристы, обычно не раскрывает точного состава подчиненных ему армий и фронтов, что нередко делает затруднительным сравнение с противостоявшими ему немецкими соединениями.
Пока же подведем печальный итог Вяземского сражения и попробуем понять причины одного из тяжелейших поражений Красной армии, поставившей под угрозу Москву. Бывший начальник штаба Западного фронта В. Д. Соколовский по поводу Вяземского сражения в мемуарах откровенно лукавил:
«14 октября немецко-фашистское командование объявило об окружении основных сил Красной Армии на центральном — московском направлении. При этом сообщалось о захвате 350 тысяч советских военнопленных и большого количества вооружения. Называлось и число окруженных дивизий — 45. Эти данные были использованы немецкими буржуазными историками, к которым присоединились историки США, Англии и Франции.
На самом же деле в районе Вязьмы и Брянска были окружены наши 19, 20, 24 и 32-я армии, в общей сложности менее 20 дивизий, причем многие из них, понеся большие потери в предыдущих боях, насчитывали по 2–3 тысячи человек. Большинство войск Брянского, Западного и Резервного фронтов к 20 октября организованно отошли, создав новый фронт обороны. Находившиеся в окружении советские войска сковали значительное число фашистских дивизий. Впоследствии часть окруженных войск Западного и Резервного фронтов под командованием генерал-лейтенанта И. В. Болдина вышла из окружения. Многие подразделения присоединились к партизанским отрядам или образовали новые партизанские отряды (что, кстати сказать, не отрицают и буржуазные историки)».
На самом деле и количество окруженных дивизий и их потери были в несколько раз больше, чем утверждал после войны маршал Соколовский, на котором также лежала часть ответственности за постигшую фронт катастрофу. Разгром войск Западного, Резервного и Брянского фронтов в октябре 1941 года создал предпосылки для наступления германской группы армий «Центр» непосредственно на советскую столицу. Однако неблагоприятные погодные условия осенней распутицы не позволили немцам сразу же развить успех и выйти непосредственно к Москве, в тот момент еще очень слабо защищенной. В дальнейшем мужество защитников города, подход резервов из глубины страны, а также возникшие трудности в снабжении германских войск в осеннее-зимний период сорвали план «Тайфун» и не позволили германским войскам овладеть столицей.
В данном случае распутица больше мешала наступавшим моторизованным немецким войскам, чем отступавшим советским частям, у которых было значительно меньше автотранспорта. Бывший командующий 3-й танковой группой Герман Гот не без оснований утверждал: «Не русская зима, а осенние дожди положили конец немецкому наступлению. Дождь лил днем и ночью, дождь шел непрерывно, вперемежку со снегом. Дороги размокли, и движение приостановилось. Недостаток боеприпасов, горюче-смазочных материалов и продовольствия определял тактическую и оперативную обстановку последующих трех недель».
Однако немецкий генерал забыл об еще одном действительно решающем факторе — это сотни тысяч советских солдат, быстро переброшенных к Москве из Сибири и Дальнего Востока и не дрогнувших под натиском германских танков. Забыл о талантливых советских генералах, которые сумели заставить войска стойко обороняться. Одни грязь и мороз никак не смогли бы остановить немцев, о чем забывают многие западные историки, до сих пор мусолящие версию о «генерале Морозе».
Как известно, в результате контрнаступления группа армий «Центр» была отброшена от Москвы на 150–200 километров. Однако причины, по которым немцы оказались у ворот столицы, в советское время сводились в основном к численному превосходству вермахта, особенно в танках и авиации. Только в последние 15 лет стал возможен более объективный взгляд на эту проблему.
Директива о переходе к обороне на Западном направлении была отдана Ставкой ВГК только 27 сентября 1941 года, а уже через три дня 2-я танковая группа начала наступление против Брянского фронта, который до того безуспешно пытался ее разбить. За три дня подготовить оборону не было никакой возможности. Не лучше было положение Западного и Резервного фронтов, которые до этого также вели наступление в течение полутора-двух месяцев и не успели подготовить долговременной обороны.
Еще 21 сентября 1941 года фон Бок записал в дневнике: «С востока на 2-ю танковую группу Гудериана продолжают наседать русские. 29-й моторизованной дивизии (Фремерей) на участке у Новгород-Северского противостоят части восьми-девяти русских дивизий». Бои на этом участке фронта продолжались и на следующий день. Правда, на других участках группы армий еще 20 сентября уверенно отмечали, что противник явно переходит к обороне. Но и двух недель оказалось недостаточно, чтобы как следует подготовиться к отражению вражеского наступления. Тем более что какие-то атаки местного значения все-таки продолжались. В частности, Гальдер 23 сентября на фронте группы армий «Центр» отмечал «незначительные атаки противника». По мнению же М. Ходаренка и Б. Невзорова, «соединения 16, 19, 22, 24, 29 и 43-й армий наступали даже в последней декаде сентября, группа генерала Ермакова — всю вторую половину его, а 13-я армия, по существу, весь месяц. Это отвлекало войска от организации глубоко эшелонированной обороны, не позволяло создать оборонительные группировки и в конечном итоге — приводило к большим потерям личного состава. Так, группа Ермакова только лишь 27 сентября потеряла 4913 человек убитыми, ранеными и пропавшими без вести». Бывший заместитель начальника штаба Брянского фронта генерал Л. М. Сандалов в мемуарах признавал: «То, что группа Ермакова вела во второй половине сентября главным образом наступательные бои и мало внимания оказывала вопросам обороны, ослабило левофланговые войска фронта, а противнику принесло огромные выгоды». Бывший же командующий Брянским фронтом маршал А. И. Еременко, напротив, в мемуарах утверждал: «Подводя краткий итог боевой деятельности войск Брянского фронта за период с 14 августа по 30 сентября 1941 г., следует сказать, что в результате контрударов и контратак войск фронта, особенно контрудара в районе Трубчевска, гитлеровцам были нанесены значительные потери, ослабившие мощь их ударных группировок». Но он же отмечает, что войска группы Ермакова и 13-й армии получили приказ о переходе к обороне только 28 сентября.
Вопреки распространенному мнению, советские войска не сильно уступали противнику в людях и технике. Численность личного состава группы армий «Центр» в начале октября составляла 1 929 406 человек, из которых большая часть участвовала в операции «Тайфун». У них имелось 1387 самолетов и около 1700 танков. Им противостояли войска трех советских фронтов, имевшие, по оценке К. Рейнхардта, 1 252 591 человек личного состава, 849 танков, 5637 орудий и 4961 миномет, 62 651 автомашину и трактор, 936 самолетов, в том числе 545 истребителей на линии фронта около 730 километров.
Войска шести армий Западного фронта занимали оборону на главном, Московском направлении в полосе шириной 340 километров от озера Селигер до Ельни. Войска 24-й и 43-й армий Резервного фронта обороняли рубеж от Ельни до железной дороги Рославль — Киров в полосе шириной до 100 километров, а 31, 49, 32 и 33-я армии Резервного фронта занимали позиции в тылу Западного фронта в полосе шириной 300 километров по линии Осташков — Селижарово — восточнее Дорогобужа. Войска Брянского фронта (50,3,13-я армии, оперативная группа генерал-майора А. Н. Ермакова; командующий генерал-полковник А. И. Еременко) прикрывали Брянско-Калужское и Севско-Орловско-Тульское направления; передний край их обороны в полосе шириной 290 километров проходил по линии Снопоть — Почеп — Погар — Глухов. Вероятно, ошибкой была дислокация четырех армий на тыловом оборонительном рубеже. После прорыва обороны они не смогли ни нанести контрудар, ни задержать продвижение противника и были разбиты. Лучше было бы использовать их для удержания главной полосы обороны.
В целом сложившееся соотношение сил позволяло Красной армии успешно обороняться при условии координации действий всех обороняющихся на Московском направлении сил и их правильной группировки. На 1 километр фронта обороны приходилось в среднем около 1650 бойцов, 14,2 орудия и минометов (в том числе 8 орудий), 1,65 танка, 1,3 самолета. С учетом же того, что значительную часть полосы обороны занимали труднопроходимые лесные массивы и болота, можно было значительно увеличить плотность войск, сконцентрировав войска на наиболее опасных направлениях, где могли пройти немецкие танки. Однако поскольку войска трех фронтов вели наступательные операции вплоть до последней декады сентября, времени для перегруппировки практически не осталось. Для сравнения: у немцев в Нормандии в июне 1944 года плотность артиллерии составляла менее трех орудий и менее одного танка на километр фронта, тем не менее им почти два месяца удавалось удерживать фронт против нормандского плацдарма союзников.
24 сентября 1941 года начальник Генштаба сухопутных войск вермахта генерал-полковник Франц Гальдер, находясь в штабе группы армий «Центр» в Смоленске вместе с главнокомандующим сухопутными войсками генерал-фельдмаршалом Вальтером фон Браухичем, записал в дневнике: «Фон Бок сообщил, что хочет перейти в наступление на фронте Гудериана 30.9, а на остальных участках — 2.10. Во всяком случае, между этими двумя фазами наступления должен быть перерыв не менее 48 часов». Сам генерал-фельдмаршал Федор фон Бок, командующий группой армий «Центр», отметил в дневнике в тот же день: «На состоявшемся в его (Браухича. — Б. С.) присутствии совещании командующих армиями и танковыми группами ничего нового не прозвучало, за исключением того, что Гудериану позволили наступать уже 30 сентября. По мне лучше, если у него будет немножко форы, потому что он все еще довольно далеко от правого фланга, на котором будет нанесен главный удар, и отдачи от действий танков можно ожидать лишь 4–5 дней спустя после начала операции. Другие командующие будут готовы ко 2 октября, лишь Гот (3-я танковая группа) предлагает 3 октября». Фактически такое разнесение на двое суток времени начала наступления на разных направлениях позволяло надеяться, что советские резервы будут в первую очередь переброшены для отражения удара Гудериана, что позволит легче повести наступление на главном направлении. Тут сказалась и плохая координация действий трех советских фронтов. На практике их осуществляла Ставка, которой, однако, приходилось уделять внимание всем стратегическим направлениям, и поэтому с принятием решений по отражению «Тайфуна» она катастрофически запаздывала.
