Но Паннвиц не унывал. Он поведал мне другой вариант. На сей раз речь шла уже о прибытии представителя Центра в Париж. Ни секунды не колеблясь, больше того, симулируя живейшее одобрение, я ответил ему, что такая идея кажется мне вполне осуществимой…

Поэтому в Центр было отправлено подробное донесение, в котором говорилось, что группа офицеров желает вступить в контакт с Москвой. Одновременно предлагалось отрядить своего эмиссара к немцам. Этот план получил достаточно далеко идущее развитие, поскольку упомянутая встреча была назначена на бывшей квартире Гилеля Каца (одного из сотрудников Треппера. – Б. С), на улице Эдмон-Роже № 8.

Однако эмиссар из Москвы не прибыл.

Действительно ли этот зондаж имел целью осложнить отношения между партнерами по антигитлеровской коалиции, а не достичь сепаратного мира с Советским Союзом? Если так, то странен способ, избранный немцами для выполнения задачи. Ведь тогда необходимо было разглашение в нужный момент сведений о секретных советско-германских переговорах с целью посеять недоверие между союзниками. Но тут избранный канал для связи был самым неудачным. Ну каким образом, кроме как от самих немцев или русских, западные державы могли узнать о существовании «Красной капеллы»?

Советский Союз сведения о переговорах с Германией о сепаратном мире, естественно, таил бы от союзников до последней возможности. Ну а если бы сведения о стремлении Сталина к сепаратному миру с немцами поступили бы в Лондон и Вашингтон от немцев, то вряд ли бы они вызвали там доверие. Слишком очевидна была в данном случае заинтересованность Германии. Уж коли Борман, Мюллер и другие руководители Рейха хотели заронить взаимное недоверие во вражеской коалиции, то резонней было бы начинать переговоры с Москвой в какой-нибудь нейтральной стране. Даже посылка своего эмиссара в советскую столицу давала больше шансов для огласки вверенного ему задания, хотя бы через аккредитованных там западных дипломатов. Однако от отправки человека в Москву со столь решительным поручением Гиммлер, как явствует из мемуаров Треппера, отказался. Видимо, опасался за секретность переговоров. Не очень понятно, почему Паннвиц, по Трепперу, говорит о «довольно многочисленной группе немецких офицеров», якобы желавших сепаратного мира с Россией. Неужели в Берлине были настолько наивны, что полагали: Сталин всерьез заинтересуется стремлением капитанов и полковников вермахта к советско-германскому соглашению? А как дезинформация такое сообщение вообще не имело смысла. Ясно, что предложение, исходящее ниже чем от командующего одной из германских групп армий, никакой реакции с советской стороны вызвать не могло. И уже совсем иное дело, если сепаратного мира желают Борман и Мюллер, люди из ближайшего окружения Гитлера, к тому же и сами обладающие немалой властью. Тогда сведения о том, что и кто-то другой в нацистской верхушке – например, Гиммлер и Шелленберг – желает сепаратного мира с Западом, могут пригодиться для торга на советско-германских переговорах, если они все-таки начнутся.

Ну а об опасениях Гиммлера, будто посланный в Москву курьер будет распропагандирован и встанет на путь немецких участников «Красной капеллы», Треппер наверняка придумал. Слишком уж приписываемые рейхсфюреру слова близки к тем, что вкладывает в уста Мюллера Шелленберг в немецком и французском вариантах своих мемуаров: «Я вот думаю о некоторых людях из «Красной капеллы» – о Шульце-Бойзене или Харнаке. Они тоже были людьми из вашего мира (круга, к которому принадлежал Шелленберг, выходец из состоятельной интеллигентной семьи. – Б. С.), но они были людьми совсем другого сорта – они не цеплялись за полумеры, а были настоящими прогрессивными революционерами, которые всегда искали окончательных решений и остались верны своим убеждениям до самой смерти».

В пользу версии, что с «Красной капеллой» была связана реальная попытка кого-то из германских руководителей достичь сепаратного мира с Советами, говорят многие подробности побега Леопольда Треппера. Вот как описан этот знаменитый побег в его книге «Большая игра»:

«Былое недоверие Берга (заместителя начальника зондеркоманды «Красная капелла», приставленного к Трепперу. – Б. С), благодаря сложившимся между нами отношениям, притупилось… Вдобавок Берг, в результате несчастья, постигшего его семью, очень уязвим. Страдая скверным здоровьем, он ищет утешения в бутылке. Почти всегда в промежутке между двумя выпивками он жалуется на резкие боли в животе.

Уязвимость Берга, его склонность к спиртному – один из крупных дефектов в броне зондеркоманды, и я широко использовал это, стремясь завоевать его доверие… Я расспрашиваю его о здоровье, советую как следует полечиться и обещаю когда-нибудь зайти с ним в аптеку Байи на улице Рима № 15, где, я уверен, он найдет идеальное средство от своих болей. Мое предложение не случайно, ибо эта аптека давно уже фигурирует мысленно в составленном мною списке мест, наиболее благоприятных для побега… Аптека Байи отличается одной очень интересной особенностью: в ней два выхода – один на улицу Рима, другой на улицу дю Роше… Завтра Берг, как обычно, приедет за мной, чтобы вместе поехать на улицу де Соссэ (где находилась явочная квартира. – Б. С.), куда мы прибудем около полудня. Он мне почти наверняка предложит отправиться в аптеку и войдет в нее со мною. Тогда я проследую к прилавку, оттуда к кассе, чтобы затем уйти через противоположный выход. Сперва Берг окажется в невыгодном положении: окруженный французами (в аптеке Байи всегда полно покупателей), он закричит по-немецки, и это едва ли даст что-нибудь. Откроет ли он по мне стрельбу? Вряд ли: слишком велик риск попасть в другого. Если попытается погнаться за мной, то тут я рассчитываю на свою резвость и… на его почти перманентное состояние опьянения. Очутившись на улице, надеюсь за несколько минут добраться до станции метро, доехать до конечной остановки линии на Нейи, потом пересесть на автобус в Сен-Жермен, где разыщу своего человека. Уехать поездом с вокзала Сен-Лазар? Исключено! Конечно, будет объявлена тревога, и гестапо, несомненно, оцепит всю округу, раскинет огромную сеть. Я хорошо помню, что на руках у меня подлинный документ, ибо всякий раз перед нашим отъездом Берг… вручает мне удостоверение личности и некоторую сумму денег…»

Гестаповец сам пошел навстречу плану Треппера. Вот как описано далее развитие событий в книге «Большая игра»:

«13 сентября. Меня чуть лихорадит, надеюсь, ничто не нарушит мой план, что Берг чувствует себя не хуже обычного и не отменит свой визит ко мне, не пошлет никого взамен себя. Нет, все идет хорошо: он приезжает ровно в одиннадцать тридцать. Мы садимся в машину и выезжаем за ворота…

Мы с Бергом едем по Парижу, приближаемся к цели. Берг, как и полагается, вручил мне мое удостоверение и банкноту в пятьсот франков. С предельно участливым видом я осведомляюсь:

– Как вы себя чувствуете сегодня?

– Все хуже и хуже… (Кажется, он как-то особенно удручен…) Нам нужно заехать в аптеку.

Мы подъезжаем к аптеке Байи. Берг объят полудремой. Я легонько толкаю его локтем и говорю:

– Приехали, вы войдете?

В ответ я слышу совершенно невероятное:

– Поднимитесь, купите лекарство и быстро возвращайтесь…

Что у него на уме? Что еще за маневр? Хочет меня испытать? Я очень спокойно смотрю ему в глаза и говорю:

– Но, позвольте, Берг, вэтой аптеке есть другой выход.

– Я всецело доверяю вам, – отвечает он, смеясь, – и потом, я слишком устал, чтобы карабкаться по этажам.