Гальдер 2 октября с удовлетворением записал в дневнике: «Главные силы группы армий перешли в наступление („Тайфун“) и успешно продвигаются. Гудериан считает, что его соединения прорвали оборону противника на всю глубину… Командование армий и танковых групп, как и 22.6, по разному отвечает на вопрос о том, намеревался противник вести упорную оборону или нет. Только на тех участках, где у противника были тыловые оборонительные позиции, то есть перед 4-й и 9-й армиями, можно было заранее, с уверенностью предположить, что он готовится к обороне. Можно думать, что он намеревался удерживать свои позиции и на остальных участках, но вследствие значительного снижения боеспособности его войск был быстро смят нашими частями. Однако и после этого, несмотря на поспешный отход на отдельных участках фронта, организации планомерного и глубокого отхода не наблюдается. Группы противника, застрявшие в больших лесных массивах между нашими ударными клиньями, вскоре покажут нам, что противник не собирался отступать». И уже 4 октября Гальдер с удовлетворением записал в дневнике: «Операция „Тайфун“ развивается почти классически. Танковая группа Гудериана, наступая через Орел, достигла Мценска, не встречая никакого сопротивления. Танковая группа Гёппнера стремительно прорвалась сквозь оборону противника и вышла к Можайску. Танковая группа Гота достигла Холма, подойдя, таким образом, к верхнему течению Днепра, а на севере продвинулась до Белого. Противник продолжает всюду удерживать неатакованные участки фронта, в результате чего в перспективе намечается глубокое окружение этих групп противника».
Причиной окружения большого числа советских дивизий была неудачная группировка в обороне, когда в результате многие участки были слабо прикрыты. Именно по ним и ударили немецкие танковые группы. И сильно запоздал приказ на отход — он был получен лишь 5 октября, но уже 7 октября танковые группы Гудериана и Гота замкнули кольцо вокруг Вязьмы. И лишь 12 октября все войска, действовавшие на Западном направлении, были объединены под руководством новоназначенного командующего Западным фронтом Г. К. Жукова.
Вяземское сражение оказалось одним из самых тяжелых поражений Красной армии в Великой Отечественной войне. Как отмечают М. Ходаренок и Б. Невзоров, «на центральном участке советско-германского фронта было окружено семь полевых управлений армий (из 15), 64 дивизии (из 95), 11 танковых бригад (из 13) и 50 артиллерийских полков РГК (из 64). Эти соединения и части входили в состав 13 армий и одной оперативной группы». В сводке германского командования по итогам сражения говорилось о 673 тысячах пленных и 1277 захваченных советских танках. Общие потери советских войск в период с 30 сентября по 19 октября включительно составили: безвозвратные потери — 855,1 тысячи, санитарные — 104,1 тысячи, общие — 959,2 тысячи человек. Потери убитыми можно оценить в 180 тысяч человек. Немецкая группа армий «Центр» в период с 30 сентября по 20 октября потеряла около 50 тысяч убитыми, ранеными и пропавшими без вести. Согласно записям в дневнике Ф. Гальдера, к 26 сентября все потери немецких сухопутных сил на Востоке с 22 июня 1941 года составили 12 604 офицера и 385 326 унтер-офицеров и рядовых ранеными, убито — 4864 офицера и 108 487 унтер-офицеров и рядовых убитыми и 416 офицеров и 23 273 унтер-офицера и рядовых пропавшими без вести. Всего было потеряно 17 884 офицера и 517 086 унтер-офицеров и рядовых.
С 22 июня до 6 ноября 1941 года потери сухопутных войск Германии составили 15 919 офицеров и 496 157 унтер-офицеров и рядовых ранеными, 6017 офицеров и 139 164 унтер-офицера и рядовых убитыми и 496 офицеров и 28 355 унтер-офицеров и рядовых пропавшими без вести. Всего было потеряно 22 432 офицера и 663 676 унтер-офицеров и рядовых. Таким образом, общие потери сухопутных войск Германии в период с 26 сентября по 6 ноября 1941 года, когда и проводилась операция «Тайфун», составили 151 138 человек, в том числе 31 850 убитых и 5162 пропавшими без вести. Все это время войска группы армий «Юг» продолжали наступление в Донбассе и Крыму, а группа армий «Север» начала 16 октября наступление на Тихвин.
Но бои на фронтах этих групп армий отличались гораздо меньшей ожесточенностью. С учетом того, что в начале октября в группе армий «Центр» насчитывалось 1 929 406 человек (против примерно 1 миллиона 250 тысяч человек в трех противостоявших ей советских фронтах), на две другие группы армий в тот момент приходилось около 1,5 миллиона человек, или примерно 44 процента личного состава германской армии на Востоке, чья общая численность составляла около 3,4 миллиона человек. Учитывая, что интенсивность боев на фронтах групп армий «Север» и «Юг» была ниже, чем на фронте группы армий «Центр», мы можем предположить, что процент средних ежедневных потерь от общей численности личного состава мог быть в группах армий «Север» и «Юг» вдвое меньше, чем в группе армий «Центр». Тогда потери этой последней в период с 26 сентября по 6 ноября 1941 года можно оценить приблизительно в 78 процентов общих потерь германских сухопутных сил на Востоке за указанный период. В этом случае потери группы армий фон Бока можно определить примерно в 118 тысяч человек, из которых погибло или пропало без вести около 29 тысяч человек. Таким образом, безвозвратные немецкие потери в Вяземско-Брянском сражении оказались ниже безвозвратных советских потерь в 29,5 раза, а общие — в 8,1 раза. Если почти всех пропавших без вести немцев в этом сражении отнести к погибшим (пленных немцев там почти не было), то соотношение по убитым будет 6:1.
В целом причинами поражения советских войск под Брянском и Вязьмой в октябре 1941 года стали: плохая подготовка оборонительных рубежей, из-за того что переход к обороне Западного, Брянского и Резервного фронтов был осуществлен с опозданием; слабая координация действий трех советских фронтов на западном направлении, фактически не имевших единого руководства; неправильное определение направлений главного удара немецких войск; запоздалое разрешение на отход; быстрая потеря управления войсками советскими командирами после прорыва фронта. Вина во всем этом лежит как на Ставке, так и на командовании фронтов.
Советские войска в октябре 1941 года на Московском направлении очень плохо управлялись. Здесь было три фронта, Западный, Резервный и Брянский, командующие которыми практически не координировали своих действий друг с другом. Не осуществляла такой жизненно необходимой координации и возглавляемая И. В. Сталиным Ставка. Еще хуже было то, что войска Западного и Резервного фронтов располагались чересполосно, причем большинство армий Резервного фронта, являясь вторым эшелоном Западного, командующему этим последним не подчинялись, что затруднило ведение оборонительных боев. Из-за недостатка средств радиосвязи и боевого опыта командующие армиями и фронтами больше полагались на проводную связь да на посылаемых в войска делегатов. Но в боевых условиях проводная связь часто рвалась, а делегаты не могли разыскать штабы, часто менявшие место дислокации из-за того, что противник прорвал фронт и приходилось быстро отступать.
Организация командования войсками, прикрывавшими Московское направление, также желало много лучшего. В составе трех фронтов имелось 16 армий, в подчинении которых, в свою очередь, находились 95 дивизий и 13 танковых бригад. На один армейский штаб в среднем приходилось семь с небольшим дивизий и около одной танковой бригады. Это было в полтора-два раза больше, чем в одном немецком армейском корпусе, насчитывавшем от трех до пяти дивизий. После катастрофических поражений первых месяцев войны корпусное звено в Красной армии было ликвидировано — якобы из-за недостатка опытных штабных кадров. Однако на самом деле функции корпусных штабов у нас стали выполнять штабы армий. Неслучайно количество немецких корпусных штабов было примерно равно количеству армейских штабов противостоявших им советских войск. Но на каждый советский штаб приходилось значительно большее число соединений, чем на каждый немецкий, а средств связи было меньше, что только увеличивало хаос.
В ходе Вяземского сражения командующие советскими фронтами, быстро потеряв связь с войсками, направились в те армии, которые, как они думали, подверглись главным ударам противника, оставив свои штабы на прежних местах дислокации. То же произошло и со многими командующими армиями. В результате войска получали противоречащие друг другу приказы и от командующих, и от их штабов, а также от Ставки. Параллельно командующие искали свои штабы, штабы — командующих, а Ставка — и тех и других.
Чисто теоретически, в условиях плохой связи и координации действий оборону вообще разумнее было бы строить в один эшелон. Ведь армии второго эшелона на практике не успели принять участия в отражении немецкого наступления и в своем большинстве погибли в окружении. А так, если бы плотность обороны за счет вторых эшелонов была бы увеличена, немцы потратили на прорыв больше времени и сил и значительной части советских войск, вероятно, удалось бы избежать окружения. Но ни Сталин, ни его генералы и маршалы не хотели признаться даже себе, что по уровню оперативно-тактического мастерства вермахт наголову превосходил тогда Красную армию и что для более успешной борьбы с ним надо было применять тактику слабейших против сильнейших.
Еще один давний грех советской системы, не изжитый и поныне, в полной мере проявился в ходе Вяземско-Брянского сражения. Это — стремление приукрасить действительность в донесениях по начальству и любой ценой оправдать собственные действия (или бездействие). Во времена Сталина неудача в такого рода казенной беллетристике грозила смертью. И, как следствие, в донесениях сначала приуменьшался масштаб немецкого прорыва, поскольку генералы еще рассчитывали контрударами восстановить положение и забывали сообщить в штаб фронта об оставленных городах и станциях. А командующие фронтами и Ставка запаздывали с принятием решения на отход. Потом, когда стал ясен масштаб немецких успехов, в советских донесениях, наоборот, силы противника значительно преувеличивались, чтобы оправдать собственные поражения. Все это затрудняло принятие правильных решений командующими фронтами и Ставкой. К тому же, опасаясь повторить судьбу генерала армии Д. Г. Павлова, расстрелянного вместе с группой генералов за провал на Западном фронте в начале войны, командующие неохотно отводили войска с неатакованных участков фронта, чем только облегчали немцам задачу создания гигантского котла.