Я не заставляю его повторять это дважды. Вхожу в аптеку и… почти сразу же покидаю ее с другой стороны. Через несколько минут я в метро. Сажусь в поезд. Еду. Пересаживаюсь в сторону Пон де Нейи. Мне просто неслыханно везет. У выхода из метро сажусь в автобус на Сен-Жермен. Мало-помалу я обретаю спокойствие. Тем не менее машинально, рефлекторно оглядываюсь вокруг. Никто наменя не смотрит. Тогда я начинаю размышлять о возможных реакциях Берга. Первые десять минут он не станет удивляться – за это время можно лишь зайти в большой магазин и что-то купить. К тому же в полдень везде толчея… Потом, не понимая, почему меня нет, заинтригованный, он поднимется на второй этаж аптеки и будет искать меня по всем углам. На это уйдет еще добрых десять минут. Зондеркоманда прибудет на место, откуда я бежал, не раньше чем через сорок – пятьдесят минут. Но тогда я уже буду находиться в гораздо более спокойном районе… В половине первого я в Сен-Жермене. Я свободен…»

А как ты думаешь, дорогой читатель, не слишком ли невероятно поведение Берга, да и самого шефа зондер-команды Паннвица? Сначала они переводят арестованного Треппера из тюрьмы на виллу. Затем снабжают его удостоверением, деньгами и устраивают ежедневные поездки по многомиллионному городу Парижу, где не так уж сложно затеряться в толпе. Да еще разрешают по дороге заезжать в аптеки и магазины. Берг же, узнав, что в аптеке Байи два выхода, беспечно отпускает туда Треппера одного. Не знаю, как у тебя, читатель, а у меня складывается впечатление, что у гестапо в тот момент была только одна задача: всеми силами заставить Треппера бежать. Вильгельм Берг, наверно, мысленно давно внушал Леопольду Трепперу: «Беги же, дурак, никто тебя не тронет». И действительно не тронули. Ведь Берг, проявивший, казалось бы, невообразимую халатность, благополучно сохранил свой пост. Зато почти всех подпольщиков, с которыми контактировал Треппер во время своей парижской одиссеи, гестапо удалось арестовать. Думаю, что прямо от аптеки Байи за Треппером пошел «хвост».

Кстати, еще в январе 1943-го бежал другой арестованный – радист «Красной капеллы» Иоганн Венцель, при этом тоже при странных обстоятельствах. Гестаповцы, видите ли, оставили ключ от радиопункта с наружной стороны двери. Венцель запер их в этом пункте-квартире и успел убежать, пока сотрудники зондеркоманды ломали дверь изнутри. Однако связь с Центром с помощью самодельного передатчика ему установить так и не удалось.

Очевидно, немцы, после того как Треппер с воли передал радиограмму о провале, как раз и убедили Москву, что все передатчики «Красной капеллы» работают под, контролем гестапо, передают ценную информацию и – что, следовательно, к их предложению о сепаратном мире можно относиться с доверием.

Радиообмен по этому вопросу продолжался до самого конца войны. Я думаю, что Борман и Мюллер рассчитывали сначала договориться с советской стороной об условиях мира, а потом сообщить о них Гитлеру, рассчитывая на его одобрение. Никакого заговора против фюрера у них и в мыслях не было, и конечно же никакими советскими агентами они не были. И Борман, и Мюллер слишком погрязли в преступлениях Третьего Рейха – в частности, в «окончательном решении еврейского вопроса», чтобы надеяться уцелеть при любом другом режиме, кроме гитлеровского.

Сталину сепаратный мир с Гитлером был совершенно не нужен. Сильная Германия всегда оставалась бы большой помехой для советской гегемонии в Восточной Европе и барьером для продвижения в Западную Европу. Иосифу Виссарионовичу нужны были только слухи о возможности советско-германского сепаратного мира, чтобы сделать Рузвельта и Черчилля сговорчивее. Материалы, получаемые от «Красной капеллы», как раз и создавали такие слухи.

В последние дни войны из Берлина поступила команда уничтожить документы, связанные с «Красной капеллой». Начальник зондеркоманды Хайнц Паннвиц, эвакуировавшийся вместе с подчиненными в Германию, часть документов все-таки сохранил. Он здраво рассудил, что надо сдаваться в плен Красной Армии, а не западным союзникам. Ведь во Франции Паннвица могли обвинить в репрессиях против участников движения Сопротивления и повесить или, в лучшем случае, осудить к длительному сроку тюремного заключения. В СССР же документы по делу «Красной капеллы», равно как и сам бывший начальник одноименной зондеркоманды, представляли определенный оперативный интерес для органов госбезопасности. И Паннвиц не прогадал, хотя рисковал сильно. Как свидетельствует Судоплатов:

«Разоблачения Паннвица… имели лишь ограниченный интерес в глазах руководства разведки. Широкая известность Паннвица на Западе исключала возможность использования его для наших активных операций. Поскольку он мог сообщить о тех осведомителях гестапо, которых мы вместе с британской разведкой все еще продолжали разыскивать, было решено не ликвидировать его, а держать и дальше в тюрьме. Треппер, Радо и Гуревич (брюссельский радист «Красной капеллы», остававшийся с Паннвицем до конца войны и потом приписывавший себе честь «перевербовки» гестаповца; думаю, что на самом деле Паннвиц сам предложил свои услуги Советам, использовав Анатолия Гуревича в качестве посредника. – Б. С.) разделили его судьбу: они остались в живых только потому, что их показания могли понадобиться в дальнейшем. После десяти лет пребывания в тюрьме Паннвица репатриировали в Германию».

Документы, доставленныев Москву Паннвицем, до сих пор хранятся неопубликованными в архиве ФСБ. Только их обнародование может пролить свет на суть тех предложений, что делали в 1943-м и позднее Мюллер с Борманом, а также на то, какова была реакция на это советской стороны.

В заключение я хочу остановиться на единственном покушении на Гитлера, которое едва не привело к успеху. Речь идет о бомбе, которую полковник граф Клаус фон Штауффенберг взорвал в ставке Гитлера «Волчье логово» в Восточной Пруссии 20 июля 1944 года. В отличие от призрачных покушений японской и германской разведок на Сталина и советской – на Гитлера, это было вполне реальное покушение, и его участниками двигали легко объяснимые мотивы. Видя, что Гитлер ведет Германию в пропасть тотального поражения и безоговорочной капитуляции, Штауффенберг и другие участники заговора рассчитывали убить фюрера, захватить власть в стране и добиться заключения мира со странами антигитлеровской коалиции на условиях сохранения Германии как независимого государства в границах 1937 года. Если бы покушение удалось – какие-то шансы на исполнение такого плана у заговорщиков были. Хотя это еще вопрос, что возглавляемые Гиммлером войска СС после смерти Гитлера сдались бы без боя и основная часть вермахта поддержала бы Бека, Герделлера, Вицлебена, Гепнера и Штауффенберга.

Интересное свидетельство о том, как развивались события в гитлеровской Ставке в день покушения, оставил Ганс Раттенхубер:

«В четверг, 20 июля 1944 года, на 14 часов дня было назначено заседание военного совета, где между прочим должен был обсуждаться вопрос о вооружении дивизий «народных гренадеров» (ополченцев).

В связи с этим Гитлер пригласил принять участие в заседании непосредственно занимавшегося формированием упомянутых дивизий полковника графа фон Штауффенберга (начальник штаба армии резерва. – Б. С.). Геринг и Гиммлер должны были также присутствовать на совещании.

Штауффенберг вместе с обер-лейтенантом Хефтером и начальником связи германской армии генералом Фельгибелем вылетели из Берлина в ставку и доложили о своем прибытии фельдмаршалу Кейтелю.

По неизвестной мне причине в последний момент начало совещания было перенесено на 13 часов 30 минут – на полчаса раньше. Так что об этом изменении не успел и даже оповестить Геринга и Гиммлера.

Незадолго до того как Кейтель со Штауффенбергом пришли на совещание, последний незаметно, посредством плоскогубцев, вытащил предохранитель из адской машины, действие которой было рассчитано максимально на 30 минут, а затем заказал телефонный разговор с верховным крмандованием сухопутных сил.

Кейтель и Штауффенберг пошли на совещание, а Фельгибель и Хефтер остались у помещения офицера Зандера, руководившего узлом связи в ставке. Здесь же остановилась также автомашина, на которой Штауффенберг и Фельгибель приехали с аэродрома.

По пути к бараку, где проводилось совещание, адъютант Кейтеля – майор Ион хотел было помочь Штауффенбергу нести портфель (так как у Штауффенберга были раньше тяжело ранены обе руки), но Штауффенберг это резко отклонил.

Они вошли в барак, где уже были офицеры и куда вскоре вошел сам Гитлер.

На столе были разложены карты: слева – Восточного фронта, справа – карта Южного фронта, а на середине стола – карты Центрального и Северного фронтов.

Штауффенберг после приветствия Гитлера поставил портфель на пол, прислонив его к правой ножке стола, немного поговорил с генералом Буле (начальником управления оснащения сухопутных сил) и вышел из помещения к узлу связи под предлогом необходимости разговора по телефону, где его ожидали Фельгибель и Хефтер.

За это время обсуждение вопроса о положении на Южном фронте закончилось, и Гитлер подошел к середине стола, где находилась карта Центрального фронта.

В это же время генерал Буле вызвал Штауффенберга, так как хотел ему передать какие-то распоряжения.

Когда Гитлер наклонился над столом, а Буле также подошел к этому столу, – последовал взрыв. Правая ножка стола была совершенно уничтожена. Находившаяся над ней часть стола с картой Южного фронта была выбита, а висевшая над столом люстра упала на голову генерал-полковнику Йодлю.

Штурмбанфюрер СС Гюнше и майор Ион, стоявшие у окон, были выброшены силой взрыва наружу вместе с оконными рамами. Стенографу Бергеру оторвало обе ноги. Тяжелые ожоги и ранения получили генералы Шмундт и Кортен, а также подполковник Брандт, капитан Ассман, подполковник Боркман и генерал Боденшац. Бергер, Шмундт, Кортен, Брандт впоследствии умерли от полученных ран. Лишь один фельдмаршал Кейтель случайно остался невредимым.

Гитлер получил незначительные повреждения правой руки и стал плохо слышать на одно ухо. Взрывной волной брюки Гитлера были разодраны в клочья. Получив нервный шок, он не смог сам идти, и два охранника с трудом помогли ему в таком виде добраться до своего бункера.

Немедленно после взрыва Штауффенберг, Фельгибель и Хефтер выехали на автомашине на аэродром, не узнав подробности о результатах произведенного покушения.

Начальник 1 – го отдела охраны штурмбанфюрер СС Хегель был на пути к бараку, когда раздался взрыв. Он увидел столб дыма и пыли и немедленно приказал закрыть входы и выходы из ставки.

Штауффенберг, Фельгибель и Хефтер доехали до караульного поста, где были задержаны, но после телефонного разговора с адъютантом коменданта ставки были пропущены. Так они добрались до аэродрома и немедленно вылетели в Берлин.

Хегель направился в помещение, где было совершено покушение, и после осмотра установил, что взрыв последовал не из-под половиц, а что взорвался предмет, стоявший на полу.

Хегель спросил вахмистра Адама, кто выходил из помещения во время заседания. Адам ответил, что выходил Штауффенберг и что он его ищет, так как им заказан телефонный разговор с Берлином. Свои подозрения в отношении Штауффенберга Хегель доложил Кейтелю и приехавшему в это время Гиммлеру. Тотчас же было установлено, что Штауффенберг, Хефтер и Фельгибель с подозрительной поспешностью вылетели в Берлин.

С санкции Гиммлера Хегель позвонил в Берлин начальнику IV управления СД Мюллеру и сообщил ему о происшедшем и подозрениях на Штауффенберга, для принятия соответствующих мер. Мюллер немедленно учредил наружное наблюдение за Штауффенбергом, Фельгибелем и Хефтером сразу же после их прибытия на аэродром для установления круга заговорщиков.

Наружное наблюдение сопровождало их до квартир отдельных участников заговора… а затем в штаб генерал-полковника Фромма (командующего армией резерва. – Б. С.).

Когда Штауффенберг и Хефтер (Фельгибель поехал в другое место) доложили Фромму об «удавшемся покушении», последний их застрелил. Вероятно, Фромм уже знал, что покушение не удалось.

По приказу Гиммлера в ставку была направлена «особая комиссия гестапо» для проведения тщательного расследования на месте. Из членов комиссии припоминаю специалиста по взрывчатым веществам – штурмбанфюрера СС Видемана…

В самом бараке, где произошел взрыв, комиссия обнаружила остатки портфеля, плоскогубцев, капсюля, и к концу дня вся картина покушения была уже ясна.

Шофер, отвозивший трех офицеров на аэродром, показал на допросе, что во время поездки почувствовал толчок, как будто кто-то из пассажиров выбросил что-то из машины. При осмотре местности была найдена вторая адская машина, выброшенная из автомобиля.

Анализ взрывчатки, как говорил мне Видеман, показал, что взрывчатое вещество было английского происхождения, однако оно могло быть воспроизведено и в химической лаборатории имперского Управления криминальной полиции.

В последующие дни были арестованы фельдмаршал фон Вицлебен, генералы Гепнер и Штиф, обергруппен-фюрер СА граф Гельдорф, а ряд офицеров, в том числе генерал Вагнер и полковник Фрейтаг фон Лорингофен, покончили жизнь самоубийством.

В соучастии в покушении на Гитлера подозревался также начальник имперской криминальной полиции группенфюрер СС Небе, которому удалось бежать и некоторое время скрываться, пока он не был арестован в окрестностях Берлина…

Следует отметить, что, как показал генерал Штиф, покушение на Гитлера планировалось вначале в Берхтес-гадене, однако не было осуществлено, так как заговорщики в силу особо тщательной охраны этого района не смогли бы оттуда выбраться.

Затем было намечено осуществить покушение в начале июля 1944 года около замка Клесхейм, где Гитлер должен был осматривать новые типы танков и военного обмундирования. Заговорщики хотели положить в ранцы трех солдат, демонстрировавших обмундирование, мины, которые должны были взорваться при малейшем натягивании одного из ремней на ранце. В этих целях взрывчатка была принесена в ставку командования сухопутных сил (лес Мауэрвальд), где ее хотели было зарыть, однако этому помешали сотрудники тайной полевой полиции, обнаружившие эту взрывчатку. По приказу заговорщика генерал-квартирмейстера Вагнера расследование по этому делу было прекращено.

Далее было установлено, что Штауффенберг приезжал с адской машиной также и в ставку Гиммлера, но имел ли он намерение совершить там покушение на Гиммлера, – осталось невыясненным.

До осени 1944 года точного происхождения взрывчатого вещества, посредством которого заговорщики осуществляли покушение на Гитлера, не было установлено (взрывчатка оказалась трофейной, английской, и была предоставлена Штауффенбергу участвовавшими в заговоре офицерами абвера. – Б. С.). Возможно, что поэтому поводу дал показания Небе, однако мне это неизвестно».

Опыт покушения 20 июля доказывает, что даже возможность пронести бомбу в помещение, где находился Гитлер, отнюдь не гарантировала успеха. Штауффенберг, потерявший в Тунисе правую руку и два пальца левой, не мог использовать для покушения пистолет, да и вытащить его и произвести прицельный выстрел во время совещания было почти невозможно. Не мог он и взорвать бомбу или гранату, непосредственно метнув ее в фюрера. Оставалась только бомба с взрывателем замедленного действия. Но в этом случае покушающийся не мог предугадать, в каком положении по отношению к заложенному заряду окажется жертва в момент взрыва. Гитлера спас дубовый стол, над которым он склонился, рассматривая карту обстановки на фронте группы армий «Центр». Кроме того, полковник Брандт, которому мешал портфель Штауффенберга, передвинул его по другую сторону ножки стола, так что теперь массивная тумба заслонила фюрера от бомбы. Даже при столь благоприятно сложившихся поначалу обстоятельствах для покушения – Штауффенберг сумел поставить портфель с бомбой у самых ног Гитлера! – успех зависел только от случая. По воле случая совещание было внезапно из-за жары перенесено в барак, а если бы оно проводилось, как обычно, в бункере, где взрывная волна нанесла бы гораздо больший ущерб, то у Гитлера было бы гораздо меньше шансов уцелеть.

Коль фюрер остался жив, заговор был обречен. Штауффенберг и его соратники сразу после приземления самолета в Берлине, по свидетельству Раттенхубера, оказались «под колпаком» слежки у шефа гестапо Мюллера. У заговорщиков не было поддержки ни в народе, ни среди основной массы солдат и офицеров вермахта.

Гитлер, убежденный атеист, приписал свое спасение не Богу, а Провидению. Через восемь часов после покушения он выступил с обращением к германской нации по радио. Его русский перевод опубликовала власовская газета «Доброволец». Этот замечательный в своем роде, о многом нам говорящий текст я процитирую почти полностью:

«Немецкие граждане и гражданки!