Что касается судьбы окруженных под Вязьмой, то, возможно, оптимальным вариантом действий для окруженных было бы не прорываться немедленно, а занять круговую оборону и, получая снабжение по воздуху, ждать помощи извне, отвлекая на себя максимум неприятельских войск. Однако этот вариант можно рассматривать только теоретически. Советских генералов и командиров перед войной не учили вести круговую оборону, так как считалось, что Красная армия будет только наступать. Очень быстро в котлах были потеряны все аэродромы, и ни одна из окруженных группировок даже не пыталась создать долговременную оборону.
Из Вяземского «котла» удалось выйти 85 тысячам человек, а из Брянского — 23 тысячам. Приплюсуем к ним 98 тысяч военнослужащих из 29-й и 33-й армий, избежавших окружения, группы Ермакова и из 22-й армии, в которой была окружена только одна дивизия. Это было все, чем в тот момент располагало советское командование для защиты Москвы. Теперь надежда была только на свежие войска из Сибири и Дальнего Востока и некоторых других внутренних военных округов, спешно перебрасываемые к Можайской линии обороны.
13 октября Жуков, вступив в командование Западным фронтом, тут же издал грозный приказ, где были такие строки:
«В этот момент все как один от красноармейца до высшего командира должны доблестно и беззаветно бороться за свою Родину, за Москву!
Трусость и паника в этих условиях равносильны предательству и измене Родине.
В связи с этим приказываю:
1. Трусов и паникеров, бросающих поле боя, отходящих без разрешения с занимаемых позиций, бросающих оружие и технику, расстреливать на месте.
2. Военному трибуналу и прокурору фронта обеспечить выполнение настоящего приказа.
Товарищи красноармейцы, командиры и политработники, будьте мужественны и стойки.
Ни шагу назад! Вперед за Родину!»
В тот же день Жуков приказал Рокоссовскому включить в 16-ю армию Волоколамский укрепленный район. Штаб армии он предписал разместить в районе Язвище, а КП — в Волоколамске. Жуков приказал «войскам 16,5,43 и 49-й армий Западного фронта перейти к активной обороне на подготовленном рубеже Московским резервным фронтом с задачей не допустить прорыва противника через линию укреплений в восточном направлении», а также, «учитывая особо важное значение укрепрубежа, объявить всему личному составу до отделения включительно о категорическом запрещении отходить с рубежа. Все отошедшие без письменного приказа ВС фронта и армии подлежат расстрелу».
Но уже 19 октября Жукову пришлось подготовить и утвердить в Ставке план отвода войск с Можайской линии обороны.
В ночь на 16 октября, с половины первого до двух часов, у Жукова состоялся неприятный разговор с Рокоссовским:
«Рокоссовский. У аппарата Рокоссовский.
Жуков. У аппарата Жуков.
Первое. Что Вам известно о противнике, который утром прорвался и вышел в полосу 16-й армии?
Второе. В чьих руках ст. Волоколамск, где наши там и где противник?
Третье. Почему Вы не обеспечили проводку телефона с Вами?
Четвертое. Что делает 18-я дивизия для того, чтобы задержать продвижение противника?
Рокоссовский. Известно — прорвавшаяся у Руза танковая колонна головой проходила, а ее передовые части к исходу дня вышли на Покровское. В Руза — полк пехоты противника.
2. В районе ст. Волоколамск идет бой с группой прорвавшихся танков и автоматчиков противника. К исходу дня под давлением 29 мд и 2 тд, переходящей трижды в атаку при сильной бомбардировочной авиации противника, понеся большие потери, наши части отброшены к линии железных дорог.
Противником вводилось в бой с направления Осташево 125 танков, уничтожено и подбито 45 танков противника. Противник понес тяжелые потери. Бой был упорный и длился непрерывно с утра до исхода дня. На участке курсантского полка наступление противника было отбито. На направлении Спасс-Помазкино вклинившийся в нашу оборону батальон пехоты противника полностью уничтожен. Положение правого фланга и центра устойчивое. Левый фланг слаб и выдержать напора столь превосходящих сил противника не смог.
Организуем оборону рубежа Волоколамск, р. Лама. Усилить левый фланг нечем. Драться будем до последнего бойца.
В этом бою большие потери понесла наша артиллерия раздавленными и подбитыми орудиями и личным составом.
Беспокоюсь за шоссе Волоколамск на участках к востоку от Волоколамска на Ново-Петровское, ибо прикрыть этот участок у меня нечем. Предполагаю, что вся подвижная группа противника с утра будет обтекать Волоколамск с юго-востока с выходом на шоссе.
3. Телефон находится в ведении НКВД. В нашей просьбе ими нам отказано.
4. 18-я дивизия занимает участок Спас-Нудоль, Ново-Петровское, Ядренево. Один батальон, по вашему приказу, в район Онуфриево с задачей воспрепятствовать продвижению противника на Истра.
<…>
Жуков. Что Вы предполагаете сделать по ликвидации противника, вышедшего в район Покровское?
Рокоссовский. Товарищ командующий, по уничтожении сил противника, вышедшего в этот район и действующих на этом направлении, может быть брошена 28-я тбр. Она еще не прибыла в район Ново-Петровское, но командир бригады был в этом районе и получил приказ уточнить силы противника и в соответствии с этим их атаковать и уничтожить. В случае обнаружения крупных сил противника, действующих в районе Покровское, считаю более целесообразно дать ему бой на рубеже обороны 18-й сд, расстроить его огнем обороны и добить действиями танковой бригады, не выбрасывая танков вперед для самостоятельных действий вне взаимодействия со своими войсками.
Жуков.
1. Замысел противника ясен. Он стремится захватить Ново-Петровское, Истра.
2. Допускать подвижного противника с танками со слабой обороной дивизии двухполкового состава только что сформированной будет неправильно. Такую оборону он сумеет смять прежде, чем будет оказано противодействие.
3. В Ваше распоряжение дается 28-я тбр, которая уже свернута на Покровское.
4. 4-я танковая бригада, которая утром должна быть в районе Онуфриево, 27-я тбр, которая разгружается утром в Истра, четыре бронепоезда: два — для действия в районе ст. Волоколамск, два — на участке Ново-Петровское, с задачей уничтожить мелкие группы противника в районе Покровское и отбросить их на юг, в дальнейшем продвигаясь через Лысково на Руза.
4-й тбр через Онуфриево нанести удар по противнику в районе Старые Клемяницы и, взаимодействуя с 28-й тбр, наносить удар на Руза. Батальон в Онуфриево дать на усиление бригаде. Из района Орешки, Никольское, Коковино наносят удар части 133-й сд.
27-ю танковую бригаду после разгрузки сосредоточить в лесу в районе Жилино в качестве фронтового резерва, но если будет нужно, доложите — бросим и эту бригаду для того, чтобы ликвидировать Рузскую группировку противника.
Ст. Волоколамск, гор. Волоколамск под Вашу личную ответственность тов. Сталин запретил сдавать противнику и по этому вопросу Вам нужно через меня донести тов. Сталину, что Вы сделали для выполнения его приказа.
Не кажется ли Вам, что Ваш КП сейчас оказался не на месте и фронт Ваш посыпался быстрее?
Рокоссовский. Как раз КП оказался на месте, ибо с этого КП мы смогли следить и руководить действиями всех частей. Я лично весь день находился там, где требовала этого обстановка. Это не связано с действиями КП, который обязан обеспечить связь со всеми частями, находясь в таком месте, в котором его работа не прерывалась бы воздействием артиллерии, минометов и отдельных танков противника.
Тов. командующий, прошу уточнить, остаются ли в силе разгранлинии, установленные Вашим приказом от 21.10.41 № 00 358, и на кого возлагается операция по разгрому группировки противника, прорвавшейся из района Руза, так как этот район входит в полосу моего соседа слева?
Относительно 4-й тбр мне ничего не известно, где она находится — я не знаю. Руководить этой операцией для меня затруднительно, так как, из Ваших слов, я должен буду руководить операциями у Волоколамска.
Что касается этого пункта — я Вам уже докладывал, что будем драться до последнего бойца, но прошу учесть, что силы неравные, противник превосходит три раза в пехоте, плюс танковые соединения. Усилить это направление ничем не могу. Будем продолжать бой тем же составом, который участвовал сегодня, и сильно поредевшим.
Сейчас получил сообщение о выдвижении в сторону Волоколамска с запада 109, 101-й пд противника, это еще более усугубляет наше положение. (В действительности дивизии с номером 109 в вермахте вообще не было, а 101-я легкая пехотная дивизия хотя и существовала, но в октябре 1941 года действовала на Украине. — Б. С.)
Жуков. Вы напрасно теряете время. Десять раз докладываем, что неимоверные силы противника и ничтожные силы Вашей армии, — это не полагается командующему. Нам отлично известно и Правительству известно, что есть у Вас и что у противника. Вы исходите не из страха, который еще весьма сомнителен, а исходите из задачи и тех реальных сил, которые Вы имеете. Приказы Правительства и командования нужно выполнять без всяких предварительных оговорок.
Второе. Ваша граница с 5-й армией остается, как это указано в приказе, но противник выходит на Ваше Ново-Петровское, где развернута Ваша 18-я сд. Первые действия будут происходить на Вашей территории. Если будет успех, то противник, видимо, отойдет на Руза на территорию Вашего соседа. Для преемственности обстановки и для увязки взаимодействия от 5 А, откуда идет 4-я танковая бригада, послан вместе с бригадой заместитель командующего 5-й армией генерал-лейтенант Богданов.
Поскольку это дело происходит на стыке, тут требуется организация взаимодействия. От фронта будет выслан, очевидно, Маландин, который будет к рассвету в Ново-Петровское. Не плохо было бы за счет правого фланга 18-й дивизии усилить поддержку 28-й танковой бригады со стороны Ново-Петровское на Покровское.
Все ли ясно?
Рокоссовский. Все ясно.
Жуков. Ведите разведку и с раннего утра систематически докладывайте. Телефон прикажите немедленно поставить, и Вы напрасно сдаетесь НКВД. Командуем мы, а не НКВД. Вы должны были доложить мне немедля. Донесите срочно, кто конкретно отказался поставить телефон.