Я не знаю, в который уже раз на меня подготовлялось и производилось покушение. Если я к вам сегодня обращаюсь, то делаю это по двум причинам:

1. Для того чтобы вы слышали мой голос и знали бы, что я невредим и здоров;

2. Для того чтобы вы узнали подробности преступления, которое не имеет себе подобного в истории немецкого народа.

Совсем маленькая клика тщеславных, бессовестных и в то же время преступно глупых офицеров создала конспиративный заговор, с целью устранить меня и вместе со мной ликвидировать командный штаб германских вооруженных сил. Бомба, подложенная полковником графом фон Штауффенбергом, взорвалась в двух метрах справа от меня. Ею был очень тяжело ранен ряд ценных моих сотрудников – один из них скончался.

Я сам остался вполне невредим, если не считать легких накожных ссадин, ушибов и ожогов. Я это воспринимаю как подтверждение данного мне Провидением поручения стремиться и впредь к осуществлению моей жизненной цели так, как я это делал до сих пор.

Ибо я могу перед всей нацией торжественно объявить, что с того дня, как я пришел на Вильгельмштрассе, у меня была лишь одна мысль – добросовестно исполнять мой долг, и что с тех пор, как я убедился в неизбежности и неотложности войны, я знал, собственно говоря, только заботу и труд, и в бесчисленные дни и в бессонные ночи я жил только для моего народа.

В час, когда германская армия ведет тяжелейшую борьбу, и в Германии, подобно тому как в Италии, нашлась ничтожная маленькая группа людей, которая помогала, что сможет нанести нации удар в спину, как в 1918 году. На этот раз они жестоко ошиблись.

Утверждение этих узурпаторов, что меня нет в живых, опровергается с момента, в который я, мои дорогие немецкие сограждане, обращаюсь к вам с этой речью. Круг, представляемый этими узурпаторами, исключительно мал (тут вспоминаются знаменитые ленинские слова: «Узок круг этих революционеров, страшно далеки они от народа». – Б. С.). С германскими вооруженными силами и, в частности, с германскими сухопутными войсками, он не имеет ничего общего. Это ничтожно маленькая шайка преступных элементов, которая теперь будет беспощадно уничтожена.

Чтобы окончательно водворить порядок, я назначил рейхсминистра Гиммлера командующим всеми тыловыми войсками. Чтобы заменить временно выбывшего по болезни начальника Генерального штаба, я призвал вместо него в Генеральный штаб генерал-полковника Гудериана и назначил его, одного из испытаннейших военачальников Восточного фронта.

Во всех других учреждениях Рейха все остается без перемен. Я убежден, что мы после ликвидации этой ничтожной клики предателей и заговорщиков создадим в тылу ту атмосферу, в которой нуждаются бойцы на фронте. Ибо совсем недопустимо, чтобы в то время, когда на передовых позициях тысячи и миллионы солдат жертвуют последним, в тылу ничтожная шайка честолюбивых и жалких тварей могла бы пытаться препятствовать этой жертвенности.

На этот раз мы рассчитаемся с ними так, как это принято у нас, национал-социалистов. Я убежден; что в этот час каждый порядочный офицер и каждый храбрый солдат поймут наши действия.

Какая участь постигла бы Германию в случае, если бы покушение удалось, это могут представить, наверное, только совсем немногие. Я лично благодарен Провидению и Создателю не за то, что Он сохранил мне жизнь – жизнь моя состоит в заботе и труде для моего народа, – но я Ему благодарен за то, что Он мне дал возможность и впредь заботиться о народе и продолжать мою работу так, чтобы я мог ответить за нее перед моей совестью.

Долг каждого немца, кем бы он ни был, оказывать беспощадный отпор этим элементам, либо немедленно арестовывать, либо, при малейшем сопротивлении, без колебания уничтожать. Приказы по всем воинским частям отданы. Они будут беспрекословно исполнены согласно тем традициям повиновения, что присущи Германской армии.

Еще раз я особо приветствую вас, мои старые соратники, потому что мне оцять удалось избежать участи, которая для меня самого не таила ничего ужасного, но которая принесла бы много ужасов немецкому народу. Я вижу в этом перст Провидения, указывающий на то, что я должен продолжать мое дело и поэтому я его и буду продолжать».

Продолжать свое черное дело фюреру оставалось недолго. Через девять месяцев в бункере рейхсканцелярии, в пылающем Берлине, по улицам которого громыхали советские танки, Адольф Гитлер покончил счеты с жизнью, приняв яд и тотчас застрелившись, для надежности. Заговорщики же оказались отнюдь не «ничтожно малой шайкой». По обвинению в причастности к событиям 20 июля было арестовано несколько тысяч человек, из них около двухсот казнено, а еще несколько десятков офицеров предпочли самоубийство.

Гитлер, предавая арестованных беспощадному так называемому Народному суду, заметил:

«На этот раз я расправлюсь с ними безо всякого. Эти преступники предстанут не перед военным судом, где сидят их пособники и где затягиваются процессы. Они будут вышвырнуты из вермахта и предстанут перед Народным судом. Они не получат честной пули, а будут повешены как подлые изменники! Суд чести вышвырнет их из вермахта, и тогда можно будет судить их как гражданских лиц, так что они не запятнают престижа вермахта. Судить их следует молниеносно; не позволять им произносить никаких речей. И приводить приговор в исполнение в течение двух часов после его вынесения! Их следует вешать тут же без всякой жалости. И самое главное – не давать им времени для длинных речей. Ну, Фрейслер (председатель Народного суда. – Б. С.) уж об этом позаботится. Это – наш Вышинский».

Фюреру импонировал опыт советской «скорорасстрельной» юстиции 1930-х годов.

Опубликовавшую речь Гитлера 20 июля власовскую газету «Доброволец» редактировал тот самый Г. Н. Жиленков, имя которого фигурирует в протоколе допроса Таврина в деле о попытке покушения на Сталина. В редакционном комментарии, озаглавленном «Рука убийц отведена», по поводу неудавшегося заговора Жиленков верноподданнически клеймил Штауффенберга и его соратников:

«Жалкие твари хотели воспротивиться Провидению. Обезумевшие, неспособные мыслить, они решились на поступок, который, в случае его удачи, принес бы не только немецкому народу, но и всему цивилизованному миру безграничное несчастье (цивилизованный мир был совсем иного мнения. – Б.С.).

Нас пока не интересует, кто стоит за этими преступниками, подкуплены ли они были или уговорены. Для нас только важно установить, что нашлись негодяи, готовые на это преступление… История учит, что всегда и при всех обстоятельствах находились люди, преступный инстинкт или болезненное честолюбие которых делало их орудиями либо их порочного характера, либо их вдохновителей. Народы Франции, Англии, Америки, России и ряда других государств знают на своем опыте о подобных преступлениях и о связанных с ними последствиях (здесь бывший секретарь райкома партии имел в виду революции и террористические акты, столь роковые в истории этих стран. – Б. С.). Преступное знамя, под которым стояли покушавшиеся на жизнь фюрера, не имеет ничего общего с той непоколебимой законностью истории, которая рождает все великое путем жертв и страданий…

Мы, русские люди, ставшие на совместную борьбу против врагов культуры и цивилизации, большевиков и плутократов, счастливы, что вождь европейской освободительной борьбы Адольф Гитлер может продолжать свою историческую миссию. Мы знаем, что рука человека не в состоянии задержать развитие того, что решает высшая справедливость. И мы знаем также, что наша совместная борьба приведет к освобождению нашей любимой Родины, нашего великого русского народа, все чаяния которого устремлены на час его освобождения…

Адольф Гитлер покажет и нам путь к счастливому будущему. В уверенности этого мы приносим вождю общеевропейской освободительной борьбы наше искреннее и радостное приветствие. Да здравствует русско-немецкое боевое содружество!»