Рокоссовский. Есть, тов. командующий. Доношу, что приказание двухкратное не выполнили они.
Жуков. Сейчас получил данные: 28-я бригада сосредоточилась в Ново-Петровское, где после заправки спустится на Покровское. Берите в свои руки. Все.
Рокоссовский. Есть».
Вероятно, ссылка на НКВД потребовалась для оправдания отсутствия телефонной связи со штабом Западного фронта — чтобы начальство не докучало лишний раз.
Волоколамск считался одним из ключевых пунктов советской обороны на пути к Москве, Ставка и лично Сталин придавали его удержанию особое значение. Рокоссовский и его комдивы делали все, чтобы удержать город.
Член военного совета 16-й армии А. А. Лобачев вспоминал, как протекали бои за Волоколамск: «По плану, предложенному В. И. Казаковым, наша армия перехватывала Волоколамское шоссе двумя противотанковыми районами. Первый из них опирался на Спас-Рюховское, второй был оборудован у станции Волоколамск. На переднем крае, а также на танкоопасных направлениях в глубине обороны создавались противотанковые опорные пункты с несколькими орудиями ПТО. В ходе боя предполагалось маневрировать взрывными противотанковыми заграждениями. С этой целью создавались истребительные отряды, включавшие взвод саперов. Каждый такой отряд имел 100–105 противотанковых мин, бутылки с горючей смесью и гранаты. Саперы действовали героически…
Полк И. В. Копрова, приняв удар огромной силы, оказался в очень сложном положении. Часть его подразделений, подобно роте Маслова, еще держалась в опорных пунктах, другие же вели бои. Бойцы поджигали танки, пропуская их через боевые порядки, и тут же уничтожали немецкую пехоту. В район прорыва на Княжево — Игнатково несколькими эшелонами ринулось около ста танков и два батальона автоматчиков.
Танки ворвались в Игнатково, где был штаб 1075-го полка. Начальник штаба капитан Манаенков возглавил бой за деревню, подорвал гранатами два танка и, укрывшись с бойцами в сарае, отбивался до последнего патрона. Гитлеровцы подожгли сарай. Никто из него не вышел с поднятыми руками».
По свидетельству Лобачева, Рокоссовский находился в 316-й дивизии, на которую пришелся главный удар, чтобы при необходимости подкрепить ее чем можно:
«Командарм находился на НП у генерала Панфилова. Комдив только что отдал приказ остаткам двух батальонов полка отойти на северный берег Рузы и закрепиться в траншеях, откопанных учебным батальоном. Этот батальон — единственный резерв комдива — побывал в тяжелом бою за Осташево. Часть деревни уже захватили немецкие танкисты. Командир батальона капитан Лысенко сам повел одну из рот своего учебного батальона в контратаку. Но разве могли бойцы, вооруженные бутылками с горючей смесью, справиться с несколькими десятками танков? Капитан погиб смертью героя. Рокоссовский приказал немедленно двинуть в Спас-Рюховское 289-й противотанковый полк. Уцелевшие бойцы 296-го полка по его распоряжению были отведены в Становище.
Туда же Панфилов направил выходивший с левого фланга второй стрелковый батальон Решетникова.
— Этими силами вы не удержите Становище, — сказал Рокоссовский. — А его надо во что бы то ни стало удержать…
— Люди отдохнут за ночь. Больше у меня, товарищ командующий, ничего нет. Направлю туда всех, кто уцелел из учбата…
Не взяв Спас-Рюховское, противник пробивался в обход. 289-й полк отвели на новые позиции. В неравный бой против танков вступил теперь 290-й артполк в Рюховском. К исходу дня оба противотанковых полка, теснимые врагом, встали близ станции Волоколамск и держались здесь до ночи. Эти полки первыми среди артиллерийских частей Советской Армии удостоились почетного звания гвардейских.
Ночью Рокоссовский приказал 316-й дивизии отойти на восточный берег Ламы. Здесь вместе с 690-м полком панфиловцы еще в течение двух суток сдерживали превосходящие силы вражеских войск. Боевые действия продолжались вплоть до 27 октября. В этот день, после сильной авиационной и артиллерийско-минометной подготовки, противнику удалось прорвать оборону 690-го полка и к 16 часам захватить Волоколамск».
Рокоссовский требовал от командира 316-й дивизии И. В. Панфилова удержать Волоколамск, но силы были неравны. Командарм и член военного совета много времени проводили в 316-й дивизии, стараясь помочь Панфилову организовать оборону.
В докладе начальника артиллерии 16-й армии В. И. Казакова о действиях противотанковой артиллерии на Волоколамском направлении, составленном в конце октября, отмечалось:
«В период с 15.10 по 22.10 противник, предпринимая неоднократные танковые, а затем пехотные с танками атаки, прорвал левый фланг обороны 16 армии (а вернее, оттеснил в силу малочисленности нашей пехоты, занимающей оборону… в одну линию ротных опорных пунктов без вторых эшелонов и резервов) на участке Бабошино, свх. Болычев, потеряв более 80 танков и большое количество пехоты, овладел рубежом Кузьминское, Чертаново, Милованье. В результате боев наши пехотные части (1075 сп и подразделения левого фланга 1073 сп) были рассеяны. С 22 по 24.10.41 г. в результате больших потерь в танках и пехоте на этом участке противник наступление прекратил…
В 10.30 25.10 боевые порядки 296 артиллерийского полка одновременно с направлений Дубосеково, Спас-Рюховское, Ивлево подверглись атаке противника силою до 80 танков и до одного пехотного полка. Полк открыл организованный артиллерийский огонь как по танкам, так и по пехоте противника. В результате огня уничтожены 16 танков и до 2-х рот пехоты. Прорвав незначительные силы пехоты, находившейся на этом участке, танки и пехота противника вышли непосредственно на огневые позиции батарей. Личный состав орудий стал нести большие потери от автоматического и пехотного огня противника. 6 орудий полка… были раздавлены танками и уничтожены их огнем. Видя бесполезность пребывания на этом рубеже, командир полка отдал приказ о выводе материальной части на южную окраину ст. Волоколамск, где и перейти к обороне…
Из действий артиллерии можно сделать следующие выводы:
1) Артиллерия совершенно не имела потерь от танков и имела совершенно незначительные потери от авиации противника (несмотря на интенсивную бомбардировку — 25 самолетов) как в личном составе, так и в материальной части до тех пор, пока не понесла тяжелых потерь от пехоты и автоматчиков противника, зашедших на фланги и в тыл боевых порядков артиллерии.
2) При нормальном наличии нашей пехоты для прикрытия орудий артиллерия не имела бы таких тяжелых потерь, а противник имел бы большие потери в танках и пехоте, так как при этих условиях артиллеристам не пришлось бы раздваивать своего внимания для отражения наступающей за танками пехоты, т. е. вести огонь шрапнелью на картечь.
3) Пехотные подразделения в силу их малочисленности не могли обеспечить фронт, фланги и даже тыл боевых порядков артиллерии. Только смелость личного состава 3-й батареи 768 ап ПТО и правильное решение командира и комиссара батареи обеспечили вывод материальной части и личного состава из создавшейся тяжелой обстановки для этой батареи».
При объективном анализе процитированных документов становится ясно, что никакой вины Рокоссовского в сдаче Волоколамска нет. Решающую роль сыграли абсолютное превосходство немцев в танках (их в тот момент в армии Рокоссовского вообще не было) и господство люфтваффе в воздухе. Предложение штаба Западного фронта начать уличные бои в Волоколамске силами местных рабочих, военному делу необученных, Рокоссовский, слава богу, претворять в жизнь не стал. Это привело бы лишь к напрасным жертвам среди гражданского населения, но не предотвратило бы падения города. Фронт 16-й армии был слишком широк для того количества пехоты и артиллерии, которое входило в ее состав. Даже при концентрации основной массы артиллерии на наиболее танкоопасных направлениях нельзя было гарантировать надежную противотанковую оборону. К тому же для прикрытия артиллерии не хватало пехоты. Резервов у Рокоссовского не было, а предложение создать их за счет кавгруппы Л. М. Доватора было слишком рискованным: кавалеристам, имевшим мало артиллерии, было трудно сражаться с танками.
Несправедливы и упреки И. В. Панфилову в том, что он поставил менее стойкий 690-й полк на направлении главного удара противника. Просто немцы, обладая лучшей маневренностью и господством в воздухе, смогли нащупать слабейшее место в обороне и осуществить там прорыв. То, как это происходило, хорошо показано в мемуарах Лобачева.
Главным было то, что армия Рокоссовского две недели сдерживала врага, резко замедлив его продвижение, и тем выиграла время для создания новых оборонительных линий и подхода резервов.
Сам Рокоссовский так описывал октябрьские бои за Волоколамск:
«Утром 16 октября противник нанес удар танковыми и моторизованными соединениями на левом фланге нашей армии — как раз там, где мы предполагали и где с особенной тщательностью готовились его встретить.
Только на этом участке враг сосредоточил четыре дивизии — две пехотные и две танковые. Главный удар пришелся по 316-й дивизии Панфилова, передний край которой проходил в 12–15 километрах от Волоколамского шоссе».
При этом маршал отмечал:
«На севере противник, продолжая наступление, 14 октября овладел Калинином, оттеснил правофланговые части 30-й армии, глубоко продвинулся на восток вдоль северного берега Московского моря… Фашистам удалось значительно потеснить и правый фланг другого нашего соседа — 5-й армии. Противник овладел Можайском и Рузой, продвинулся к востоку непосредственно на участке, примыкавшем к нашей полосе обороны, и обошел Волоколамск с юга.
В это же время после нескольких дней упорных боев отошел к востоку от рубежа реки Лама курсантский полк, оборонявшийся севернее Волоколамска. Значит, и с этой стороны врагу удалось занять нависающее положение. И наконец 27 октября, введя крупные силы танков и пехоты при поддержке артиллерии и авиации, противник овладел Волоколамском. Но попытка врага перехватить шоссе восточнее города, идущее на Истру, была отражена решительными и умелыми действиями вовремя прибывшей и изготовившейся к бою кавалерийской дивизии генерала Плиева с приданной ей артиллерией».
Ночью 30 октября Жуков специальной директивой отменил приказ Рокоссовского о придании стрелковым дивизиям танковых бригад. В директиве утверждалось:
«1. Придачей 316, 18 сд танковых бригад Вы лишились единственного средства маневра, и стрелковые дивизии очень быстро растреплют танковые бригады, а потому Ваш приказ о придаче дивизиям танкбригад отменить немедля и держать 4 тбр за обороной 316 сд по шоссе Волоколамск, Ново-Петровское, 28 тбр держать против Скирманово, усилив ее стрелковыми и противотанковыми средствами.
2126 сд 30.10 подтянуть на рубеж Укино, Новое Елгозино, Парфенькино, Стешино, Аксениха, где и расположить ее в обороне, глубже закопав в землю и усилив оборону инженерными и противотанковыми средствами.
3. Атаки и контратаки, впредь до создания упорной обороны… не проводить. Танковые бригады использовать только в засадах».
Между тем решение Рокоссовского использовать танковые бригады в качестве непосредственной поддержки пехоты в принципе было правильным. Вероятно, опыт первых месяцев Великой Отечественной войны, в том числе боев его механизированного корпуса на Украине, убедил Константина Константиновича в том, что массированное применение советских танков против немцев вело только к напрасным потерям, особенно в условиях господства неприятельской авиации в воздухе и превосходстве немцев в подготовке танковых экипажей и командиров. Использование же танков рассредоточенно, для непосредственной поддержки пехоты, уменьшило бы советские потери в бронетехнике, во многом свело бы на нет немецкое преимущество в подготовке танкистов и умении организовать танковый бой, а также уменьшило бы значение господства люфтваффе над полем боя. Но Жуков на Халхин-Голе добился успеха именно благодаря массированному использованию танков и теперь надеялся с помощью той же тактики достичь успеха в борьбе с немцами. Однако против германской армии, обладавшей большим количеством танков и противотанковых средств, массовое применение танков себя не оправдывало — в немалой степени потому, что Жуков предлагал использовать танковые бригады в отрыве от стрелковых дивизий, а это делало танки уязвимыми для германских противотанковых средств.
В конце октября немцы овладели Можайской линией обороны. Дальнейшее продвижение остановили распутица и упорное сопротивление советских войск. Вот как виделись эти события с немецкой стороны. 14 октября 1941 года, в день, когда Рокоссовский со штабом 16-й армии прибыл в Волоколамск, командующий группой армий «Центр» генерал-фельдмаршал Федор фон Бок записал в дневнике:
«Сегодня утром пришла новая директива от Верховного командования сухопутных сил. Она не содержит ничего нового, за исключением одного пункта: Верховное командование сухопутных сил, которое носится с идеей захвата Воронежа, предложило рассмотреть идею захвата города силами правого крыла группы армий. Кроме того, группа армий получила приказ сконцентрировать все силы 9-й армии, за исключением 3-й танковой группы, по линии Калинин — Старица — Торжок и готовиться к движению в северном направлении через Вышний Волочек с целью уничтожения русских войск, противостоящих южному крылу группы армий „Север“. Я сообщил Векману (начальнику штаба 9-й армии. — Б. С.) о драматических изменениях, которые должны претерпеть его планы, а также о причинах, побудивших Верховное командование сухопутных сил их изменить. Подобно тому, как это было после Смоленска, группу армий обрекают на распыление сил и наступление в нескольких разных направлениях, ослабляя тем самым ее наступление на направлении главного удара».
Бок понимал, что подобное распыление сил в условиях, когда Красная армия еще отнюдь не добита, грозит конечным поражением. Он считал, что целесообразным было бы сосредоточить все силы для скорейшего захвата Москвы, но вынужден был подчиниться Гитлеру, без одобрения которого Браухич бы не посмел издать соответствующую директиву. Тем не менее Боку удалось в течение последующих нескольких дней убедить главнокомандующего сухопутными войсками генерал-фельдмаршала Браухича, что его войска должны сперва разделаться с московской группировкой советских войск, а только потом повернуть к Воронежу и Вышнему Волочку. 22 октября он записал в дневнике: «Браухич снова перевел разговор на Воронеж. Мне предлагалось ответить на вопрос, целесообразно ли посылать в направлении Воронежа южный корпус группы Гудериана. Я дал на этот вопрос письменный ответ, заявив, что наступление 2-й танковой армии на Тулу представляет для меня большую важность и что мне нужна 2-я армия целиком, особенно учитывая то обстоятельство, что боевые возможности танковых и моторизованных дивизий многократно снизились и не превышают боевых возможностей полков. Под конец я заметил, что на востоке от Курска части корпуса обязательно увязнут в грязи — точно так, как они в настоящее время купаются в грязи на западе от этого города».
30 октября Верховное командование сухопутных войск (ОКХ) окончательно отказалось от идеи окружения войск советского Северо-Западного фронта. Теперь северное крыло группы армий «Центр» наступало в обход Москвы. Оно даже было усилено одной дивизией из группы армий «Север». В этот день Бок записал в дневнике: «Единственное отличие между устными распоряжениями от 28 октября и полученными нами сегодня директивами заключается в том, что теперь вся 4-я танковая группа должна наступать в северо-восточном направлении вместе с 3-й танковой группой, обходя Москву с севера, и что 253-я дивизия должна быть передвинута с правого крыла 16-й армии в сектор 9-й армии». При этом он повторил: «Инфильтрация противника в разрыве между 4-й и 9-й армиями усиливается. Это источник моих самых больших беспокойств в настоящее время». На этом направлении действовала армия Рокоссовского.
19 октября фон Бок записал в дневнике:
«Войска группы армий постепенно начинают застревать в грязи и болотах. 3-я танковая группа почти не получает горючего». В тот же день генерал-фельдмаршал решил наступать на Москву через Волоколамск, в связи с чем записал в дневнике: «Чтобы как-то обеспечить и поддержать продвижение войск в общем направлении на Москву, я приказал очистить дорогу, ведущую с юга к Калинину, и использовать ее для переброски корпуса с правого крыла 9-й армии к Волоколамску с целью позднейшего присоединения его к 4-й армии».
25 октября Бок впервые отметил усиление сопротивления со стороны войск Рокоссовского:
«Перед фронтом 4-й армии сопротивление противника усиливается. Русские подтянули свежие силы из Сибири и с Кавказа и начали контрнаступление по обе стороны от дороги, которая ведет к юго-западу от Москвы. Южная половина 4-й армии, большая часть артиллерии которой застряла в грязи и к фронту не подошла, была вынуждена перейти к обороне. На северном крыле армии левый фланг танковой группы в кооперации с 5-м корпусом медленно продвигается к Волоколамску. Чтобы скоординировать действия войск в этом секторе, я передал 5-й корпус в подчинение 4-й армии. Под Калинином продолжаются мощные атаки русских». 16-й советской армии приходилось отражать атаки 5-го армейского корпуса и частей танковой группы.
27 октября Бок с удовлетворением отметил: «На северном крыле (4-й армии. — Б. С.) доблестный 5-й корпус захватил Волоколамск». Но на этом успехи на этом направлении и закончились. Немецкое наступление остановилось из-за распутицы и возросшего сопротивления советских войск. На следующий день в дневнике фон Бока появилась запись: «4-я армия получила указание готовиться к сильным заморозкам, чтобы иметь возможность не теряя зря времени атаковать даже при таких условиях в северном и южном направлениях от магистрального шоссе. В дальнейшем ей предлагается развернуть свое северное крыло и атаковать в направлении Клина». Генерал-фельдмаршала беспокоило то, что разрыв между 5-м корпусом у Волоколамска и немецкими войсками в районе Калинина превышал 70 километров. Однако ликвидировать этот разрыв было невозможно. 29 октября Бок зафиксировал «мощные атаки русских в районе московского шоссе». И на следующий день добавил: «Инфильтрация противника в разрыве между 4-й и 9-й армиями усиливается. Это источник моих самых больших беспокойств в настоящее время».
Практически из-за распутицы немецкое наступление остановилось уже 31 октября. В этот день Бок признал, что «до начала серьезных заморозков о наступлении не может быть и речи». Еще генерал-фельдмаршал отметил 31 октября: «Наши потери растут. В зоне ответственности группы армий более двадцати батальонов находятся под командой лейтенантов». Немцы продолжали лишь атаки местного значения, но и они сталкивались с возросшим сопротивлением советских войск. 2 ноября Бок отметил возросшее сопротивление в районе Волоколамского шоссе: «Локальная атака частей 4-й армии вдоль магистрального шоссе встретила ожесточенное сопротивление».
Командующий Западным фронтом Жуков не останавливался перед самыми суровыми мерами, чтобы не допустить отхода войск с занимаемых позиций. Так, 3 ноября, уже после того, как немецкое наступление на Москву было остановлено, он издал приказ о расстреле перед строем командира и комиссара 133-й стрелковой дивизии подполковника А. Г. Герасимова и бригадного комиссара Г. Ф. Шабалова за сдачу без приказа Рузы. В тот же день Жуков приказал Рокоссовскому использовать кавгруппу генерала Л. М. Доватора для предотвращения окружения правофланговой группировки 16-й армии. Рокоссовскому предписывалось «срочно закрыть дорогу на Покровское и сосредоточить группу Доватора для действий в стыке между 316 сд и Ново-Петровской группировкой». Конники Доватора должны были «выдвинуться на юг и активными действиями противодействовать развитию действий противника» между Волоколамском и Ново-Петровским.
Морозы, наступившие во вторую неделю ноября, частично нейтрализовали последствия распутицы. Немецкое командование стало готовиться в середине ноября возобновить генеральное наступление на Москву. Но Бок теперь не слишком верил, что в ходе предстоящего наступления удастся захватить советскую столицу. 11 ноября, за пять дней до его начала, он записал в дневнике:
«Это наступление ни в коем случае не станет шедевром стратегического искусства, поскольку передвижения войск до самого последнего времени были практически сведены к нулю из-за непролазной грязи, а через некоторое время они станут невозможными из-за снегопадов. При таких условиях нам могут помочь только сосредоточенные атаки в направлении наиболее тактически выгодных пунктов. И с этими атаками нельзя затягивать, так как я опасаюсь, что погодные условия снова могут помешать нашим планам. Как только выпадет глубокий снег, все передвижения закончатся».