Власова, Жиленкова и других руководителей РОА можно понять. Ведь они находились в самом тесном контакте со многими из заговорщиков, в частности, с самим Штауффенбергом и полковником бароном Фрейтагом фон Лорингофеном, покончившим с собой через несколько дней после покушения. Власовцы могли всерьез опасаться, что и их притянут к заговорщикам со всеми вытекающими отсюда драматическими последствиями. Вот и заверяли – тактический ход – немцев в своей полной лояльности и выказывали восторг по поводу чудесного спасения Гитлера, ненароком, правда, выдавая свой страх перед тщательным расследованием связей Штауффенберга и его друзей:\"… нас не интересует, кто стоит за этими преступниками». В интимном же кругу Власов отзывался о Гитлере совершенно по-другому. Например, одному из немецких офицеров связи Сергею Фрелиху он говорил: «Как это могло случиться, что немецкий народ бежит за этим злым карликом! Ведь я этот народ ценю и почитаю и представлял его моим офицерам как образец храбрости, мужества, сознания долга и работоспособности». Двух диктаторов, Сталина и Гитлера, Андрей Андреевич справедливо ставил на одну доску:

«Оба правят железной рукой, оба нуждаются в помощи опытнейших осведомительных и карательных органов, оба используют слабые стороны человеческой души, оба распространяют чувство страха, из-за чего никто не смеет высказать властелину критическое мнение. Поэтому они окружены оппортунистами-подхалимами и потеряли реальное представление о происходящем. Особенно роковым это становится в военной области. Из этих двух преступников Сталин, без сомнения, умнее и значительно опаснее, поэтому против него в первую очередь надо вести борьбу. Если мне удастся для этой цели заручиться помощью другого преступника, то я уверен в успехе не только в борьбе со Сталиным, но и в последующем неизбежном конфликте с Гитлером».

Генерал – предатель предпочитал не вспоминать, как верой и правдой служил «более умному и опасному преступнику». И продолжал бы служить и, возможно, брал бы Берлин весной 1945-го, если бы не попал в плен летом 1942-го.

Штауффенберг, надо сказать, лелеял благородный, но несбыточный план: после убийства Гитлера Германия с помощью РОА сбрасывает Сталина и заключает почетный мир с созданным Власовым новым русским правительством. На самом деле даже в случае успеха заговора судьба власовцев все равно была бы печальна. Положим, хоть в это и верится с трудом, державы антигитлеровской коалиции соглашаются иметь дело с новым германским правительством и отказываются от условия безоговорочной капитуляции. Тогда независимая Германия во главе с Беком, Герделером и тем же Штауффенбергом могла бы сохраниться, пусть и не в тех, по сравнению с 1937 годом, границах. Но непременно обязательным условием любого мирного соглашения в любом случае была бы безоговорочная выдача всех руководителей власов-ской Русской освободительной армии. Так что для Власова и его соратников – куда ни кинь, всюду клин.

В таком же незавидном положении находились и некоторые из участников заговора против Гитлера. Взять хотя бы шефа криминальной полиции Артура Небе (ранее, на Восточном фронте, командовал зондеркомандой, осуществлявшей «окончательное решение еврейского вопроса»). Поэтому его и в случае успеха покушения 20 июля ждала бы виселица за преступления против человечества.

Интересно, что как раз 20 июля 1944 года Власова должен был принять Гиммлер. Но из-за покушения эта встреча была отложена и состоялась только 14 сентября. На советском суде в июле 1946-го Жиленков показал:

«…После моей поездки в район Львова и установления связи с представителем Гиммлера д\'Алькеном при посредничестве последнего нам удалось организовать встречу Власова с Гиммлером. Мне было известно, что Гиммлер называл Власова перебежавшей свиньей и дураком. На мою долю выпала роль доказать д\'Алькену, что Власов не свинья и не дурак».

Может быть, рейхсфюрера СС Георгию Николаевичу и удалось убедить в этом, а вот советских неправедных судей – конечно же нет.

Давайте вообразим себе на минуту, что покушение на Сталина, которое будто бы должен был осуществить осенью 1944-го Таврин-Шило, все-таки состоялось, но окончилось, как и покушение Штауффенберга, полной неудачей. Лично я думаю, что никакого покушения на советского вождя немцы в действительности не планировали, но давайте все-таки немного пофантазируем.

Итак, 6 ноября 1944 года майор Таврин проникаете Большой театр на совместное торжественное заседание Московского Совета депутатов трудящихся с партийными и общественными организациями Москвы, посвященное 27-й годовщине Октябрьской революции, и производит выстрел из «панцеркнакке». Да вот промазал. Мина разорвалась в нескольких метрах от Сталина и лишь чуть контузила его. Террорист схвачен подоспевшей охраной. А через несколько часов пришедший в себя Иосиф Виссарионович выступает с обращением к советскому народу по радио:

«Товарищи! Граждане!

Братья и сестры!

Бойцы нашей Армии и Флота!

К вам обращаюсья, друзья мои. Подлые наймиты германского фашизма пытались уничтожить Верховного Главнокомандующего Красной Армии. Вы слышите мой голос. Я жив и почти невредим. Мина, выпущенная вражеской рукой, взорвалась в трех метрах от меня, убив и ранив нескольких моих дорогих сотрудников. Жалкая кучка пигмеев составила заговор, чтобы вместе со мной уничтожить военный и политический штаб советского народа, сделать наших людей рабами немецких фашистов. Но им не удастся повернуть вспять ход истории и украсть у нашего народа победу в Отечественной войне, которая уже близка.

Я остался цел, если не считать нескольких царапин и ушибов. Ничто не помешает мне сдержать клятву, данную над телом великого Ленина, и добиться торжества коммунизма в нашей великой и счастливой стране. Я могу подтвердить эту клятву и сегодня. Я всегда думал только о благе нашего советского народа, которое для меня превыше всего.

В час, когда Красная Армия, навсегда освободив нашу землю от гитлеровской нечисти, с тяжелыми боями приближается к логову фашистского зверя, чтобы водрузить над Берлином Знамя Победы, нашлись ничтожества, попытавшиеся нанести ей удар в спину. Но они жестоко просчитались. И сейчас, мои дорогие соотечественники, я обращаюсь к вам с этой речью. Эти мерзавцы не представляют никого, кроме германской разведки. С нашей доблестной Красной Армией они не имеют ничего общего. Это горстка отщепенцев, которая будет беспощадно уничтожена.

Чтобы обеспечить надежный порядок в тылу, я назначил члена Государственного Комитета Обороны, наркома внутренних дел товарища Берию командующим всеми войсками как НКВД, так и Красной Армии, в тыловых районах и подчинил ему органы военной контрразведки СМЕРШ. Я назначил своего заместителя Маршала Советского Союза товарища Жукова, испытанного боевого командира, командующим 1-м Белорусским фронтом, наступающим на Берлин.

Я убежден: после ликвидации этой ничтожной кучки предателей и заговорщиков мы окончательно создадим в тылу ту атмосферу, которая необходима бойцам на фронте. Совсем недопустимо, когда тысячи и миллионы солдат в окопах жертвуют своей жизнью и здоровьем, – в тылу гнусная шайка бандитов и двурушников мешает этой героической борьбе. Мы рассчитаемся с ними беспощадно, по-большевистски. Я верю, что каждый порядочный и честный офицер и каждый храбрый красноармеец поймут оправданность наших беспощадных мер для сохранения спокойствия на фронте и в тылу.

Какая участь постигла бы Советский Союз в случае, если бы покушение удалось? Я уверен, что народы нашей страны сплотились бы вокруг партии, ее ленинского Центрального Комитета и Советского Правительства и не позволили бы коварному врагу украсть выстраданную нами Победу. Это преступление не смогло бы поколебать морально-политического единства советского общества, закалившегося в пламени войны, не разрушило бы дружбы народов СССР, не уничтожило бы советского патриотизма. Жизнь моя принадлежит народу, и я сегодня счастлив только тем, что могу спокойно продолжать свою работу на благо нашей прекрасной страны.

Долг каждого советского патриота, кем бы он ни был, оказывать решительный отпор преступным, предательским элементам, незамедлительно арестовывать, а при малейшем сопротивлении уничтожать их на месте.

Уже арестованы основные идейные вдохновители заговора – бывший начальник военной контрразведки СМЕРШ Абакумов, бывший заместитель начальника Главного управления формирования Красной Армии Кулик, бывший командующий армией Гордов и еще несколько предателей, направлявших руку покушавшегося – агента германской разведки Таврина, схваченного на месте преступления. Некоторые за рубежом, наверное, будут утверждать, что очищение Красной Армии от шпионов, убийц и вредителей «ослабит» ее боевую мощь, внесет «разложение» в ряды наших славных Вооруженных Сил и даже «поколеблет» сам советский строй. Как может поколебать и разложить Красную Армию и советский строй ликвидация вредных и враждебных элементов? Только уничтожение с корнем троцкистско-бухаринской заразы, расстрел Тухачевского, Якира, Уборевича, Рыкова, Бухарина и других оборотней очистило наш тыл от фашистской «пятой колонны» и позволило нам выстоять и сломать хребет Гитлеру в Отечественной войне. Жалкая кучка шпионов, убийц и вредителей, пресмыкавшихся перед заграницей, проникнутая рабьим чувством низкопоклонства перед каждым иностранным чинушей, готовая пойти к нему в шпионское услужение, – разве кому-нибудь нужна эта банда продажных рабов? Кого она может «разложить»? Они сами давно уже разложились и смердят, словно трупы.