Кое-как немцам все-таки удалось подготовить наступление к 16 ноября, но проводилось оно, что называется, на последнем дыхании. 11 ноября Бок отметил: «Для 9-й армии: дата наступления 15 ноября. Задача: выход к Ламе и Волжскому водохранилищу. Если атака будет развиваться успешно, задача номер два — выход на линию Теряево — Клин — Завидово. 5-й корпус получил приказ захватить господствующие высоты под Теряевом, как только 9-я армия начнет атаковать через Ламу». Советское командование попыталось упредить противника.
В составе 16-й армии Рокоссовского в тот момент насчитывалось четыре стрелковые дивизии, шесть кавдивизий, четыре танковые бригады и одна танковая дивизия. Численность армии составляла примерно 50 тысяч бойцов, они располагали 287 полевыми и 180 противотанковыми орудиями, 300 минометами и 150 танками на фронте в 70 километров. Противостоявшая ей немецкая группировка насчитывала, по оценкам советского Генштаба, 44 тысячи бойцов, 350 полевых и 280 противотанковых орудий, 400 минометов и 400 танков. Против армии Рокоссовского действовала 4-я танковая группа генерал-полковника Эриха Гёпнера в составе 2, 5, 10 и 11-й танковых дивизий, 106-й и 35-й пехотных дивизий, а также моторизованной дивизии СС «Рейх». 2-я танковая и 106-я пехотная дивизии должны были наступать на Солнечногорск с обходом Истринского водохранилища с севера. 5, 10 и 11-я танковые дивизии и дивизия СС «Рейх» составляли ударную группировку, наносившую удар из района Волоколамска на Солнечногорск и Истру.
15 ноября немцы потеснили соседа Рокоссовского справа — 30-ю армию Калининского фронта. В образовавшийся разрыв между 30-й и 16-й армиями для предотвращения прорыва пришлось ввести кавалерийские части. Тем временем Жуков приказал Рокоссовскому ударить во фланг и тыл Волоколамской группировке противника, чтобы сорвать ожидавшееся немецкое наступление из района Волоколамска.
Константин Константинович вспоминал:
«В конце октября и начале ноября немцы захватили у нас на левом фланге несколько населенных пунктов, в том числе и Скирманово. Гитлеровцы нависли с юга над магистралью Волоколамск — Истра. Они не только простреливали ее артиллерийским огнем, но и могли в любое время перехватить и выйти в тыл основной группировке нашей армии на этом направлении.
Обязательно нужно было изгнать противника из Скирманово и заблаговременно ликвидировать угрозу. Решение этой задачи выпало на долю 50-й кавалерийской дивизии генерала И. А. Плиева, 18-й стрелковой дивизии полковника П. Н. Чернышева и танковой бригады М. Е. Катукова, недавно прибывшей к нам. Привлекли также несколько артиллерийских частей и дивизионов гвардейских минометов.
Риск был в том, что мы решились на это дело в предвидении начала вражеского наступления. Как говорится, нужда заставила. Но в этом были и определенные преимущества: немецкое командование вряд ли могло предположить, что мы рискнем…
Бои за Скирманово — с 11 по 14 ноября — прошли очень удачно. Артиллеристам, минометчикам и „катюшам“ удалось нанести фашистам большой урон, а дружные атаки пехоты, поддержанные танками, довершили дело. Большую пользу принесла, во-первых, сильная группа автоматчиков-ополченцев, пробравшаяся ночью перед атакой в расположение противника, а во-вторых, выдвинувшиеся во фланг и почти в тыл гитлеровцам кавалеристы такого боевого генерала, как Плиев. Правда, герои конники сами попали в трудное положение, поскольку после завершения операции им пришлось с боем пробиваться назад. Но сражаться в тылу врага им было не впервой, и свое дело они выполнили с честью.
Разгром немецко-фашистских войск, занимавших Скирманово и другие селения, был полный. 10-я немецкая танковая дивизия, предназначавшаяся для перехвата Волоколамского шоссе, с большими потерями откатилась далеко назад. На поле боя враг оставил до пятидесяти подбитых и сожженных танков, много орудий, вплоть до 150-миллиметровых пушек, минометы, сотни автомашин».
Перед началом последнего немецкого наступления на Москву в состав 16-й армии, по словам Рокоссовского, входили «прибывшие из Средней Азии 17, 20, 24 и 44-я кавалерийские дивизии (в каждой 3 тысячи человек)», которые составили второй эшелон обороны. При этом «лошади оказались не перекованными к зиме, а в Подмосковье грунт уже замерз, на заболоченных местах появился лед, и это затрудняло передвижение конницы. Бойцы и командиры дивизий еще не имели навыков действий на пересеченной и лесисто-болотистой местности». Кроме того, в состав армии вошла прибывшая из Сибири 78-я стрелковая дивизия полковника Афанасия Павлантьевича Белобородова. По воспоминаниям Белобородова, Рокоссовский говорил ему: «Выбить у немца танки — главная наша задача». И еще Константин Константинович говорил: «Твой резерв — это твой маневр. Не торопись лишать себя маневра».
Тут как раз пришлось наносить контрудар. Рокоссовский вспоминал:
«Неожиданно был получен приказ командующего Западным фронтом — нанести удар из района севернее Волоколамска по волоколамской группировке противника. Срок подготовки определялся одной ночью. Признаться, мне было непонятно, чем руководствовался командующий, отдавая такой приказ. Сил мы могли выделить немного, времени на подготовку не отводилось, враг сам готов был двинуться на нас. Моя просьба хотя бы продлить срок подготовки не была принята во внимание.
Как и следовало ожидать, частный контрудар, начатый 16 ноября по приказу фронта, принес мало пользы. На первых порах, пользуясь неожиданностью, нам удалось даже вклиниться километра на три в расположение немецких войск. Но в это время они начали наступление на всем фронте армии. Нашим выдвинувшимся вперед частям пришлось поспешно возвращаться. Особенно тяжело было конной группе Л. М. Доватора. Враг наседал на нее со всех сторон. Лишь благодаря своей подвижности и смекалке командира конники вырвались и избежали полного окружения.
Еще готовясь к этой операции, мы перенесли командный пункт армии в Теряеву Слободу. Немецкая авиация нас здесь основательно побомбила. Сильно пострадали оперативный и разведывательный отделы».
На самом деле войска 16-й армии начали контрнаступление еще 15 ноября, но потерпели неудачу. В тот день Рокоссовский бросил в атаку 58-ю танковую дивизию, только что прибывшую с Дальнего Востока и не успевшую провести разведку местности и расположения противника. Наступать пришлось по болоту, много танков завязло, вышло из строя, остальные были расстреляны с замаскированных артиллерийских позиций. В результате дивизия безвозвратно потеряла 157 танков из 198 и 1731 человека убитыми и ранеными — треть личного состава. Рокоссовский во всем обвинил командира дивизии полковника Котлярова, который, не выдержав, застрелился, оставив предсмертную записку своему заместителю: «Общая дезорганизация и потеря управления. Виновны высшие штабы. Не хочу нести ответственность за блядство. Отходите, Ямуга, за противотанковое препятствие. Спасайте Москву. Впереди без перспектив». В мемуарах Рокоссовский лишь мимоходом упомянул: «Получили мы… 58-ю танковую дивизию почти совсем без боевой техники». Но прибыла-то дивизия с двумя сотнями танков, а вот после своей первой и последней атаки, предпринятой по опрометчивому приказу командарма, действительно осталась без техники.
Проведенная тогда же атака двух кавалерийских дивизий, 17-й и 44-й, на успевшие окопаться немецкую пехоту и танки окончилась еще трагичнее. Сохранилось описание этого боя в журнале боевых действий немецкой 4-й танковой группы: «…Не верилось, что противник намерен атаковать нас на этом широком поле, предназначенном разве что для парадов… Но вот три шеренги всадников двинулись на нас. По освещенному зимним солнцем пространству неслись в атаку всадники с блестящими клинками, пригнувшись к шеям лошадей… Первые снаряды разорвались в гуще атакующих… Вскоре страшное черное облако повисло над ними. В воздух взлетают разорванные на куски люди и лошади… Трудно разобрать, где всадники, где кони… В этом аду носились обезумевшие лошади. Немногие уцелевшие всадники были добиты огнем артиллерии и пулеметов…»
Немцы не верили, что атаку повторят, но ошиблись. Опять предоставлю слово историографу 4-й танковой группы: «И вот из леса несется в атаку вторая волна всадников. Невозможно представить себе, что после гибели первых эскадронов кошмарное представление повторится вновь… Однако местность уже пристреляна, и гибель второй волны конницы произошла еще быстрее, чем первой». Эту атаку 17 ноября отметил в своем дневнике и фон Бок: «Отчаянная атака трех сибирских кавалерийских полков в секторе 5-го корпуса была отражена с большими потерями для русских».
В результате 44-я дивизия погибла почти полностью, а 17-я потеряла три четверти личного состава. Несколько дней спустя, уже на фронте другой армии, 17-я дивизия отошла без приказа, не выдержав натиска противника (а как она могла обороняться после того сокрушительного разгрома?). Командира и комиссара дивизии предали суду. Опять нашлись стрелочники! Характерно, что Константин Константинович никого не судил за неудачный контрудар. Опытный кавалерист Рокоссовский хорошо знал, что посылать кавалеристов в атаку в конном строю на открытой местности на укрепившегося противника — значит обрекать их на верную гибель. Тем более сам же отметил в мемуарах, что лошади не были перекованы к зиме, а кавалеристы не имели навыка действий на лесисто-болотистой местности. Конечно, на него давил Жуков, но все-таки и вина Константина Константиновича тут была.
16-я армия начала наступление в 10 часов утра 16 ноября на своем правом фланге. Но и немецкое командование одновременно повело наступление на левофланговые соединения армии Рокоссовского силами 5-й танковой дивизии. Немецкий удар пришелся встык между 316-й стрелковой дивизией и кавгруппой Доватора. Германская сторона, в отличие от дивизий Рокоссовского, имела серьезный успех. Именно тогда немцам удалось нанести поражение дивизии И. В. Панфилова у разъезда Дубосеково.