Да здравствует наша победоносная Красная Армия!

Да здравствует наш славный Военно-Морской Флот!

Да здравствует могучий советский народ!

Да здравствует наша великая Родина!

Смерть немецко-фашистским захватчикам и их подлым приспешникам и наймитам!»

Можно предположить, что, поскольку Таврин имел на руках документы офицера СМЕРШ, первое подозрение пало бы на главу военной контрразведки B.C. Абакумова. Руководителя столь мощной спецслужбы, пронизывающей всю Красную Армию, Виктора Семеновича немедленно бы арестовали. Тут же, конечно, выяснилось бы, что удостоверение у Таврина фальшивое, но Абакумова все равно освобождать не стали бы. На самом деле, он был арестован 13 июля 1951 года, но найдись повод – Сталин убрал бы Абакумова и раньше – например, 6 ноября 1944 года. К тому же участие начальника СМЕРШ придало бы мнимому «заговору» столь ценимый органами размах. Точно так же опальный маршал Григорий Иванович Кулик, разжалованный в 1942-м в генерал-майоры, был бы очень подходящим кандидатом на роль заговорщика. Здесь я в своей фантазии тоже не слишком далеко отклонился от истины. Очередь Кулика, его непосредственного начальника командующего Приволжским военным округом генерала Василия Николаевича Гордова (бывший маршал служил у него заместителем) и начальника штаба округа генерала Филиппа Трофимовича Рыбальченко пришла в 1946 году. Их сначала уволили в отставку, а в начале следующего 1947-го года арестовали по обвинению в антисоветской агитации. Поводом послужили записи интимных разговоров генералов между собой и с женами, записанные на пленку людьми министра госбезопасности Абакумова. Вот что, в частности, говорил Кулик Гордову в голодном 1946-м (голодном, естественно, не для генералов) после одного из застолий с обилием крепких напитков:

«Берия – это еще тот фрукт. Вот погодите, станет он вместо Сталина, а это будет точно, поплачем все вместе… Это пока цветочки. Рыков не ошибался, когда говорил, что через 10—15 лет Советская власть станет такой жестокой, что царские порядки побледнеют…

Колхозы как система хозяйствования на земле нерентабельны. Потому-то рабочие и крестьяне голодают, тогда как члены Советского правительства живут как помещики…»

Думается, в бывшем маршале взбродила старая эсеровская закваска: Григорий Иванович был членом партии социалистов-революционеров с 1913 по октябрь 1917 года. Да и жила память о бедняцкой семье, в которой он родился и вырос.

Гордова тоже возмущала беспросветная советская нищета: «Нашему крестьянину сегодня что надо? Раз в год в бане с мылом помыться да зажечь керосиновую лампу. При царе не было столько разных министерств по топливу, а деревня имела керосин. От кого? От одного Нобеля… За год мы не смогли после войны сделать то, что та же Чехословакия – за три месяца. Депутатам на рты замки из благ понавесили, вот мы и молчим на сессиях. Попробуй покритикуй правительство…»

Рыбальченко вторил друзьям: «А-а, что там говорить, у нас в стране управляющих больше, чем работающих. Совсем по пословице: один с сошкой, а семеро с ложкой».

Адъютанту же маршала Жукова генерал-лейтенанту Василию Григорьевичу Терентьеву Гордов говорил и вовсе крамольные слова: «Правительству плевать на народ и смерть миллионов, оно занято самообеспечением».

И с женой Василий Николаевич делился сокровенными мыслями после унизительной отставки:

– Я хочу умереть. Чтобы ни тебе, ни кому не быть в тягость.

– Ты не умирать должен, а добиваться своего и мстить этим подлецам. – Супруга, Татьяна Владимировна, в новогоднюю ночь 1947-го была настроена решительно.

– Ни тебе, ни мне это невыгодно, – возразил Василий Николаевич.

– Выгодно, – не унималась жена, не подозревавшая, что в их спальне коллеги Серго Берии давно уже установили микрофоны. – Мы не знаем, что будет через год. Может быть, то, что делается, все к лучшему.

– Тебе невыгодно, чтобы ты была со мной, – трезво рассудил Гордов, видно, уже предчувствуя, что гулять на свободе осталось недолго.

– Что ты обо мне беспокоишься? – возмутилась Татьяна Владимировна. – Эх, Василий, слабый ты человек!

– Я очень много думаю, – признался генерал, – что мне делать сейчас. Вот когда все эти неурядицы кончатся, что мне делать? Ты знаешь, что меня переворачивает? То, что я перестал быть владыкой… – В своем округе Василий Николаевич ощущал себя и царем, и богом, а не только воинским начальником. А тут – перспектива жизни на одну только, пусть и немалую, генеральскую пенсию, без былого почета и уважения, забытым сослуживцами, покинутым друзьями, опальным генералом! Было от чего прийти в отчаянье.

– Я знаю. Плюнь ты на это дело! Лишь бы Сталин тебя принял, – попробовала утешить его супруга.

Но от таких утешений Гордов распалился еще больше и окончательно избавился от иллюзий насчет «доброго Сталина» и «лихих бояр», его окружающих:

– Угу. А с другой стороны, он все погубил.

– Может быть, то, что произошло, даже к лучшему, – философски заметила Татьяна Владимировна.

Но Василий Николаевич, видно, уже в глубине души чувствовал, что лучшего не дождется, и напоследок резал правду-матку:

– А почему я должен идти к Сталину и унижаться перед («далее следуют непечатные выражения в адрес т. Сталина», отметили чекисты, деликатно не решаясь доверить бумаге ту хулу, что возвел генерал на генералиссимуса. – Б. С.)…

– Я уверена, что он просидит еще только год, – высказала совсем уж крамольную мысль жена. При желании эти слова легко можно было истолковать как умысел на теракт или как участие в заговоре с целью подготовить государственный переворот.

– Я говорю, – продолжал Гордов, – каким он был… (тут опять непечатные слова об Иосифе Виссарионовиче. – Б. С.), когда вызвал меня для назначения… (снова матерные ругательства. – Б. С.), плачет, сидит жалкий такой (речь шла о назначении Гордова командующим Сталинградским фронтом в момент, когда дивизии Паулюса рвались к городу. – Б. С.). И пойду я к нему теперь? Что – я должен пойти и унизиться до предела, сказать: «Виноват во всем, я предан вам до мозга костей», когда это неправда? Я же видеть его не могу, дышать с ним одним воздухом не могу! Это… (опять матерится. – Б. С.) которая разорила все. Ну как же так?! А ты меня толкаешь, говоришь, иди к Сталину. А чего я пойду? Чтобы сказать ему, что я сморчок перед тобой? Что я хочу служить твоему подлому делу, да?…

– Атогда чего же ты переживаешь? – удивилась супруга.

– Ну да, сказать, что хочу служить твоему делу? Для этого ты меня посылаешь? Не могу я, не могу. Значит, я должен себя кончить политически… Что сделал этот человек – разорил Россию, ведь России больше нет. А я никогда ничего не воровал. Я бесчестным не могу быть. Ты все время говоришь: иди к Сталину. Значит, пойти к нему и сказать: «Виноват, ошибся, я буду честно вам служить, преданно». Кому? Подлости буду честно служить, дикости? Инквизиция сплошная, люди же просто гибнут! Эх, если бы ты знала что-нибудь!

– Тогда не надо так переживать, – пыталась успокоить разнервничавшегося мужа Татьяна Владимировна. Но остановить Василия Николаевича уже не было никакой возможности.

– Что меня погубило, – признался опальный генерал, – то, что меня избрали депутатом. Вот в чем моя погибель, – пророчески добавил Василий Николаевич. – Я поехал по районам, и когда все увидел, все это страшное, – тут я совершенно переродился. Не мог я смотреть на это. Отсюда у меня пошли настроения, мышления (очевидно, размышления. – Б. С.), я стал их высказывать тебе, еще кое-кому, и это пошло как платформа. Я сейчас говорю, у меня такие убеждения, что, если сегодня снимут колхозы, завтра будет порядок, будет рынок, будет все. Дайте людям жить, они имеют право на жизнь, они завоевали себе жизнь, отстаивали ее!

На этот патриотический порыв Татьяна Владимировна ответила словами, которые одинаково точно характеризуют настроения в стране как сразу после Второй мировой войны, так и на исходе 20-го столетия:

– Сейчас никто не стремится к тому, чтобы принести какую-нибудь пользу обществу. Сейчас не для этого живут, а только для того, чтобы заработать кусок хлеба. Неинтересно сейчас жить для общества…

– Нет, это должно кончиться, конечно, – с неизбывным русским оптимизмом подытожил невеселый разговор Гордов. – Мне кажется, что, если бы Жукова еще годика на два оставили на месте (в июне 1946-го попал в опалу, смещен с поста главкома Сухопутных войск и отправлен командовать второстепенным Одесским военным округом. – Б. С.), он сделал бы по-другому…

В одном из разговоров Рыбальченко заявил Гордову: «Я все-таки думаю, что не пройдет и десятка лет, как нам набьют морду. Ох и будет! Если вообще что-нибудь уцелеет (он ошибся только в сроках: Советский Союз развалился не в середине 1950-х, а в начале 1990-х. – Б. С.)… Как наш престиж падает, жутко просто! Даже такие, как венгры, чехи, и то ни разу не сказали, что мы вас поддерживаем. За Советским Союзом никто не пойдет…»

В принципе, разговоры опальных генералов можно рассматривать как своего рода пародию на антигитлеровский заговор 20 июля: в отличие от германских заговорщиков у Кулика, Гордова и Рыбальченко дальше разговоров дело не пошло, да и не могло пойти. На следствии Кулик на одном из последних допросов заявил: «Прошу мне верить, что никаких практических мер по террору против членов Советского правительства при мне не обсуждалось». Да и как, спрашивается, даже в бытность свою на командных постах в Приволжском военном округе, три генерала могли на деле подготовить и осуществить террористический акт против не то что Сталина – Молотова или Маленкова? О каком военном перевороте могли они помышлять, сидя в Куйбышеве, за сотни километров от Москвы? Но Сталин за разговоры карал также строго, как и за конкретные дела. Генералиссимус хотел приструнить победителей Германии и Японии, покорителей Берлина и Вены, Праги и Будапешта.

На суде, состоявшемся 24 августа 1950 года, Кулик признал свою вину в том, что критиковал сталинскую стратегию ведения войны: «…Когда я был в Германии по подготовке боевой операции, ко мне приехал Жуков, который после осмотра позиций пригласил к себе обедать. Во время обеда завязался разговор о методах ведения войны, и Тимошенко вновь начал разыгрывать меня, высказав при этом, что всех нас, стариков, отстранили от командования и в ход пошла молодежь. Что война сейчас идет не качеством, а количеством (будто Тимошенко, Кулик и Жуков воевали качеством! – Б. С.). Я с этим высказыванием Тимошенко соглашался, разделял его высказывания, принимал участие в критике обиженных лиц руководства Главного Командования».

Председательствовавший на процессе В. В. Ульрих зачитал Григорию Ивановичу показания Гордова: «В беседах с Рыбальченко и Куликом, которые были более близки ко мне, высказывал угрозу по адресу руководителей ВКП (б) и правительства. При этом я неоднократно называл руководителей ВКП (б) и правительства правящей кликой и кучкой тиранов и обвинял их в том, что они ради личного обогащения якобы разграбили страну и сделали ее нищей… Разделяя мои вражеские настроения, Рыбальченко и Кулик также злобно клеветали на правительство и, обвиняя его в неспособности руководить страной, договорились до того, что такое правительство необходимо свергнуть…»

И бывший маршал вынужден был признать: «Был случай, когда Гордов вышел из госпиталя и зашел вместе с Рыбальченко ко мне на квартиру, у нас возник разговор, и Гордов сказал: «Черт знает, довели страну до нищего состояния». Затем, когда был болен Сталин, Гордов высказался так, что существует какая-то правительственная кучка тиранов. При мне о Сталине и о свержении Советского правительства Гордов и Рыбальченко никогда не говорили, так как они знали, чтоя был близок к Сталину, и они боялись меня. Возможно, это они говорили вдвоем, без моего присутствия… Да, Гордов и Рыбальченко – антисоветские люди, с которыми я вел антисоветские разговоры, чего раньше не замечал и осознал это только в тюрьме».

В последнем слове Кулик просил о снисхождении: «Я был озлоблен против Советского правительства и партии, чего не мог пережить, как большевик, и это меня привело на скамью подсудимых. Я допускал антисоветские высказывания, в чем каюсь, но прошу меня понять, что я в душе не враг, что я случайно попал в это болото, которое меня затянуло, и я не мог выбраться из него. Я оказался политически близоруким и не сообщил своевременно о действиях Гордова и Рыбальченко».

Сталин Кулика не пощадил. 25 августа 1950 года его расстреляли. В тот же день судили Гордова и Рыбальченко. Они признали свою вину, но жизнь все равно не спасли. Василий Николаевич на закрытом заседании Военной Коллегии Верховного Суда согласился, что вел «нездоровые разговоры о коллективизации и во время одного такого разговора допустил выпад против Сталина», но уверял, что не является ни врагом, ни контрреволюционером и горячо любит свою Родину.

Германские заговорщики 20 июля в большинстве своем на суде пощады не просили, да и понимали неизбежность смертных приговоров. Они утверждали, что в устранении Гитлера видели единственный путь для спасения Германии. Советские генералы-псевдозаговорщики не стали на процессах отстаивать свои антисталинские взгляды. Здесь сыграли роль сразу несколько обстоятельств. Немецкие генералы и политики держали ответ за неудавшееся покушение на фюрера и реальный заговор с целью захвата власти. Гордова, Кулика и Рыбальченко судили за одни только разговоры. Они уже несколько лет провели в тюрьме и надеялись, что высшей меры наказания к ним применять не будут. Сказалась и разная ментальность германских аристократов, составлявших костяк заговора 20 июля, и советских выдвиженцев из рабоче-крестьянской среды. Штауффенберг, Бек и их соратники рассчитывали после убийства Гитлера ликвидировать нацистский режим и вернуться к демократии Веймарской республики. Кулик, Гордов и Рыбальченко дальше мыслей об улучшении советской власти и замены Сталина кем-либо более терпимым и менее жестоким не шли. Кулик, например, показал на суде: «… Мы обсуждали, если что-либо случится со Сталиным, то кто его может заменить? Я сказал, что может заменить его Молотов, но он тоже уже стар, а Гордов или Рыбальченко сказал, что его лучше может заменить Вознесенский».

Устранить же Сталина мнимые заговорщики имели еще меньше возможностей, чем агенты германских или японских спецслужб.

Были ли у Сталина планы покушения на Гитлера, а у Гитлера – планы устранения Сталина и других членов «Большой тройки»? Собиралась ли японская разведка с помощью бывшего комиссара госбезопасности Люшкова уничтожить советского лидера? Боюсь, что сегодня на все эти вопросы придется дать скорее отрицательный, чем положительный ответ.

Как же повлияли шпионские страсти военного времени на исход войны? Думаю, что почти никак. Порой немецкие агенты сообщали действительно ценные сведения стратегического значения, но вот использование их определялось общей стратегической концепцией и видением войны самим Гитлером и ближайшими к нему генералами. И главные решения по проведению основных военных операций принимались обыкновенно независимо от наличия тех или иных агентурных донесений.