16 ноября Бок указал в дневнике, что «9-я армия доложила, что атаковавший сегодня 56-й корпус продвинулся вплоть до Ламы». Знаменитый бой 28 гвардейцев-панфиловцев у разъезда Дубосеково, в котором они будто бы уничтожили 18 немецких танков, немцы просто не заметили ни в этот, ни в последующие дни. В действительности 16 ноября оборонявшаяся у Дубосекова 4-я рота 1075-го стрелкового полка, насчитывавшая 120–140 бойцов, была практически полностью уничтожена, успев повредить не более 5–6 вражеских танков, а 1075-й был разбит и, потеряв 400 человек убитыми, 600 человек пропавшими без вести и 100 человек ранеными, отступил в беспорядке. От 4-й роты уцелело 20–25 человек во главе с командиром капитаном Гундиловичем (он погибнет полгода спустя). Ни Панфилов, ни Рокоссовский ничего о подвиге 28 героев-панфиловцев в своих донесениях не писали. Этот случай выдумали газетчики, а затем он обрел статус факта; были даже наугад выбраны 28 фамилий бойцов 1075-го полка, которым и присвоили посмертно звания Героев Советского Союза. Этот газетный миф был повторен и в вышедшем в 1943 году под грифом «секретно» описании Московской битвы, выполненном в советском Генштабе. Впоследствии выяснилось, что некоторые из них никогда не участвовали в бою 16 ноября 1941 года у разъезда Дубосеково, а другие уцелели, попали в плен и даже успели послужить в немецкой полиции или «добровольными помощниками» в вермахте. Но это уже совсем другая история, далеко не героическая.
Как раз 16 ноября Жуков и Булганин ходатайствовали перед Ставкой о преобразовании 316-й стрелковой дивизии в гвардейскую и награждении ее орденом Красного Знамени за успешные бои 20–27 октября под Волоколамском, в которых бойцы Панфилова будто бы уничтожили до 80 танков противника и несколько батальонов пехоты. Поэтому докладывать о неудачном бое частей дивизии в тот же день, 16 ноября, было бы не с руки. Вдобавок сам Панфилов через день погиб, и связывать его имя с поражением было неудобно, тем более что оно было тут же присвоено 8-й гвардейской дивизии.
Все последующие дни 16-я армия Рокоссовского с боями отступала. Военный совет фронта 21 ноября в своей директиве, оценивая создавшуюся особо серьезную обстановку, характеризовал ее следующим образом:
«Борьба за подступы к Москве за последние шесть дней приняла решающий характер. Противник шесть дней напрягает последние усилия, собрав резервы, и ведет наступление на фронте 30, 16, 5 и 50-й армий. Опыт борьбы за шесть дней показывает, что войска понимают решающее значение происходящих ожесточенных сражений. Об этом говорит героическое сопротивление, переходящее в ожесточенные контратаки доблестно дерущихся 50-й и 53-й кавалерийских дивизий, 8-й гвардейской и 413-й стрелковых дивизий, 1-й гвардейской, 27-й и 28-й танковых бригад и других частей и соединений. Однако имели место факты нарушения отдельными командирами известного приказа о категорическом, под страхом немедленного расстрела, запрещения самовольного отхода с занимаемых позиций. Такой позорный факт допустили командиры и комиссары из 24-й кавалерийской дивизии. Теперь, когда борьба за Москву вступила в решающую стадию, самовольное оставление позиций равносильно предательству и измене Родине…»
Уже в тот день фон Бок всерьез засомневался в том, что его войскам удастся взять Москву. В этот день он записал в дневнике:
«В целом атака несколько жидковата, и ей явно не хватает глубины. Исходя из числа задействованных в ней дивизий в чисто теоретическом аспекте, соотношение сил сейчас ничуть не менее благоприятное, нежели это бывало прежде. Но на практике, принимая во внимание резкое падение боеспособности войск — в некоторых ротах осталось лишь по 20–30 человек, — тяжелые потери среди строевых офицеров, а также чрезмерную растянутость частей по фронту и наступающие холода, перед нами предстает совсем другая картина. Тем не менее мы, несмотря ни на что, все еще в состоянии отрезать и окружить несколько дивизий противника на западе от Истринского водохранилища. Сомнительно, однако, чтобы нам удалось продвинуться дальше. Противник, что естественно, будет стягивать все, чем он еще располагает, к Москве. Однако мои войска к сосредоточенным мощным атакам в настоящее время неспособны».
23 ноября начальник штаба Западного фронта Н. Д. Соколовский приказал штабу 16-й армии организовать контрудар группы Доватора по тылам противника, действующего против Солнечногорска. В ночь на 24 ноября Клин был занят немцами. Часть оборонявших его войск 30-й армии попало в окружение. Бывший шофер Рокоссовского Сергей Иванович Мозжухин вспоминал: «В ноябре 1941 г. мы вырвались на машине из горящего Клина, в который уже вошли фашистские танки. Всякое было. Я знал одно: что бы ни случилось, надо держать машину в исправности и любой ценой оберегать командарма. Сколько раз мы уходили от смерти! Ночевали в машине — он сзади, я — спереди».
24 ноября Бок отметил в дневнике: «46-й танковый корпус достиг Истринского водохранилища. На юге от Солнечногорска противник оказывает ожесточенное сопротивление». 126-я стрелковая дивизия, остатки курсантского полка, 25-я и 31 — я танковые бригады сумели вырваться из окружения. Ведя ожесточенные бои в течение 25 и 26 ноября с 106-й пехотной и 2-й танковой дивизиями, они отошли на рубеж Борисо-Глебское, Толстяково, Тимоново.
С приближением немцев к Истринскому водохранилищу его водоспуски были взорваны, в результате чего образовался водяной поток высотой до 2,5 метра на протяжении до 50 километров к югу от водохранилища. Попытки немцев закрыть водоспуски успехом не увенчались. Рокоссовский предлагал заранее отвести войска за водохранилище, чтобы подготовить оборону за этой внушительной водной преградой. Однако Жуков запретил отход.
По этому поводу Рокоссовский писал в мемуарах:
«Тщательно все продумав и всесторонне обсудив возникший план со своими помощниками, я ознакомил с ним Главнокомандующего фронтом. Попросил разрешить нам отвести войска на выгодный рубеж, не ожидая, пока противник силой опрокинет с трудом оборонявшиеся войска и на плечах форсирует и реку, и водохранилище.
Командующий не принял во внимание всей целесообразности моей просьбы и приказал не отходить ни на шаг… Такое выражение, между прочим, стало модным в то время. Причем чаще всего оно произносилось теми лицами, которые, находясь вдали от событий, не видели и не знали, как они развиваются, где и в каких условиях происходит то или иное сражение. Стоять насмерть и умереть нужно с умом, только тогда, когда этим достигается важная цель, лишь в том случае, если она, смерть немногих, предотвращает гибель большинства, обеспечивает общий успех. Но в данном случае такая необходимость не существовала и командующий фронтом генерал армии Г. К. Жуков был не прав.
Привожу дословно содержание короткой, но грозной шифровки Жукова: „Войсками фронта командую я! Приказ об отводе войск за Истринское водохранилище отменяю. Приказываю обороняться на занимаемом рубеже и ни шагу назад не отступать“.
На Жукова это было похоже. В этом его распоряжении чувствовалось: я — Жуков. Его личное „я“ очень часто превалировало над общими интересами.
Не могу умолчать о том, что как в начале войны, так и в Московской битве вышестоящие инстанции не так уж редко не считались ни со временем, ни с силами, которым они отдавали распоряжения и приказы. Часто такие приказы и распоряжения не соответствовали сложившейся на фронте к моменту получения их войсками обстановке, нередко в них излагалось желание, не подкрепленное возможностями войск.
Походило это на стремление обеспечить себя (кто давал такой приказ) от возможных неприятностей свыше. В случае чего обвинялись войска, не сумевшие якобы выполнить приказ, а „волевой“ документ оставался для оправдательной справки у начальника или его штаба. Сколько бед приносили войскам эти „волевые“ приказы, сколько неоправданных потерь было понесено!
Снятые с истринских позиций войска, получившие приказ армии занять оборону у Солнечногорска, с тем чтобы сдержать продвижение противника в сторону Москвы, форсированным маршем перебрасывались в указанный район. Но уже в пути по приказу комфронтом им была изменена задача: вместо обороны они получили распоряжение наступать и выбить противника из Солнечногорска. Этот эпизод является ярким примером несоответствия желания возможностям. На организацию наступления времени не отводилось. Оно началось поспешно, поскольку фронт настойчиво требовал наступать немедленно. Поначалу наши войска имели частичный успех, несколько продвинувшись вперед, но затем были остановлены и отброшены в исходное положение. Противник успел подтянуть достаточно сил для отражения всех наших попыток выбить его из города. Правда, врагу тоже не удалось развить успех в сторону Москвы».
Замечу, что Рокоссовский никогда не приказывал стоять насмерть, если это решение не являлось единственно возможным в данной обстановке. И никогда не издавал столь жестоких приказов, как приказ Жукова от 28 сентября 1941 года, в бытность его командующим Ленинградским фронтом: «Разъяснить всему личному составу, что все семьи сдавшихся врагу будут расстреляны и по возвращении из плена они также будут все расстреляны».
Недостаток времени для организации прочной обороны на промежуточном оборонительном рубеже (Солнечногорск, Истринское водохранилище, город Истра, Павловская Слобода) не позволил 16-й армии остановить немецкое наступление. 26–28 ноября войска Рокоссовского были сбиты с Истринского рубежа. Продвижение немцев удалось остановить лишь на рубеже Крюково — Ленино.