Хотя после окончания войны прошло уже более полувека, подготовка спецслужбами покушений на Сталина и Гитлера, действия немецкой разведки в советском тылу и советской разведки на территории Рейха и на оккупированных территориях остаются одним из наиболее темных вопросов истории. Белых пятен, как смогли убедиться читатели, здесь гораздо больше, чем твердо установленных фактов, когда мы можем уверенно сказать: было так, а не иначе. Ведь нам приходится опираться главным образом на воспоминания бывших сотрудников спецслужб и на документы, публикуемые теми же спецслужбами. Здесь правда всегда причудливо переплетается с вымыслом, благодаря чему всегда остается несколько возможных версий одного и того же события, биографии того или иного знаменитого агента. Поэтому о разведке и несостоявшихся покушениях на великих мира сего, особенно когда временная дистанция с прошлым составляет лишь несколько десятилетий, чаще писали и будут писать повести и романы, а не исторические исследования. Моя же книга, для которой я старался не только брать твердо установленные факты, но и анализировать все существующие версии и гипотезы, завершена. В конце пути вопросов осталось не меньше, чем было вначале. Но иначе и не может быть до тех пор, пока не будут открыты для независимых исследователей архивы советских, германских и японских спецслужб эпохи Второй мировой войны. Наверное, этого придется ждать еще не одно десятилетие. Так что оставим окончательный ответ на все вопросы историкам XXI века.

ИЗБРАННАЯ БИБЛИОГРАФИЯ

Андреев Д. Л. Собрание сочинений в 3 т. (Т. 3 – в 2 кн.). М.: Московский рабочий; Присцельс; Урания, 1993—1997.

Беляев В. Генерал – почетный гражданин города. Заметка о генерал-майоре И. М. Шепетове» // Красная звезда, 1967, 22 июня.

Бережков В. М. Как я стал переводчиком Сталина. М.: ДЭМ, 1993.

Берия С. Л. Мой отец – Лаврентий Берия. М.: Современник, 1994.

Бобренев В. А., Рязанцев В. Б. Палачи и жертвы. М.: Воениздат, 1993.

Гелен Р. Служба/ Пер. с нем. М.: Терра, 1997.

Герои Советского Союза: Краткий биографический словарь. Т. 1—2. М.: Воениздат, 1988.

Гладков Т. К. С места покушения скрылся… М.: Гея, 1998.

Глантц (Глэнц)Д. М. Операция «Марс» (ноябрь – декабрь 1942 г.) – Пер. с англ. // Вопросы истории, 1997. № 8.

Дайнес В. О. В. К. Блюхер: Страницы жизни. М.: Знание, 1990.

Дневник Мартина Бормана// Военные архивы России. Вып. 1.М., 1993.

Доброволец, Берлин, 1944, 23 июля.

Зенькович Н. А. Маршалы и генсеки. Смоленск: Русич, 1997.

Зенькович Н. А. Покушения и инсценировки: От Ленина до Ельцина. М.: Олма-Пресс, 1998.

Катунцев В., Коц И. Инцидент: Подоплека хасанских событий // Родина, 1991, № 6-7.

Клюге К. Соль земли. М.: Искусство, 1992.

Колесник А. Д. Генерал Власов: предательили герой? М.: Те-хинвест, 1991.

Колесник А. Д. РОА – власовская армия. Судебное дело А. А. Власова. Харьков: Простор, 1990.

Конин Г. К. Так начиналась легенда. Кудымкар, 1995.

Коровин В. В. Поединок с абвером // Военно-исторический журнал, 1995, №1.

Кузнец Ю. Л. «Длинный прыжок» – в никуда: Как был сорван заговор против «Большой тройки» в Тегеране. М.:Финансы и статистика, 1996.

Медведев Д. Я. Сильные духом. М.: Воениздат, 1951.

МурановА. К, Звягинцев В. Е. Досье на маршала: Из истории закрытых судебных процессов. М.: Андреевский фпаг, 1996.

ПапчинскийА А., Тумшис М. А. «Я счастлив, что принадлежу к числу работников карательных органов» или Истинные причины побега чекиста Люшкова за кордон. Новый часовой, 1998. № 6-7.

Переписка Председателя Совета Министров СССР с Президентами США и Премьер-Министрами Великобритании во время Великой Отечественной войны 1941—1945 гг. Т. 1—2. М.: Политиздат, 1957.

Раззаков Ф. И. Век террора: Хроника покушений. М.: ЭКСМО, 1997.

Садовский Б. А. Лебединые клики. М.: Советский писатель, 1990.

Сентябрь сорок четвертого: Отклики читателей// М.: Смена, 1972. №8.

Скорцени О. Секретные задания РСХА/ Пер. с нем. // Короли диверсий. М.: Прибой, 1997.

Собственноручные показания начальника личной охраны А. Гитлера Ганса Ратгенхубера// Военные архивы России. Вып. 1. М., 1993.

Соколов Б. В. Правда о Великой Отечественной войне: Сборник статей. СПб.: Алетейя, 1998.

Соколов Б. В. Цена победы (Великая Отечественная: Неизвестное об известном). М.: Московский рабочий, 1991.

СоловьевА. К. Волки гибнут в капканах. М.: Воениздат, 1976.

СоловьевА. А. Сентябрь сорок четвертого//М.: Смена, 1971. №18-19.

Сталин И. В. Вопросы ленинизма. 11-е изд. М.: Госполит-издат, 1939.

Сталин И. В. О Великой Отечественной войне Советского Союза. 5-е изд. М.: Воениздат, 1949.

Сталинское Политбюро в ЗО-е годы: Сборник документов. М.:АИРО-ХХ, 1995.

Струтинский Н. В. Во имя Родины // Байкал, Улан-Удэ, 1972, №6; 1973, №1-2.

Струтинский Н. В. Подвиг. 2-е изд. Львов: Каменяр, 1965.

СудоплатовА. Я. Тайная жизнь генерала Судоплатова: Правда и вымыслы о моем отце. Т. 1—2. М.: Олма-пресс, 1998.

Судоплатов П. А. Спецоперации: Лубянка и Кремль 1930 – 1950 годы. М: Олма-Пресс, 1997.

Тегеранская конференция руководителей трех союзных держав – СССР, США и Великобритании. 28 ноября – 1 декабря 1943 г.: Сборник документов. М.: Политиздат, 1984.

Треппер Л. Большая игра: Воспоминания советского разведчика/ Пер. с франц. М.: Политиздат, 1990.

Убить Сталина // Служба Безопасности: Новости разведки и контрразведки, М., 1993. № 3. (Эта публикация посвящена делу П. Н. Таврина.)

Фрелих С. Генерал Власов. Русские и немцы между Гитлером и Сталиным / Пер. с нем. Теналфи, 1990.

Хияма Е. Японские планы покушения на Сталина // Проблемы Дальнего Востока, 1990.№№ 3, 4, 5; 1991. №№3, 5, 6, 7.

Хлевнюк О. В. Политбюро: Механизмы политической власти в 1930-е годы. М.: РОССПЭН, 1996.

Черчилль У. Вторая мировая война/ Пер. с англ. Т. 1—6. М.: Терра, 1997.

Шелленберг В. Мемуары/Пер, с нем. М.: Прометей, 1991.

Bryant A. The Turn of the Tide. A History of War Years. Based on the Diaries of the Field-Marshal Lord Alan Brooke, Chief of the Imperial General Staff. N. Y., 1957.

Cookridge E. H. Gehlen Spy ofthe Century. L. etc, 1971; 2nd Ed.: N.Y.: Random House, 1972.

CoaxA. D.The Lesser of Two Hells: NKVD General G. S. Lyushkov\'s Defection to Japan, 1938—1945//The Journal of Slavic Military Studies, L, Vol. 11, # 3, September 1998; #4, December 1998.

Erickson J. The Road to Berlin. L.: Weidenfeld and Nicolson, 1983.

Erickson J. The Road to Stalingrad. L: Weidenfeld and Nicolson, 1983 (1st Ed. – 1975).

The Foreign Office and the Kremlin. British Documentson Anglo-Soviet Relations 1941—1945. Cambridge Univ. Press etc, 1984.

Glantz D. Л/.Zhukov\'s Greatest Defeat: The Red Army\'s Epic Disaster in Operation Mars, 1942. Lawrence, Kansas: University Press of Kansas, 1999.

Kahn D. Hitler\'s Spies: Gennan Military Intelligence in World War II, L: Hodder Stoughton, 1978.

Lucas J. War on the Eastern Front 1941—1945: The German Soldierin Russia. N. Y.: Bonanza Books, 1982.

MaslovA. A. Fallen Soviet Generals: Soviet General Officers Killed in Battle. Translated from Russian. L: Frank Cass, 1998.

Shellenberg W.The Labyrinth. N. Y.: Harper Brothers, 1956.

Whiting Ch. Gehlen: Germany \'s Master Spy. N. Y.: Ballantine Books, 1972.

ФОТОАРХИВ