Знаменитый диверсант Отто Скорцени, служивший тогда в дивизии СС «Рейх», вспоминал, что эсэсовцы
«должны были войти в Москву через Истру — этот городок был центральным бастионом второй линии обороны столицы. Мне поручили не допустить уничтожения местного водопровода и обеспечить его функционирование. Церковь в Истре осталась нетронутой — сквозь туман виднелись блестящие купола ее колоколен. Несмотря на потери, наш боевой дух был высок. Возьмем Москву! Мы решительно двинулись на окончательный штурм… 19 декабря температура снизилась до —20 градусов. У нас не было зимнего оружейного и моторного масла, с запуском двигателей возникли проблемы. Но 26 и 27 ноября полковник Гельмут фон дер Шевалье взял Истру, располагая 24 танками, оставшимися от 10-й танковой дивизии, и мотоциклетным батальоном дивизии „Рейх“ гауптштурмфюрера Клингенберга. Истру защищала отборная часть — 78-я сибирская стрелковая дивизия. На следующий день советская авиация стерла город с лица земли… Левее и немного впереди наших позиций находились Химки — московский порт, расположенный всего лишь в восьми километрах от советской столицы. 30 ноября моторазведка 62-го саперного батальона танкового корпуса (4-й танковой армии) Гёпнера без единого выстрела въехала в этот населенный пункт, вызвав панику среди жителей…»
1–2 декабря передовые части дивизии «Рейх» взяли поселки Ленино и Николаево, находившиеся соответственно в 17 и 15 километрах от Москвы. Но это были последние успехи эсэсовцев. 9 декабря дивизия вынуждена была отступить за Истру, а 16 января — еще дальше, к Гжатску.
Для уничтожения танков и моторизованной пехоты противника, прорвавшихся в район Льялово — Холмы — Клушино, Рокоссовский подготовил контрудар. В 17 часов 28 ноября его части начали наступление, но из-за сильного сопротивления противника к исходу дня отошли в исходное положение.
Наступил кульминационный момент немецкого продвижения. Немцы наступали из последних сил. Советским войскам оставалось продержаться совсем немного. Их положение облегчалось тем, что при отступлении к Москве линия фронта сокращалась и боевые порядки уплотнялись. Кроме того, из глубины страны непрерывно подходили стратегические резервы, часть из которых Ставка вынуждена была ввести в дело в последние дни оборонительного сражения. Да и снабжение советских войск боеприпасами, продовольствием и теплой одеждой, благодаря развитой железнодорожной сети московского узла, совершалось гораздо лучше, чем снабжение немецких войск, грузы для которых приходилось везти через всю Польшу и Белоруссию, где на железных дорогах все чаще устраивали диверсии партизаны.
29 ноября фон Бок в беседе с Гальдером сказал, что, «если нам не удастся обрушить северо-западный фронт противника под Москвой в течение нескольких дней, атаку придется отозвать, так как это приведет к бессмысленным встречным боям с противником, в распоряжении которого, судя по всему, имеются многочисленные резервы и большие запасы военных материалов, а мне здесь второй Верден не нужен».
Против войск 16-й армии был направлен основной удар. 29 и 30 ноября шли тяжелые бои. Немецкие моторизованные части наступали вдоль шоссе Каменка — Озерецкое, а также по Ленинградскому и Истринскому шоссе. Из штаба фронта поступил грозный приказ Жукова: «Крюково — последний пункт отхода, и дальше отступать нельзя. Отступать больше некуда. Любыми, самыми крайними мерами немедленно добиться перелома, прекратить отход. Каждый дальнейший ваш шаг назад — это срыв обороны Москвы. Всему командному составу снизу доверху быть в подразделениях, на поле боя…»
Крюково, тем не менее, удержать не удалось. Рокоссовский вспоминал:
«Ночью — было это в конце ноября — меня вызвал к ВЧ на моем КП в Крюково Верховный Главнокомандующий. Он спросил, известно ли мне, что в районе Красной Поляны появились части противника, и какие принимаются меры, чтобы их не допустить в этот пункт. Сталин особенно подчеркнул, что из Красной Поляны фашисты могут начать обстрел столицы крупнокалиберной артиллерией. Я доложил, что знаю о выдвижении передовых немецких частей севернее Красной Поляны и мы подтянули сюда силы с других участков. Верховный Главнокомандующий информировал меня, что Ставка распорядилась об усилении этого участка и войсками Московской зоны обороны.
Вскоре начальник штаба фронта В. Д. Соколовский сообщил о выделении из фронтового резерва танковой бригады, артполка и четырех дивизионов „катюш“ для подготовки нашего контрудара. К участию в нем мы привлекли из состава армии еще два батальона пехоты с артиллерийским полком и два пушечных полка резерва Ставки. (Раньше эти силы намечалось перебросить под Солнечногорск.)
Сбор и организация войск для столь важного дела были возложены на генерала Казакова и полковника Орла. Они немедленно отправились в Черную Грязь, где находился вспомогательный пункт управления. Туда же вслед за ними выехал и я.
Затягивать организацию контрудара было нельзя. Все делалось на ходу. Войска, прибывавшие форсированным маршем в район Черной Грязи, получали задачу и, не задерживаясь, занимали позиции.
С утра началось наступление. Наши части, поддержанные сильным артиллерийским огнем и мощными залпами „катюш“, атаковали врага, не давая ему возможности закрепиться. Противник сопротивлялся ожесточенно, переходил в контратаки. С воздуха обрушивались удары его авиации. Однако к исходу дня немцы с их танками были выбиты из Красной Поляны и отброшены на 4–6 километров к северу. Совместно с частями 16-й армии в этом бою участвовали войска Московской зоны обороны» (речь идет о войсках 20-й армии).
Правда, успешный контрудар потребовал использовать те силы, которые ранее предполагалось перебросить под Солнечногорск. В результате противник достиг своего последнего успеха на Солнечногорском направлении и занял Крюково, откуда Рокоссовскому пришлось срочно эвакуировать свой КП. Войска 16-й армии оказались оттеснены к рубежу Баранцево — Хованское — Петровское — Ленино. Но здесь немцы окончательно выдохлись.
А. А. Лобачев вспоминал:
«Наши войска отошли, закрепились на рубеже: верховье реки Клязьмы — деревня Матушкино — восточная окраина Крюково — Дедовск.
Последний рывок противник сделал 30 ноября, нанеся удар между Красной Поляной и Лобней. Именно в этот день под Химками побывали гитлеровские мотоциклисты-разведчики. 30 ноября и 1 декабря наши части по-прежнему вели напряженные оборонительные бои, но в обстановке наметился перелом.
Ударная группировка врага к этому времени потеряла не менее половины людского состава и огромное количество техники. Из дивизии разведка доносила: немцы роют окопы, возводят заграждения, прячут танки в землю…»
30 ноября Сталин утвердил план контрнаступления под Москвой. Он предусматривал нанесение главного удара левофланговой группировкой войск Западного фронта, в которую входила и 16-я армия Рокоссовского. Ближайшей задачей контрнаступления было «ударом на Клин, Солнечногорск и в истринском направлении разбить основную группировку противника на правом крыле и ударом на Узловая и Богородицк во фланг и тыл группе Гудериана разбить противника» на левом крыле Западного фронта.
1 декабря Бок пришел к выводу, что дальнейшее наступление бессмысленно, и направил главнокомандующему сухопутными войсками Браухичу телеграмму следующего содержания:
«Сражения последних 14 дней показали, что „полное уничтожение“ противостоящей нам русской армии является не более чем фантазией. Остановиться у ворот Москвы, где сеть шоссейных и железных дорог является наиболее густой во всей восточной России, означает завязать тяжелые позиционные бои против значительно превосходящего нас по численности противника. Между тем войска группы армий совершенно к этому не готовы. Но даже если невозможное станет возможным и нам в ходе наступления удастся поначалу захватить новые территории вокруг Москвы, у меня все равно не хватит войск, чтобы окружить город и плотно запечатать его с юго-востока, востока и северо-востока. Таким образом, проводящееся сейчас наступление является атакой без смыслам цели, особенно учитывая тот факт, что время приближается к роковой черте, когда силы наступающих войск будут исчерпаны полностью. <…> Я не знаю во всей полноте намерений Верховного командования сухопутных сил, но если группе армий предстоит вести зимой оборонительные бои, это при ее нынешней диспозиции возможно только при том условии, что к фронту будут переброшены крупные резервы. Этих резервов должно быть достаточно для того, чтобы противостоять мощным атакам противника и сменить обескровленные войска на переднем крае».
Но командующий группой армий «Центр» прекрасно понимал, что никаких резервов в распоряжении Браухича нет и взять их неоткуда, иначе бы они наверняка были бы даны ему ранее для развития наступления. Теперь же речь могла идти только о том, чтобы удержать достигнутые рубежи, а отнюдь не о взятии советской столицы. Однако положение в других группах армий Восточного фронта было таким, что никаких резервов для группы армий фон Бока они выделить не могли. Войска группы армий «Юг» только что оставили Ростов и с трудом сдерживали советское контрнаступление. Взять оттуда какие-либо резервы не было никаких возможностей. Войска группы армий «Север» также были связаны боями за Тихвин. Подготовка же и переброска резервов с Запада заняла бы слишком много времени, учитывая состояние путей сообщения в России. К тому же среди дивизий на Западе не было моторизованных и танковых дивизий (в тот момент там только 1-я кавалерийская дивизия находилась на переформировании в 24-ю танковую), а подавляющее большинство пехотных дивизий имели лишь ограниченную боеспособность. Все что могли немцы к декабрю 1941 года на Восточный фронт с Запада уже перебросили.
Таким образом, в сложившихся обстоятельствах реальным был только отход от Москвы на более-менее подготовленные оборонительные позиции. К такому решению и хотел подтолкнуть фон Браухича и Гитлера фон Бок. Однако даже ясного приказа о переходе к обороне, не говоря уж об отходе, равно как и обещания прислать просимые подкрепления, командующий группой армий «Центр» в тот день не получил.
Тем временем в события вмешалась погода. Немецкий военный историк Вернер Хаупт пишет:
«Еще 30 ноября погода была благоприятной. 1 декабря началась метель. В следующие ночи столбик термометра упал до минус 34 градусов, днем температура была ниже 20 градусов мороза. Этим наступление было окончательно похоронено. С этого момента холод стал врагом страшнее русских… Фельдмаршал фон Бок в полосе 4-й армии распорядился оборудовать передовой командный пункт. В эти критические дни он хотел быть со своими солдатами. Потери были высокими. Количество обмороженных намного превышало число раненых. Особенно высоки были потери офицеров. В 7-й пехотной дивизии полками уже вынуждены были командовать обер-лейтенанты!»